Яд желаний

Аня Белько открыла дверь и вышла в плохо освещенный коридор.

— Подожди… — Он взял ее за руку, чуть выше запястья, потом перехватил и вторую. Он держал ее властно и в то же время нежно, а затем вдруг страстно прижал к стене коридора. Поцеловал ее покорно закрытые глаза, золотистые, пахнущие цветами волосы, сокровенное место на шее, где бешено билась какая-то жилка, но когда добрался до стиснутых губ, она рывком отвернулась, выскользнула и почти побежала по коридору.

— Не нужно меня провожать!

Андрей Савицкий пожал плечами и пошел за ней следом. Он знал, что сейчас не время ее слушать.

— Игорь, ты дома?

— Дома.

— Я к тебе заеду.

Этого только не хватало! Устал как собака, еле доплелся домой… Уже собирался лечь спать. Что-то случилось? Точно! У Машки был какой-то странный голос… Сонливость у Лысенко как рукой сняло. Ну конечно, что-то стряслось, иначе Машка не позвонила бы ему в одиннадцатом часу. Может, перезвонить ей? Спросить все-таки, отчего такая спешка? К чему ночное свидание, да еще и переться к нему через весь город… Он быстро набрал домашний Камышевых и долго слушал длинные гудки. Значит, Машка уже выехала, а Вадима нет дома. Та-а-ак… Попробуем мыслить логически… Если Вадима нет дома, то он либо на работе, либо… На работе быть уже слишком поздно, выходит, что… О черт! Неужели Вадька Камышев завел любовницу, и Машка по этому поводу, вся в слезах и соплях, мчится к нему, чтобы выплакать обиду на широкой груди друга? На мобильный ей позвонить, что ли? Но мобильный оказался недоступен — не иначе Камышева спустилась в метро…

— Вась, ты чего?

Здоровенный полосатый котяра, которого почти год назад капитан принес с рынка облезлым заморышем, вонзил когти в капитанские джинсы и стал ритмично впускать и выпускать их.

— Ты чего, совсем одурел?! Жрать хочешь?

Игорь Лысенко подхватил кота под ореховый живот и понес в кухню. Корм, который он щедрой рукой насыпал в мисочку, был почти не тронут. Рядом стояла вода.

— Молока хочешь?

После того, как у него завелся кот, капитан стал заметно дисциплинированнее: приходил ночевать домой и не забывал покупать продукты, в частности молоко. Он достал пакет, плеснул в блюдце молока и подпихнул Ваську в нужном направлении. Кот понюхал, но пить не стал, а вместо этого бесшумно вознесся на подоконник и жадно потянул носом воздух улицы, струящийся из форточки. Потом изогнулся, потерся о раму и вдруг заорал диким голосом.

— Все. Доигрались.

Лысенко мрачно снял кота с подоконника и захлопнул фрамугу. Васька вывернулся из его рук и снова взлетел на подоконник. Посмотрел на закрытое окно и требовательно сказал басом:

— М-м-а-а-у!!!

Только этого не хватало! Говорила же ему Машка, что кота нужно кастрировать, иначе… Кстати, она же должна приехать! Кот орет, в доме бардак… Позвонить ей опять, что ли? Он торопливо потыкал пальцем в кнопки и снова прослушал информацию, что абонент вышел из сети и временно, блин, недоступен! Наверное, уже подъезжает… И что теперь делать? Конечно, Машка своя в доску, но…

Он ринулся в комнату, схватил то, что первым бросилось в глаза, — неубранную постель, и комом запихнул все в бельевой ящик. Стаканы, чашки и тарелки, которые постоянно с кухни перекочевывали в комнату, также не украшали интерьер, особенно те, в которых на чайных пакетиках появилась густая поросль мохнатой плесени. В его отсутствие Васька обожал рвать газеты на мелкие кусочки, и обычно капитан ему в этом не препятствовал — должны же быть у животного хоть какие-то недостатки? К тому же мышей у них не водилось и Ваську нужно было чем-то занять. Сейчас результаты кошачьего хобби были разбросаны по всей квартире — завтра должно было наступить воскресенье, и по плану он все равно собирался пылесосить… Собирать этот мелкий сор было уже поздно, но выглядеть в Машкиных глазах эдаким погрязшим в мусоре засранцем тоже не хотелось. Ну чего она удумала, на ночь глядя, в самом деле? Не могла до завтра подождать, что ли? Он бы и прибрался, и приготовил что-нибудь. А теперь…

Капитан рысью перебежал в кухню — там было почище. Сгрузил в мойку чашки, выбросил в ведро пенициллиновые кущи. Васькино конфетти валялось и здесь, и он схватил веник и быстренько загнал бумажки в угол. Потом плеснул на губку мыла и принялся перемывать посуду. Это занятие всегда его успокаивало. И сейчас оно подействовало на него замечательным образом. Мысли прочистились, и он даже повеселел. И чего, собственно, он переполошился? Это же Машка! Что она, бумажек на полу и немытой посуды не видела? Да они друг друга сто лет знают! Ну подумаешь, небольшой бардак. Да у всех в доме перед выходными бардак. К тому же она не санитарный инспектор, чтобы делать ему замечания. В конце концов, он не приглашал ее к себе на ночь глядя, она сама вдруг решила… Да, наверное, что-то у Махи с Вадькой, не иначе!..

Резкий звонок в дверь прервал его размышления. Не домыв последние две чашки, он пошел открывать. Распахнув дверь и придержав ногой кота, стремящегося любой ценой вырваться на свободу, он оторопел. На пороге стояли Машка и… Ритка. Меньше всего он жаждал сейчас видеть следователя Сорокину. Видимо, она тоже была не в восторге от встречи, потому как выражение лица у нее было сумрачным. К тому же она почему-то избегала смотреть ему в глаза.

— Ну, чего? — недовольно спросила Камышева, вдвигая капитана мощной грудью с порога в квартиру. — Чего ты так смотришь? Впускаешь нас или нет?

Растерялся не только капитан — кот тоже забыл, что нужно воспользоваться открытой дверью и ринуться вниз по лестнице, к выходу во двор, откуда доносились соблазнительные запахи и звуки.

— А ты давай, тоже двигай, а то хвост придавят. — Камышева шлепнула кота по морде мокрым зонтом и, перетащив через порог тяжелую хозяйственную сумку, брякнула ее на пол. В сумке подозрительно зазвенело.

— Заходи, — велела она все еще стоящей по ту сторону двери хмурой Сорокиной.

Такого замечательного воскресенья у нее не было уже давно. Чтобы никуда не нужно было бежать, чтобы не трезвонил телефон, чтобы Тима не вызвали на срочную операцию или дежурство, которое почему-то всегда выпадало на ее практически единственный выходной…

Она тихонько выбралась из постели и встала под тугие струи душа. Принимать контрастный душ для утренней бодрости ее научила Наталья. А что, если сегодня пойти вместе с Тимом в гости к Наталье? Идея показалась ей роскошной, но потом она вспомнила, что Натальи нет в городе. Наталья вообще носилась по всему миру, как будто это был и не мир вовсе, а так, собственный огород…

— Кать, ты скоро? Я кофе сварил…

Оказывается, пока она здесь раздумывала, Тим тоже проснулся. И успел сварить кофе. Катя в который раз удивилась расторопности любимого человека, быстро растерлась полотенцем, накинула нарядный атласный халат, купить который заставила ее все та же Наталья, и розовощекая, с сияющими глазами появилась в кухне.

У него были большие, осторожные и умелые руки, настоящие руки хирурга, сейчас занимающиеся тем, что удерживали над огнем джезву с кофе. Он пристально следил за поднимающейся ароматной пористой пеной и в то же время успевал заметить все: и ее хорошее настроение, и новый наряд, и влажные волосы, заколотые ею на затылке, который он так любил целовать… Он был выше Кати на полголовы, у него были очень темные глаза и почти черные, с неуловимым каштановым оттенком волосы. Звали его Тимур Отарович Тодрия, отец у него был грузин, а мать — украинка. Катю привезли на «скорой» во время его дежурства, и он говорил, что если бы знал, как все обернется, то никогда не смог бы копаться в ее голове… Он вообще частенько не понимал, что творится в Катиной голове, отчего она вдруг подозревает совершенно нормальных с виду людей в совершенно нечеловеческих, страшных преступлениях…

Впрочем, у Тимура Тодрия была совсем другая работа. Будучи нейрохирургом, он должен был спасать, вытаскивать с того света кого бы то ни было. И в силу специфики своей профессии на кого он только не насмотрелся! В самом начале, когда он только пришел в ординатуру, бандиты всех мастей и статуса попадáли в их отделение пачками. Так, в отделении, где он проходил практику, застрелили одного авторитета, уже идущего на поправку. Говорят, хирургу давали большие деньги, чтобы операция закончилась с другим результатом. Однако уважаемый доктор не согласился, чем изрядно попортил и себе, и близким нервы. Да и пациент в конце концов все равно умер. Пришла милая девушка с букетом, а через пятнадцать минут после ее ухода не подозревающий ничего дурного охранник обнаружил босса с аккуратной дырочкой посреди лба…

— Тим, а что мы сегодня будем делать?

Он осторожно перелил кофе в ее чашку.

— У меня были планы на сегодняшний день. Очень некстати этот дождь…

Катя с сожалением выглянула в окно. Ну почему дождь идет всегда исключительно по воскресеньям? Да еще весной, когда так хочется выбраться куда-нибудь на солнышко?

— У тебя в холодильнике лежит какой-то пакет и записка, — сказал Тим. — На всякий случай я сделал тебе к кофе бутерброд, — добавил он.

Катя посмотрела на бутерброд. Он выглядел чрезвычайно аппетитно. На поджаренном кусочке хлеба две шпротины, прикрытые прозрачным кружочком свежего огурца. По краю бутерброда шла художественная загогулина из майонеза, а поверх всего — источающая аромат веточка укропа. Это произведение хотелось съесть сейчас же и без остатка.

— Еще я сварил тебе два яйца. Всмятку.

Катя закрыла глаза и чуть не застонала. Бутерброд, два яйца… Проблема была в том, что она катастрофически набирала вес. В прошлом году, после больницы и отдыха на море, она весила почти на десять килограмм меньше. Конечно, то, что с ней случилось, когда ее пытались убить и она попала на операционный стол с тяжелейшей травмой головы, было ужасно. Однако все это прошло, забылось. Она была молода, здорова и быстро восстановилась. Сегодня она жалела лишь о том, что так же скоро прибавлялся утраченный ею вес. Почему-то Катя считала себя толстой — отчасти виной тому было общество, которое возвело в культ худышек, культивируя в огромном числе женщин комплекс неполноценности. Вот и Кате непременно хотелось быть худой, и не просто худой, а такой же совершенной, как фотомодели на обложках журналов. Однако заниматься фитнесом, пилатесом или просто ходить в тренажерный зал у нее не было ни сил, ни возможности. Ее работа частенько не оставляла времени даже на отдых и сон, не говоря уже о таких безусловно полезных, но отнимающих кучу времени вещах, как бассейн или утренняя пробежка. Частенько по утрам она с трудом заставляла себя проснуться. Тим был ее лечащим врачом, и замашки лечащего врача по отношению к ней не всегда нравились Кате. Вот как, например, этим утром. Кофе, бутерброд, забота Тима — это, конечно, замечательно. Но два яйца всмятку — явно лишнее. На сегодня она почти приобрела те самые формы, с которыми попала когда-то к Тиму на операционный стол и от которых так жаждала избавиться. Вся ее фигура округлилась, и от той появившейся после болезни подростковой угловатости, которой она так гордилась год назад, не осталось и следа. Потихоньку, понемногу она набирала вес. Постоянно обещала себе сесть на диету, но этому все время что-то мешало. То брала на работу кефир, а Лысенко приносил коробку конфет и кулек пряников, и ей, как единственной даме отдела, приходилось съедать конфету за конфетой, потому как Игореша недреманным оком следил, чтобы Катерине досталось не меньше других. Потом сесть на диету мешали то критические дни, когда шоколадки хотелось ну просто до помрачения рассудка, то дни рождения друзей… А сегодня, когда она в очередной раз посмотрела на себя в зеркало и решила — все, хватит, ничего не буду есть! — Тим приготовил ей такой аппетитный бутерброд, в котором наверняка куча калорий. Да еще в придачу яйца всмятку. Может быть, дело в том, что для Тима, как для врача, худой, бледный и больной суть одно и то же? И он стремится довести ее до цветущего вида выздоровевшего пациента, выписавшегося наконец из отделения по откорму дистрофиков? А может, в нем срабатывает еще какой-то неведомый Кате инстинкт?

Она не стала ничего говорить — Тим все равно не принимал ее возражений. По воспитанию и обращению с женщинами он до кончиков ногтей был восточным деспотом и властелином — возражений не терпел никаких. Особенно тогда, когда считал, что прав. Поэтому она со вздохом уселась за стол и откусила от бутерброда.

Конечно, он был прав. Когда около года назад эту женщину, которая сейчас так подозрительно смотрит на два сваренных им собственноручно яйца, привезли с сиреной и положили на операционной стол — холодную, мраморно-белую, с мокрыми развившимися волосами, но все равно ослепительно прекрасную, — она походила на неосторожно пойманную русалку. Русалку, волосы которой, безжалостно обритые в операционной, он не позволил выбросить в мусорную корзину и унес с собой — потому что они были живые, они были частью ее. Он никогда не рассказывал ей, как боялся, что не вытащит ее, не сможет, не сумеет, не хватит профессионализма или просто везения. Или что-нибудь после операции пойдет не так — мозг, он ведь непредсказуем… Зачем ей об этом знать? Он просто делал все, что мог, и надеялся, и ждал… День, когда она пришла наконец в себя, стал настоящим праздником. Но для него оказалось неприятным открытием, что у нее совсем не женская работа, — и это при такой яркой внешности… Она могла быть кем угодно — но оказалась сыщиком, опером; к тому же ей самой нравилась эта работа. И с этим он уже ничего не мог поделать. Не стоило и заикаться о том, что Кате нужно сменить нервную и отбирающую много физических сил службу в убойном отделе на что-нибудь более спокойное, если он не хочет ее потерять. А он совсем не хочет этого, напротив…

Как Тим на нее смотрит! От его пристального взгляда у Кати зарозовели щеки. Ну что ж, сейчас на нее действительно приятно посмотреть, хотя сама она мало что для этого сделала. Положительные изменения в Катиной внешности — заслуга ее подруги Натальи. Попав один раз в цепкие Натальины руки, Катя и сама не заметила, как быстро переняла азы ухода за собственной внешностью. Впрочем, подруга до сих пор весьма придирчиво наблюдает за ней, не позволяя расслабляться. Несмотря ни на какую работу, женщина, в Натальином представлении, всегда должна выглядеть безупречно. Маникюр, педикюр, красивая прическа… Мастер-стилист, коим Наталья являлась по профессии, ревниво следила за всем этим, и, когда у Кати не было времени и сил добраться до косметического салона, она являлась как грозный ангел и сама отвозила ее туда. Впрочем, с маникюром Катя вполне научилась справляться и дома. Накладные ногти ей не нравились, да и на работе они были ни к чему, так что она обходилась обыкновенным лаком. Она отправила в рот остатки бутерброда и украдкой посмотрела на собственные руки. Лак еще не облупился, но вид у него уже несвежий. Пожалуй, раз на улице идет дождь, она сможет выкроить полчаса и заняться руками…

— Может, к моим на дачу съездим?

Она как раз надкусила яйцо под недремлющим оком Тима и от неожиданного предложения поперхнулась, надолго закашлявшись. Так кашлять было совсем не обязательно, но это послужило хорошим прикрытием: Катя лихорадочно размышляла, зачем Тим хочет отвезти ее к своим на дачу? Да еще в дождь? Собирать ягоды и помогать в саду в такую погоду невозможно, а сидеть на веранде под изучающими взглядами семейства Тодрия ей совсем не улыбалось. Не то чтобы они встречали ее неприветливо, но…

И мать, и отец, и брат Тима были врачами. Врачом был и дед — знаменитый хирург. Была ли представителем медицинской профессии также и бабка, семейная история умалчивала. Однако и без уходящих вдаль поколений картина была настолько полной, что Катя со своим сомнительным ремеслом сыщика в нее явно не вписывалась. Тим был из врачебной династии, а Катя была чужой в их доме. И когда они, собравшись вместе, оживленно разговаривали о своем, сыпля непонятными терминами, ей хотелось потихоньку уйти в сторонку и полистать журнал, но и журналы в этом доме были как на грех сплошь медицинскими…

— Зачем нам ехать на дачу? — наконец прокашлявшись, спросила она.

— Ну, на даче сейчас хорошо. Свежий воздух. — Он пожал плечами.

Вопреки тому, что врачи, как и учителя, существовали в последние годы на грани нищеты, семья Тодрия жила, по Катиным представлениям, очень и очень неплохо. Тим, как и его брат, имел собственную квартиру. Правда, Катина жилплощадь была значительно больше, чем у Тима, но в сравнении с уютной квартирой родителей Тодрия ее жилье выглядело обветшавшей халупой. И если по площади и местоположению трехкомнатная квартира сыщика Скрипковской, находившаяся в центре города, могла котироваться как достойное приданое для отпрыска двух профессоров Тодрия, то в остальном… Однако Катя не желала быть ни бедной родственницей, ни бесприданницей, ни кем бы то ни было еще. И вообще, сегодня она не была расположена ехать на эту чертову дачу…

Она исподтишка оглядела родную кухню и опечалилась: да, и плитка столетней давности, и потолок весь пожелтел и облупился, да и окна не мешало бы покрасить… а лучше вообще поменять на модные пластиковые. Линолеум на полу также ее не порадовал — она обнаружила, что он уже порядком потерся и от входной двери к столу и плите явственно проступили более светлые, чем общий фон, тропинки. Конечно, ремонта у нее не было лет сто, да он и не намечался. Вон Сашка Бухин влез в этот ремонт, переехал с женой, тещей и близняшками к родителям, а теперь… Ремонт только начать легко, а закончить невозможно. Или времени не хватит у Бухина на это мероприятие, или денег. Тут даже к бабке не ходи. Так что Катин напарник теперь мается. И все маются вместе с ним — и родители, и бабушка. И даже теща. Не говоря уже о Дашке с детьми, которой и так весело в двойном размере. Поэтому бедный Сашка спит на ходу и даже похудел… Размышляя о вреде ремонта и дойдя до мысли о похудении, Катя критически заглянула в вырез халата и втянула живот.

— Ну так что? Давай я им позвоню, да?

Катя представила, как на даче — которая, к слову, тоже не чета скромному домику Катиной мамы в поселке Южный — начинается суета. Как мама Тима, Лидия Андреевна, бросив свои дела, будет готовить что-то этакое, чтобы достойно встретить девушку своего сына, а папе, Отару Шалвовичу, придется оторваться от монографии, которую он пишет на даче, в тишине, и затеять шашлыки. Кроме того, Катя совсем не была уверена, что она нравится родителям Тима, то есть она как раз была уверена в том, что совсем им не нравится…

— Давай не сегодня, — решительно сказала она. — Мне нужно привести себя в порядок, и вообще…

Тим взял свою чашку и поставил ее в мойку. Даже по его спине Катя видела, что он недоволен. Очевидно, он ожидал от нее совсем другого ответа.

— По-моему, ты в полном порядке. Чего ты боишься? — вдруг прямо спросил он.

Катя растерялась.

— Я… не знаю. Я не боюсь… погода плохая… Ну, просто не хочу.

Он внимательно посмотрел на нее, пожал плечами и вышел. Кате ничего не было слышно, но она знала, что он одевается. Она сидела в кухне в своем нарядном атласном халате цвета слоновой кости, смотрела на свои руки с почти свежим маникюром того же любимого ею цвета, которые бесцельно лежали на столе, рядом с чашкой. Дождь за окном уже разошелся вовсю, и по стеклу стекали узенькие струйки. Ну почему, когда выходные, обязательно идет дождь и хочется плакать?..

Он заглянул в кухню уже полностью одетый, в джинсах и куртке.

— Я обещал сегодня приехать. Думал, что ты составишь мне компанию.

Хлопнула входная дверь, и Катя из окна кухни увидела, как он идет через двор — высокий черноволосый парень, которого она любит и который спас ей жизнь. Который, как ей кажется, тоже ее любит. Почему она не согласилась поехать с ним? Испугалась косых взглядов матери Тима? Кажется, его отцу она как раз нравится… И вообще, Катю Скрипковскую, старлея убойного отдела, не так-то легко напугать. Но тогда почему она отказалась? Катя и сама не знала. По стеклу текли уже целые потоки, и пейзаж за окном размылся, выглядел акварельным. Она прижалась к стеклу лицом, и влага потекла еще и с этой стороны окна, только здесь она была соленой. Дождь швырнул в стекло целую россыпь крупных капель, а порыв ветра принес на подоконник белую кисть. Во дворе цвела старая черемуха — редкое для города дерево. Катя вспомнила, что, когда цветет черемуха, всегда бывает холодно и идет дождь. Черемуховые холода — вот как это называется. И у нее с Тимом сейчас черемуховые холода. Это надо пережить, вот и все. Она взяла оставшееся от завтрака яйцо, достала из холодильника пакет с запиской «Не забыть!» и положила его туда. В компанию к двум котлетам, половинке батона и банке сгущенного молока. Завтра утром, перед уходом на работу, она положит эту передачу на пожарный кран во дворе.

Однажды мы с одной девочкой из нашего двора пошли посмотреть на тюрьму. Было самое начало летних каникул, и я томилась бездельем. Тюрьма находилась совсем недалеко — нужно было подняться всего на одну остановку вверх по крутой Холодной Горе — и вот она, тюрьма. Трамвай проехал немного дальше, и мы не спеша, как будто специально оттягивая долгожданное удовольствие, перешли на другую сторону и стали спускаться по тротуару, пока не увидели массивное, похожее на сундук здание из беленного известкой шершавого кирпича. Это место не напоминало ничего виденного мною ранее, — и от него исходила, как мне показалось, какая-то скрытая угроза. Забор был высокий, тоже беленый, в безобразных потеках, оставшихся после недавней зимы. Поверх забора шла колючая проволока — во много рядов. Посередине находились запертые железные ворота, а сбоку к забору лепилась небольшая, выкрашенная в зеленый цвет калитка — с глазком и звонком. На наших глазах к калитке подошли какие-то люди и позвонили. Я была уверена, что калитка так же накрепко заперта, как и ворота, и внутрь никого не пускают. Однако дверь приоткрылась, и люди вошли. Впрочем, это были мужчины в милицейской форме — только их, наверное, и допускают туда…

— Дядя Сеня, ваш сосед, сидел в тюрьме, — драматическим шепотом сообщила мне девчонка, по всей видимости надеясь меня напугать.

Я ответила ей спокойно, но тоже почему-то шепотом:

— Я знаю.

Она испуганно на меня покосилась.

— Кто в тюрьму попадет, тот обратно уже не выходит!

— Но дядя Сеня вышел же, — резонно заметила я.

— Он сбежал. Прорыл подкоп. Знаешь, как граф Монте-Кристо.

Мне стало смешно. Дядя Сеня — и граф Монте-Кристо! Но моя собеседница косила на тюрьму испуганным глазом.

— Ой, мне почему-то страшно… Пошли скорей назад…

Но я уже освоилась, и мне совершенно не было боязно. Да, здание было большое, подавляющее своей сундукообразностью, угрюмое, вокруг него не росло никаких деревьев, а колючая проволока оплетала его, как паутина. Однако мне скорее было любопытно, чем страшно, и очень хотелось заглянуть внутрь двора, посмотреть на все это вблизи, увидеть, какие замки висят на воротах. Наверное, огромные… Может быть, попробовать незаметно прошмыгнуть в калитку, когда она снова откроется? Как бы в подтверждение моим мыслям дверь отворилась, и оттуда вышли несколько человек в форме — они смеялись и громко переговаривались. Их голоса звучали уверенно.

— Я думала, оттуда никого не выпускают, — выдохнула мне в ухо моя глупенькая товарка и потянула меня, уже сделавшую было шаг к калитке, обратно, к тротуару, по которому неторопливо шли редкие прохожие. Никто из них не смотрел на тюрьму. «Должно быть, эти люди ходят здесь каждый день», — подумала я.

Прогрохотали мимо трамваи: вниз, к вокзалу, и вверх, к Холодной Горе. Потом, натужно ревя, проехал большой грузовик. Моя же впечатлительная подружка все настойчивее тянула меня за руку, пока мы не пробежали метров сто и не остановились, запыхавшись. Тюрьма осталась далеко позади. На крутом склоне, идущем от тротуара вверх, желтели в траве редкие цветочки.

— Ой, гусиный лучок! — восхитилась моя подружка. — Давай нарвем!

Она мгновенно забыла о тюрьме и стала ползать по склону, собирая в кулак тощие желтые цветочки, резко пахнущие не то луком, не то чесноком. Не знаю зачем, но я ей старательно помогала и тоже набрала изрядный пук этого добра.

— А давай теперь на вокзал пойдем, на мост, — предложила неугомонная девчонка, которой, видимо, в жизни не хватало сильных впечатлений. — Там поезда идут. Если правильно стать, можно плюнуть и попасть прямо на крышу!

Дома ждал очередной Клементи[28], кроме того, плевание на крышу поезда с моста меня почему-то не прельщало. Я отрицательно помотала головой.

— Ну, тогда пойдем на вокзал, купим пирожок с мясом, — не отставала она. — У тебя деньги есть?

Я снова помотала головой — денег у меня не было.

— Пошли, у меня есть, — настаивала она.

Заданный на лето невыученный Клементи манил меня больше, чем пирожок с мясом, но я почему-то поплелась за ней. Вообще-то, я довольно упряма и несговорчива. Однако иногда я подпадаю под влияние других людей, которые просто оказываются рядом со мной в то время, когда я испытываю какую-то душевную апатию. И тогда я иду, и покупаю ненужные пирожки с мясом, и даже плюю вниз на проходящие поезда.

Я не могла сообразить, что со мной происходит, — весь день, до самого вечера, я прогуляла со своей случайной спутницей, пренебрегши любимой музыкой и таскаясь вялым хвостом за энергичной и настойчивой девицей из одного «интересного места» в другое. Мы съели по пережаренному и переперченному пирожку, а потом торчали на мосту, пока во ртах у нас не пересохло. Затем отправились на Главпочтамт — смотреть, как отправляют посылки во всякие далекие страны и даже в Америку. Главпочтамт произвел на меня особенно грустное впечатление: в здании было холодно, гуляли сквозняки, хлопали огромные двери, ко всем окошкам стояли огромные очереди и пахло пылью и сургучом.

— Мы один раз тут посылку получали. У меня дядя в Америке. Он мне прислал разные хорошие вещи. Только мама просила никому не говорить, — спохватилась подружка.

Я кивнула.

— Они там, внутри, все посылки открывают и вытаскивают оттуда что понравится, — сообщила она. — Поэтому в посылках всегда чего-то не хватает.

Мне живо представилось, как за высокой перегородкой, отделяющий зал со слепыми окошками от того места, где лежат посылки, какие-то люди с треском вскрывают фанерные ящики с лиловыми буквами, и все помещение до самого потолка завалено красивыми вещами, конфетами, книгами…

— Идем теперь в ювелирный, там такое колечко есть, с камушками, очень красивое, я тебе покажу…

В ювелирном магазине, не в пример почтамту, было тихо, уютно и тепло. В огромные окна светило солнце, но все равно в стеклянных витринах горел яркий свет, в котором переливались бесчисленные ряды колечек и сережек.

— Вот, вот это. — Моя ведущая ткнула жирным от пирожка пальцем в стекло.

Я не поняла, какое точно колечко она имела в виду, но на всякий случай кивнула. Если честно, мне не хотелось рассматривать украшения — к чему мечтать о каком-то жалком колечке, когда я уже тогда точно знала, что буду петь в театре. Я стала солисткой нашего хора, и в следующем году у меня должны были начаться отдельные занятия по вокалу — так что мне какое-то колечко в витрине! Мы с бабушкой ходили по контрамаркам от школы на все оперы. На мне будет египетская диадема, и бриллиантовое колье Виолетты, и вышитое серебром платье Снегурочки…

Однако тем вечером я долго не могла уснуть. Меня мучило не то, что уроки на завтра остались несделанными, нет. В голове постоянно крутилась фраза: «Кто туда попадает, обратно уже не выходит». Может быть, действительно так? Кого я знаю, ну, кроме дяди Сени, кто побывал в тюрьме и вышел оттуда? Никого… Значит, из тюрьмы в самом деле никто не возвращается? И, может быть, дядя Сеня действительно оттуда сбежал? В подкоп мне мало верилось, но что, если он убил охранника и переоделся в его форму? А убил не потому, что он убийца, а потому, что иначе он не мог попасть домой, в свою квартиру, дверь в которую была как раз напротив нашей. Мне стало страшно. Зловещий беленый сундук внезапно представился совсем в ином свете — кто туда попадет, тот… пропадет… пропадет… пропадет… — стучало мое сердце. А перед глазами снова и снова вставал безрадостный образ тюрьмы… И внезапно я поняла, что такого ужасного я сегодня увидела — у дома, где томились узники, не было окон! То есть совсем не было. Окна, в моем детском представлении, были глазами зданий. В городе были дома наивные, глазастые, были себе на уме, прищуренные. Были надменные, глупые… А это жуткое сооружение было слепое. Вместо окон по всему фасаду были навешаны какие-то дощатые щиты, как бельма. Это был незрячий безжалостный монстр, пожирающий людей. Они бродят там, внутри, тоже без глаз, слепые, беспомощные… И не выходят, потому что не могут найти выход!

Внезапно меня охватил такой панический ужас, что я босиком выскочила из постели и подбежала к окну, словно боясь, что и на наше окно, пока я гуляла или ужинала, могли навесить дощатый щит, грубо побеленный известкой… Я отодвинула штору, таращась в темноту. Было уже очень поздно — на улице никого не было. Даже фонари уже погасили. Свет излучала только вспыхивающая на фасаде нашего дома бессонная реклама магазина домашних товаров — на ней поочередно зажигались зеленый, синий, красный… Унылый зеленый бросал причудливые блики на тротуар. Когда включился красный и багрово высветилось дерево под окном, паника снова накатила на меня. Я с разбегу влетела в постель, накрылась с головой одеялом, поджала озябшие на полу ноги и задышала часто-часто, успокаиваясь и согреваясь. Я не помню, как уснула и что мне снилось, но утром обеспокоенная бабушка сказала, что ночью я кричала. Она ощупала мне лоб и заглянула в горло. Я чувствовала себя хотя и разбитой, но совершенно здоровой, однако она все равно не велела мне выходить из дома.

— Ничего-ничего… Один день не погуляешь, пересидишь. Это лучше, чем потом проболеешь всю неделю, — непреклонно заявила бабушка. — Иди, закрой дверь.

Я потащилась за ней в коридор, но, когда бабушка вышла на площадку, из соседней двери показался дядя Сеня. Я с силой хлопнула дверью, защелкнула оба замка и даже навесила цепочку, чего обычно никогда не делала. Зубы мои мелко цокали. Если бы бабушка увидела меня в этот момент, то точно бы вызвала врача и осталась дома. Я помню, как мне отчаянно не хотелось оставаться одной тем утром. Пусть бы бабушка была рядом, пусть бы пришел врач, пусть бы мазали горло отвратительным люголем, вкус которого невозможно отбить ничем — ни конфетами, ни даже любимыми апельсинами, которые покупались только тогда, когда я болела.

В квартире было пусто, тихо — но как-то нехорошо тихо… Я на цыпочках обежала все три наши комнаты — гостиную, свою, бабушкину. Что-то меня тревожило. Все было как всегда, и все вещи лежали на своих местах. Пианино у стены было закрыто, на крышке аккуратной стопочкой покоились ноты — это бабушка вчера убиралась, вытирала пыль. Я открыла инструмент, поерзала, устраиваясь удобнее на табурете, поставила неразученный этюд, мягко положила руки на клавиатуру, освобождая кисть, чтобы Клементи был доволен моей игрой. Сбилась раз, потом сбилась второй. В этюде не было ничего трудного. Я снова начала и снова сбилась. У меня было такое впечатление, что сзади кто-то сидит и тяжело смотрит мне в затылок. Я резко повернулась вместе с табуретом — но в комнате, разумеется, не было никого. Никто не мог на меня смотреть — бабушка даже шторы предусмотрительно закрыла, чтобы ничто не мешало мне болеть. Кротко свисала с кресла кистями бабушкина шаль, строго глядели собрания сочинений из шкафа. Зеленый Чехов, синий Пушкин, бордовая, очень редко мной открываемая тяжеленная Большая Советская Энциклопедия…

И вдруг я поняла. Запах! Меня преследовал запах тюрьмы! Я волчком закрутилась по комнате, принюхиваясь ко всему подряд. Бабушкина шаль пахла родным уютом, слегка бабушкиными волосами и духами. Шторы — пылью. Книги — старой бумагой и чем-то тошно-сладковатым. Но запах узилища, в котором пропадали люди, преследовал меня, и я, рыская, как собака, добралась-таки до его источника. В бабушкиной комнате на столе в маленькой вазочке стоял собранный мной букетик, который я весь день протаскала в кармане. Но он тем не менее выжил и воспрянул, расправившись за ночь. Должно быть, бабушка вытащила его из кармана платья, куда я его засунула, и поставила у себя на столе. Гадкие цветочки серо-желто-зеленого цвета пахли тревожно и настойчиво. От этого запаха перед глазами тут же вставало страшное слепое здание тюрьмы…

Осторожно, как будто запах мог перепрыгнуть на меня, я взяла вазочку и вытряхнула омерзительный букетик в мусорное ведро. Но он пах и оттуда! Тогда я оделась и, страдая от того, что нарушаю бабушкин наказ не выходить на улицу, и почему-то поминутно оглядываясь, вынесла ведро на помойку. Я просто должна была от него избавиться.

— Аня! Аня! Portamento![29] Ты меня слышишь? Что с тобой сегодня?

Савицкий прекрасно знал, что происходит с девушкой на сцене и какая буря у нее в душе, почему она то вспыхивает румянцем, то бледнеет до фарфоровой белизны. И отчего не может точно взять ноту, и голос у нее пропадает, а веки прикрываются, стоит ей только взглянуть на его лицо. У него самого сегодня дрожали руки, как у школьника, который первый раз целовался в подъезде с девочкой.

Казалось, за его спиной вся труппа судачит о том, что у режиссера и Ани Белько вспыхнул бурный роман, — отовсюду до его слуха доносились перешептывания, мелькали любопытствующие взгляды. Даже те, кто был уже свободен, не спешили расходиться. Он сердито оглянулся на слишком громкие голоса за спиной и постучал карандашом по столу:

— Тишина в зале! Давай еще раз.

Она покорно запела фразу сначала, слишком старательно и как-то механически, что ли, пропевая арию как с концертмейстером — очень точно, но будто в первый раз, и боясь ошибиться. Лицо у нее было таким же напряженным, как и голос. Он засмотрелся на ее белоснежную шею, на страдальчески поднятые, красиво очерченные брови — от нее также не укрылось это возбужденное внимание толпы. «Именно толпы, а не труппы, — подумал Савицкий. — Подлые, низменные инстинкты… Даже таланты по-обывательски падки до дешевых сенсаций. Сидят, шушукаются. Не уйдут, пока не удовлетворят свое ненасытное мещанское любопытство, черт бы их побрал…» За изгиб этих слегка припухших от его поцелуев губ, которые сейчас старательно филировали звук за звуком, за тонкие, сжатые пальцы… те самые пальцы, которые сегодня ночью перебирали его волосы, он теперь был готов продать душу. Он буквально задыхался от нежности к ней, и, когда она исполняла особенно трудный пассаж, он тоже напрягся, помогая ей, думая о ней, вожделея ее, как сегодня ночью…

Кто-то тронул его за локоть, и он очнулся. Лариса сидела рядом и смотрела насмешливыми, все понимающими глазами. Минуту назад он был так далек отсюда, от этого зала и от этих людей, что даже не слышал, как она подошла. Он снова переживал все, что произошло сегодня ночью, и для него в этот момент существовала единственная женщина — та, что сейчас пела…

— Ты придешь сегодня домой? — излишне громко спросила она, и певица на сцене тут же сбилась с дыхания и замолчала.

В неторопливо скользнувшем сначала по нему, а потом по Анне взгляде жены он прочел презрение и брезгливость. «Похоже, ее всегдашняя выдержка ей изменяет», — с внезапно вспыхнувшей злостью подумал он. Почему она ничего не сказала ему, когда он явился домой под утро, а предпочла спрашивать обо всем сейчас, когда вокруг полно посторонних ушей? Утром они вдвоем спокойно выпили кофе, мирно шурша прессой и обмениваясь ничего не значащими замечаниями. В театр также отправились вместе, как в старые добрые времена. И она выглядела, как всегда, и даже, казалось, была довольна. А теперь она не только выставляет его идиотом, но еще и поощряет все эти шепотки, словно получает от этого удовольствие! Какого лешего она это затеяла?! Он сердито отвернулся.

— Я послушаю репетицию? — Лариса вызывающе закинула ногу на ногу, улыбнулась и обмахнулась веером.

— Лара, ты мне мешаешь!..

— Андрей Всеволодович, можно я уйду?

— Нет. Аня, ты что, плохо себя чувствуешь?

Он посмотрел на нее таким взглядом, что бедную девочку снова бросило в жар. Лариса иронически кашлянула. Он покосился на жену, но ничего ей не сказал.

— Еще раз! — скомандовал он.

Аня Белько покорно запела. Это пение никуда не годилось, но он терпеливо слушал, не делая больше никаких замечаний, пока она не закончила. Она замолчала и стояла, смиренно уронив руки, как и тогда ночью, в самый первый раз, в коридоре, когда он обнял ее и почувствовал нестерпимый жар хрупкого тела…

— Лара, если и ты сегодня непременно желаешь репетировать, то, пожалуйста, прошу на сцену! — сухо скомандовал он.

Лариса тяжело поднялась и так же тяжело, но решительно взошла на подмостки.

— Она сегодня в голосе, — удовлетворенно шепнул ему помреж, фамильярно примостившись рядом.

Да что ж это такое творится! Неужели все будут высказывать свое мнение? Как будто он кого-то просит об этом! Он не заметил, куда девалась Анна, но, не желая прерывать репетицию, сидел и слушал. Между тем голос примы Ларисы Столяровой действительно звучал совсем как в прежние времена, когда они оба были молоды, полны планов на будущее, когда вся жизнь была впереди. Что это, в самом деле, с ним происходит? К чему он сам себя хоронит? Выходит, его жизнь вся уже позади? Ну, это мы еще посмотрим!

Лариса блестяще завершила трудный пассаж. В ее голосе было все — умиротворяющая нежность, исступленная страстность, блестящее мастерство.

— Браво! — не выдержал помреж, когда она закончила. — Лариса Федоровна, вы сегодня в ударе!

В зале раздались аплодисменты. Прима отвесила легкий полупоклон, одарила помощника режиссера победной улыбкой, мимоходом скользнув глазами по мужу. Савицкий увидел Аню Белько, сидящую в крайнем кресле второго ряда. Она склонила голову, как будто получила пощечину…

— Репетиция завершена. Все свободны! — объявил он.

Зал, затихший, пока пела Столярова, зашуршал, задвигался. Хлопнули двери — труппа стала наконец расходиться. «Представление окончено, — раздраженно подумал Савицкий. — Все всё увидели, ну а завтра придут за продолжением». Он бросил взгляд на сцену, где Лариса осторожно сходила по ступенькам.

Жена двинулась было к нему, но наткнулась взглядом на Анну Белько, мимо которой она как раз проходила — случайно или же с умыслом? Молодая певица вдруг подняла голову, и глаза двух женщин встретились. Андрей дорого бы дал, чтобы быть сейчас рядом, но он находился далеко, слишком далеко. Он не слышал, что сказала его жена Анне, и не слышал ответа. Он только увидел, что Лара со злорадной улыбкой, играющей на губах, идет к нему, а девушка с видом побитой собаки пробирается вон из зала.

— Подожди! — Он рванулся следом, игнорируя презрительный взгляд жены и удивленные возгласы за спиной. В этот момент ему было плевать на всех, даже на свою репутацию. Ему хотелось одного — прижать Анну к себе, утешить.

Он вылетел в коридор, но девушка пропала, как будто ее никогда и не было. Как будто их упоительная ночь ему только приснилась…

Он постоял, выравнивая дыхание, и вернулся в зал. Лариса со светским видом разговаривала с помрежем, когда он бесцеремонно прервал их беседу:

— Виталий, на сегодня все свободны!

— Хорошо, — легко согласился помощник. — До свидания, Лариса Федоровна! Целую ручки! — Он и впрямь поцеловал Столяровой руку, но не удалился, а зачем-то стал заглядывать внутрь репетиционного рояля.

— Что ты ей сказала? — тихо, но с угрозой в голосе спросил Савицкий, когда жена с довольным видом повернулась к нему.

— Ничего особенного. — Она пожала полными плечами. — Ну что, ты доволен?

Он задохнулся от гнева. Лариса перед всей труппой выставила и его, и Анну в самом невыгодном свете, да и сейчас продолжает играть с ним в какую-то непонятную игру.

— Что ты имеешь в виду? — тяжело спросил он.

Помреж крутился рядом, хотя делать в репетиционной ему было уже совершенно нечего. Да и добрая половина труппы была в зале, видимо желая театра еще и после работы.

— Как я пела, конечно. — Лариса обворожительно улыбнулась на публику.

Да, выдержке его жены можно было позавидовать. Он внезапно увидел все годы, прожитые вместе, — не со своей, а с ее точки зрения. Одинокие вечера. Несбывшиеся надежды. Утраченные иллюзии. Он то жил дома, то не жил. То уходил, то возвращался. Конечно, они договорились, подписали, так сказать, пакт о ненападении. Но какой была ее жизнь в то время, когда он ее не видел? Что было в жизни Ларисы, кроме театра и вечного ожидания — придет сегодня муж домой или не придет? Внезапно ему стало очень страшно. Он посмотрел в спокойные серые, пристально взиравшие на него глаза жены и отвернулся.

— Ты пела прекрасно, — только и сказал он.

Ему стало страшно за Аню Белько.

— Саня, ты у Богомолец был?

— Ч-черт, — пробормотал Бухин, — забыл совсем!

Катя Скрипковская кротко вздохнула.

— Я в прокуратуру поехал, — извиняющимся голосом сказал он, — а потом… Ну, замотался совсем. Забыл! Дома такое творится… Слушай, ты не знаешь, случайно, от чего они могут так орать?

Познания Кати Скрипковской о маленьких детях были довольно скудными, и поэтому она нерешительно предположила:

— Болит что-нибудь?

— Вроде бы нет, — пожал плечами молодой отец.

— Ну, есть хотят…

— Толстые обе, — мрачно сообщил Бухин, — Дашку уже всю дочиста сожрали. Врачиха говорит, нужно их больше прикармливать.

— Прикармливаете?

— Конечно.

— Чем?

— Ну… смеси молочные. Сок яблочный. Пюре овощное.

— А орут до или после еды?

— И до, и после. И даже иногда вместо.

Оба помолчали. Катя с сочувствием взглянула на напарника. Тот сидел с удрученным видом, и снова напоминать ему о Богомолец было как-то некрасиво. Поэтому она спросила о животрепещущем:

— А врач что говорит?

— Что все маленькие дети плачут.

— Логично. Они же сказать пока не могут. Сколько им?

— Пять уже. Кать, ты извини, что я к Богомолец…

Катя махнула рукой. Время шло, и дело о театральном отравлении понемногу переходило на задний план. Строго по нему уже никто не спрашивал. Тем более что вчера на отдел повесили крайне запутанное убийство, по которому проходила куча свидетелей. Свидетели почему-то видели все по-разному, и теперь уже в этом деле нужно было связать концы. Заполошная Сорокина, получившая это противоречивое дело в производство, перестала дергать их с Бухиным и в основном теперь наседала на другое подразделение.

Телефон на столе затрезвонил, и Сашка снял трубку. По мере того как в трубке говорили, лицо его вытягивалось и серело.

— Да, — наконец выдавил он. — Да, сейчас…

Он брякнул трубкой об аппарат и стал судорожно сгребать бумаги на столе в кучку. Не закончив, он уже на ходу бросил:

— Катька, сейф закрой! — И рванул бешеным аллюром.

— Саня, что случилось?! — Катя испуганно выбежала вслед за напарником в коридор.

— У них температура под сорок! У обеих! — крикнул Бухин и скрылся за поворотом.

Она вернулась в кабинет, задумчиво собрала все с Сашкиного стола и заперла в сейф. Неожиданно ей стало очень страшно. Такие маленькие дети — и такая высокая температура! У обеих сразу… Может быть, отравление? Съели что-то не то? Она заметалась по кабинету. Конечно, у Сашки дома есть мама-врач, но она отоларинголог. Да, наверное, правильнее будет позвонить Тиму — у него в семье все врачи, и у домашних наверняка полно друзей-докторов. Они помогут! Тем более что с того самого грустного воскресенья прошло уже три дня, а они не виделись и даже не звонили друг другу. Черемуховые холода продолжались. И на улице тоже было холодно, не прекращались дождь и пронзительный ветер. Однако Тим может подумать, что она чувствует себя виноватой… Да какая разница, что он может подумать! У Сашки тяжело заболели дети! Она достала мобильник и нажала кнопку.

— Привет, — сказал прямо ей в ухо голос, от которого дрогнуло сердце. — А я как раз собирался…

— Врешь, — весело ответила Катя. — Но складно.

— Нет, правда. — Тим засмеялся. — Правда собирался! Сидел-сидел на работе… Все давно ушли, а мне некуда. Думал, вот сейчас у тебя рабочий день закончится и я позвоню. Давай сегодня вечером…

— Тим, — перебила его Катя, — от чего у детей бывает температура?

— Ну, ты спросила… — удивился он. — Да тысяча причин! У каких детей?

— У Сашкиных.

— Это который у нас спал?

Это «у нас» так обрадовало Катю, что она чуть не забыла, зачем, собственно, позвонила Тиму.

— Да, — сказала она. — У него близнецы.

— Санька и Данька. Знаю таких.

По голосу было слышно, что Тим улыбается.

— Так вот, они почему-то обе в последнее время ужасно орут, а сейчас Сашке позвонили, что у них очень высокая температура… сорок почти!

— Кать, я не педиатр, — вздохнул он. — Ну хочешь, я сейчас свяжусь с одной девицей с нашего потока…

— Я тебе свяжусь! — пригрозила старлей Скрипковская.

— Она очень толковый педиатр. Говори адрес, куда ей подъехать.

Он замолчал и после паузы спросил:

— Ну а мы что вечером будем делать?

Катя, спохватившись, посмотрела на часы. Действительно, уже был вечер. На улице целый день было так пасмурно, что и не поймешь — вечер наступил или еще день продолжается…

— Что хочешь, — благородно разрешила она.

— А ты что хочешь?

— Ну, если в глобальном масштабе, хочу, чтобы работы было поменьше, а тебя — побольше, — откровенно призналась Катя.

— Ты когда собираешься домой? — спросил Тим.

— Ну… сейчас закончу кое-что и могу уходить.

— Тогда я еду к тебе и готовлю ужин. Хорошо?

— Угу…

— Ты что хочешь на ужин?

— Все равно.

Ей действительно было все равно, что они будут есть, главное, что Тим снова будет с ней. Кате захотелось уйти немедленно, несмотря на то что нужно было закончить на сегодня кое-какие дела.

— Ладно. Будет тебе «все равно». Не опаздывай, а то «все равно» простынет.

Счастливая, Катя нажала отбой. Благодарно погладила нагревшуюся бездушную пластмассу, с тревогой посмотрела на индикатор зарядки, который неуклонно двигался к нулю, и сунула телефон в сумку. Разложила бумаги, по которым нужно было принять решения, но ничего дельного не приходило в голову. Она планировала поработать еще час, но мысли в голове выделывали какие-то балетные пируэты и па — словом, происходили феерия и фейерверк в одном флаконе…

Она еще раз бесцельно переложила несколько листов, попыталась вчитаться в текст, но думы ее текли в совершенно ином направлении. Через минуту она уже забыла то, о чем читала. Ей, как склонной к аналитической работе, поручили упорядочить показания этих паршивых свидетелей, которые и видели, и не видели… Ну, если они не видели, то что она, в конце концов, может сделать! Катя решительно отодвинула от себя груду бумаг. И вообще, этим делом занимается другое подразделение, вот пусть у них голова и пухнет! Завтра она так начальству и скажет. Катя представила, как она скажет это начальству, и вздохнула. Да, и по этому неприятному делу работать тоже придется, как ни крутись. И по Кулиш тоже. Не за красивые же глаза год назад ей дали старлея! Да, и к Богомолец нужно идти! Сашка же ничего не сделал… Ну когда ему… Так, к Богомолец нужно срочно, но уже не сегодня, а завтра. А сегодня ее ждет Тим. С ужином! Она споро и аккуратно сгребла со стола бумаги, сложила их в папку, затянула потуже тесемки и заперла папку в сейф. Словом, выполнила ритуал «я хорошо сегодня поработала и с чистой совестью ухожу домой».

Она уже навешивала на двери печать, когда на нее наскочил Бурсевич:

— Ага, Катерина! Хорошо, что тебя застал! Быстренько побежали, у нас труп!

Он потянулся и обнял теплое тело, лежащее рядом. Девушка прильнула к нему, потерлась макушкой о подбородок, который к утру успел покрыться жесткой щетиной, и засмеялась.

— Может, поспим немного? — предложил он. — Мне сегодня на работу… Ого!.. Уже через три часа.

— Ну-у, сколько ты там наспишь за три часа, — игриво протянула она. — Мне тоже, между прочим, сегодня на работу.

— Ну не с самого же утра? Можно я хоть покурю?

— Ну покури, — разрешила она.

Лысенко вылез из постели, накинул махровый купальный халат и вышел на балкон. Уже светало. Васька сунулся было за ним, но капитан выпихнул его нахальную морду назад в щелку и прихлопнул дверь. Он не спеша прикурил и с наслаждением затянулся. Сигарета показалась ему удивительно вкусной. Дверь толкнули, но он придержал ее ногой.

— Васька, подлец…

— Это я. Классный у тебя кот.

— Не пускай его сюда. Боюсь, через перила на улицу сиганет. Так орет, мама дорогая…

— Я вижу, ваше дите просится на травку.

Капитан тоже читал Бабеля и оценил цитату. Вообще, эта девушка ему нравилась. Нельзя сказать, чтобы в этот раз он был безумно влюблен, но нравилась она ему определенно.

— Кастрировать жалко…

— Ты что! — испугалась она. — Такой красавец! Ему размножаться надо. Вася! Иди сюда.

Кот не замедлил послушаться и, перебравшись на балкон, с мурлыканьем стал тереться о ее ноги.

— Ах ты, певец… Солист даже! Покурить дашь? — Девушка протянула руку к сигарете.

— Нет. — Лысенко спрятал сигарету за спину, потом подумал и выбросил ее вниз. — Тебе нельзя курить, — серьезно сказал он.

— Почему? — удивилась его ночная гостья.

— Я вчера слушал, как ты поешь. Ну, когда ты занималась…

— Подслушивал? — обрадовалась она и взяла кота на руки. — Ого, какой толстый! Конечно, если целыми днями сидеть взаперти и есть… Бедненький! Где бы тебе взять такую пушистенькую кошечку…

Васька благодарно урчал и так терся мордой, что с девицы упала простыня. Она повела плечами и засмеялась.

— Простудишься. А если будешь и дальше торчать тут голая, то в доме напротив квартиры подорожают!

Она довольно рассмеялась, а он скомандовал:

— Все, представление окончено. Кланяйся, и пошли с балкона. И вас, гражданин, тоже попрошу! — последнее адресовалось уже коту, который, пользуясь всеобщим попустительством, уже поглядывал на перила.

Утренняя прохлада окончательно прогнала остатки сна.

— Алина, кофе будешь? — предложил капитан.

— Давай. А хочешь, я яичницу зажарю?

— А сумеешь?

— Обижаете, гражданин начальник. О, водичка холодненькая!

— Горло простудишь.

— Я тебя умоляю! На мое горло мировому искусству начхать.

— Не скажи. — Лысенко обнял девушку. — Слушай, у тебя же классный голос. Чего ты выпендриваешься?

— Игорь, где у тебя сковородка? Я не выпендриваюсь. Просто тебе, мой дорогой милиционер, медведь на ухо наступил.

— Да ладно, я же слышал, — обиделся капитан, который мог очень верно воспроизвести «Не слышны в саду даже шорохи…».

— Ты разницы не понимаешь. — Хористка Алина с сожалением посмотрела на бравого сыщика. — Я же тебе говорила когда-то — мне на эстрадное нужно было идти, но предки уперлись. Для них слова «эстрада» и «проституция» суть одно и то же… — Она ловко разбила на сковородку четыре яйца, посолила. — Да я и сама не хочу. Может, действительно со временем смогу петь вторые партии. Прогресс наметился…

— Этот хмырь к тебе не пристает? — ревниво осведомился Игорь.

Алина рассмеялась.

— Этот не пристает. — Она сделала ударение на слове этот, и Лысенко сразу насторожился.

— А какой пристает?

— Это было давно и неправда, — как-то криво улыбнулась девушка, и ее милое личико сразу потускнело. — Хлеб у тебя есть?

Лысенко молча выложил в плетеную хлебницу батон, добавил несколько ломтей черного — он еще не изучил вкусов подруги.

— Огурцы, редиску будешь?

Она неопределенно пожала плечами. Капитан вымыл овощи, придвинул гостье масленку.

— Любишь редиску с маслом?

Алина снова пожала плечами и разложила яичницу по тарелкам.

— Давай-ка я на тебя халат наброшу! — вдруг заботливо сказал капитан. — Зрелище, конечно, прекрасное, но вдруг и в самом деле простудишься…

Несмотря на то, что наступило лето, на улице третий день лило как из ведра, и холодный ветер выдул из его панельной квартирки все тепло. Пока они с Алиной кувыркались в постели, им было даже жарко. Вид хористки в его собственной форменной рубашке, накинутой на голое тело, был, конечно, весьма и весьма недурен, но он действительно опасался, что девушка простынет. Он явился из комнаты с халатом в руках и увидел, что Алина все-таки прикурила сигарету. Лицо у нее было грустным и отрешенным.

— Знаешь, Игорь, я очень легко отношусь к сексу, — сказала она.

Он не понял, к чему она клонит, пожал плечами и укутал ей плечи.

— Ну, собственно, я тоже, — признался он.

— Потому нам так и хорошо… было. Или я не права?

— Права, — заверил он.

— Но я терпеть не могу, когда меня обманывают.

— Я вроде бы… — сказал Лысенко и покраснел.

— Ой, слушай, ты чего?! — Алина фыркнула. — Только не принимай все на свой счет. Я совсем не это имела в виду. Давай яичницу есть, а то остынет.

Девушка намазала маслом хлеб и откусила изрядный кусок. Аппетит у нее был отменный. Некоторое время они молча ели, но капитан в конце концов не выдержал:

— И все-таки, к чему это было сказано?

— Ладно, проехали. Ты, кажется, кофе обещал? Ну, чего ты надулся? Обиделся? Игорь, ты чего? Я клянусь, что совсем не имела в виду тебя. Черт! Язык мой — враг мой… Я просто хотела сказать, что есть такие любители молоденьких девочек, которые ни перед чем не останавливаются, даже перед самым гнусным обманом…

— Это с тобой было?

— Конечно, со мной. — Алина покусала губу. — Никому я не рассказывала, но тебе, мой капитан, так и быть, поведаю сей занимательный сюжет. Может, тебе и пригодится. И, наверное, погода располагает… Дождь даже на меня действует. В такую слякоть я начинаю хандрить… Хорошо, что ты меня сегодня пригласил к себе. К тому же милиция, как и врачи, должна все знать. Так ведь?

— Так, — серьезно произнес капитан.

— И я надеюсь, что дальше этого порога моя тайна не распространится.

Несмотря на браваду, девушка явно чувствовала себя неловко, и Лысенко отвернулся к плите, делая вид, что хочет сварить еще кофе.

— Я пришла в училище такой наивной дурочкой с большими глазами… и большими сиськами. Убойное сочетание, правда?

Не оборачиваясь, капитан кивнул. Но она на него не смотрела. Взгляд Алины был прикован к окну, за которым снова разошелся дождь. Капли стекали, образовывая замысловатые узоры… «Так же порой переплетаются и человеческие судьбы», — подумала девушка.

— Вот… сама не знаю, почему я решила рассказать это именно тебе… Ну, раз уже начала, слушай. На первом же занятии по вокалу на меня положил глаз один наш препод. Знаешь, тогда он казался мне таким сладеньким старичком, но на самом деле ему, наверное, было сорок — сорок пять… Когда тебе пятнадцать, все сорокалетние кажутся стариками. Это сейчас я научилась ценить в мужчинах возраст. Да. Сначала он мне все улыбался, так мило. Хвалил, поощрял. Потом начал меня поглаживать — то по плечику, то по ручке. Потом перешел на коленки. Я стала отодвигаться — еще не готова была… к контактам. Тогда он сменил методу. Бросил свои поглаживания и притворился озабоченным. Морщил лоб, вздыхал, просил то так спеть, то этак. Я была молодая и абсолютная идиотка. И еще я была уверена, что стану великой певицей. Это сейчас я говорю, что хотела пойти на эстраду, а мне не позволили. Об эстраде и речи не шло — я рвалась к мировой славе и мнила себя будущей оперной дивой. Что мне была какая-то эстрада! Я хотела петь в Ла Скала[30] и Метрополитен-опера[31] — вот какая я была дура!

Игорь поставил на стол уже сваренный кофе и тихо сел напротив девушки. Глядя на ее посерьезневшее, чуть вытянувшееся лицо, он молчал.

— Он сказал, что у меня ломается голос и может совсем пропасть. И что он очень, очень этим обеспокоен, потому как у меня огромные задатки. Он знал, на какое место нужно надавить… — Алина горько усмехнулась. — Я так расстроилась и испугалась, что даже своим не стала ничего говорить. Я боялась, что это убьет родителей, они ведь так мною гордились. Несколько дней я ходила потерянная. А потом он сказал, что можно все поправить, но мне нужны дополнительные занятия. И он будет заниматься со мной у себя дома, потому что в училище у него нет времени. И мы занимались. Только он был недоволен, крутил головой, вздыхал. Почему я не ушла от него к другому преподу или хотя бы не рассказала все предкам? Ну, я же говорила, как раз предкам-то я больше всего и боялась говорить! Они же носились со мной как с писаной торбой. А тут у меня пропадает голос! И знаешь, я действительно чувствовала, что пропадает, — так он мне это внушил. А потом, примерно через месяц, когда я совсем привыкла и к нему, и к его дому, он после занятий налил мне коньячку в кофе — чтобы, значит, я расслабилась, и аккуратно спросил: может быть, я еще девушка? Видимо, у него уже был опыт в таких делах, потому что я не шарахнулась и не убежала домой. Он разговаривал со мной серьезно, как со взрослой, и строил такие горькие гримасы по поводу того, как это прискорбно. А потом заявил, что мне просто необходим гормональный скачок и регулярная половая жизнь — для развития голоса. И у нас с ним была… регулярная половая жизнь… где-то с полгода. А потом, видимо, я ему надоела. Кстати, экзамен по вокалу я сдала на «отлично»…

Капли все бежали по стеклу, и уголки губ девушки были опущены вниз — под стать ее печальному рассказу и погоде. Игорь молча погладил ее по руке.

— Ну что, ты кофе сварил? — стряхивая грусть, жизнерадостно спросила Алина. — Чего это я, в самом деле, расклеилась? Я же тебе говорю, я прекрасно отношусь к сексу — если все честно, как у нас с тобой. Но я терпеть не могу, когда какая-нибудь дрянь пытается затащить меня в постель каким-нибудь извращенным способом.

В училище я поступала по классу вокала. Готовила романс и арию. Арию выбрала трудную, чтоб сразу, как говорится, покорить приемную комиссию. Решила петь Виолетту из «Травиаты» Верди. Да еще и арию первого акта! Это сейчас, будучи уже опытной певицей, я бы не рискнула так поступить, а когда тебе пятнадцать, то, разумеется, любое море по колено. Моя наивная бабушка, не искушенная в вопросах искусства, лила надо мной слезы умиления, когда я разливалась соловьем, готовясь к экзаменам. О, Виолетта, благородная шлюшка! Моя богатая фантазия, от которой я всю жизнь страдаю, на этот раз чуть не сыграла со мной злую шутку. Я долго выбирала, что петь на вступительных экзаменах — Виолетту или Аиду? Аида также будоражила мое воображение — черная рабыня, «нильской долины дивный цветок»… Однако в конце концов я выбрала Виолетту. Ее романтический образ привлек меня своим трагическим концом — и какая девочка не мечтает умереть от любви, к тому же оплакиваемая графом!

Итак, Виолетта. Да простит меня великий Верди, но петь арию Виолетты из первого акта без разогрева — это самоубийство. Эта ария, пожалуй, самая трудная из всей оперы — но каких глупостей не наделаешь в столь юном возрасте! Сейчас мне кажется, что некоторые композиторы, в том числе и обожаемый мною Верди, сочиняя свои бессмертные произведения, о певцах не думали вовсе. Так, «Катерина Измайлова» Шостаковича также написана в расчете на такой голос, какого в природе может и не существовать. Некоторые ноты даже выдающиеся певицы взять не в состоянии…

Однако я снова отвлеклась. Готовилась я основательно, и мне казалось, что пою я безупречно. Однако когда я пришла на консультацию и начала свою «Виолетту», то преподаватель скривился, как от зубной боли.

— Деточка, — сказал он мне, — зачем вы выбрали такую сложную арию? Вы же не допеваете. Голос у вас, разумеется, есть, но с такой подачей вы не поступите. Возьмите что-нибудь попроще, какой-нибудь романс…

Романс у меня, к счастью, был подготовлен, и я его спела. По лицу препода я ничего не поняла и ушла домой в полном смятении чувств. Через неделю должны были начаться вступительные экзамены, и менять что-то было уже поздно. Виолетту я готовила почти три месяца, никому в школе не говоря о своих планах, — разумеется, для того, чтобы никто не вздумал со мной соперничать. Какая я была идиотка! Возможно, если бы я рассказала о своих намерениях, мне действительно посоветовали бы спеть что-нибудь попроще. Но я готовилась ошеломить, поступить, так сказать, с триумфом, а тут… Да, я явно не допевала, но не знала об этом, потому что никто, кроме бабушки и измученных моими экзерсисами соседей, меня не слышал.

Выучить что-либо серьезное за неделю было крайне сложно. К счастью, я больше не стала выбирать прославленных арий, а остановила свой выбор на народной песне, всем известной и любимой, какую и раньше пела, и прекрасно приготовленном мною романсе, исполнять который я не боялась. Но если этого окажется мало, что ж, тогда буду петь Виолетту. Однако зерно сомнений в том, что мой голос никуда не годится, уже было посеяно. От провала на экзамене меня спасло только то, что за краткую предэкзаменационную неделю оно не успело прорасти.

В училище я все-таки поступила. Начала с песни. Комиссия слушала, благожелательно кивая.

— Девочка поступает на народное отделение? — спросила одна из членов комиссии.

— Нет, на оперное, — ответила другая, заглянув в мои документы. И первая неопределенно пожала плечами.

От моих глаз и ушей не укрылось ни это пожатие, ни перешептывание. Романс я начала почти беззвучно, расстроенная «народным отделением», но боги в этот день мне благоволили. Я взяла себя в руки и распелась. Закончила романс я с полным звуком и на подъеме.

— Первый раз слышу от абитуриента такое тонкое понимание произведения! — похвалила меня та, которая пожимала плечами.

— Что еще готовили? — благожелательно осведомились у меня.

— «Травиату» Верди.

— Похвально, похвально… Ну, не будем вас больше мучить. Надеюсь, все слышали достаточно.

С этим меня отпустили. Я шла домой полностью опустошенная, уверенная, что провалилась. Дома рухнула на кровать и расплакалась. Бабушка, пришедшая вечером, ужасно обеспокоилась. Она уже тогда была больна и знала о своем безнадежном диагнозе, как я сейчас понимаю. Но она не подавала виду и держалась изо всех сил — ради меня, надо полагать. Не могу сказать, знала ли она, как мало ей осталось… Однако в пятнадцать лет мы не только чересчур самоуверенные, но еще и удивительные эгоисты. Я не замечала того, что подмечали даже совершенно посторонние люди, я думала только о себе и своем поступлении.

И вот, увидев меня в полной прострации, бабушка засуетилась, принялась звонить моим преподавателям в школу, те тоже начали прозванивать по своим каналам. А я сидела и рыдала. Я считала, что моя жизнь идет под откос. Знала бы я тогда, что по-настоящему она обрушится через два года, когда не станет бабушки и я останусь совсем одна — со своими страхами, со своими непомерными амбициями и ядом своих неисполнимых желаний!

— Ты поступила с блеском, — сказала бабушка поздно вечером, войдя в мою комнату.

Вместо возгласа радости, который от меня ожидали услышать, я истерично запустила в нее подушкой.

— Списки будут вывешены послезавтра, так что сама увидишь.

Не знаю, что он во мне нашел, — разве что я привлекла его своей откровенной невинностью. Он преподавал у нас вокал и был донельзя обходителен, до приторности вежлив и так же аккуратен. У него уже наметились лысинка и животик, но, подходя ко мне близко, он старательно втягивал живот, а плешь была аккуратно, волосок к волоску зачесана сбоку и даже как будто сбрызнута лаком. Он казался мне старым — теперь я понимаю, что, когда тебе пятнадцать, все сорокалетние кажутся стариками. И я долго не могла взять в толк, чего же на самом деле он от меня хочет? Вокал был моим любимым предметом, и, учитывая то, что я возносилась в мечтах прямо в Метрополитен-опера, я готова была заниматься и заниматься. Я видела себя не меньше чем примой, меня ждали великие сцены мира, моими партнерами должны были быть Роберто Аланья[32] или Хворостовский[33].

Сначала этот молодящийся сорокалетний ловелас поощрял меня. Хвалил, поглаживая по плечику или пожимая локоток. Я таяла и расцветала. Это подвигло его на дальнейшее — за прекрасно выполненное домашнее задание он наградил меня поцелуем. Поцелуй пришелся куда-то между носом и щекой — это потому, что я дернулась и отпрянула. Также я стала увертываться и от его гадких поглаживаний, и это от него не укрылось. Признаться, я совсем не была недотрогой и опыт поцелуев у меня был. Однако это были романтические поцелуи со сверстниками, и, разумеется, когда я сама этого хотела.

Наши занятия продолжались. Мой учитель оставил свои поползновения, но радости это мне не прибавило. Потому как от урока к уроку он становился все более озабоченным, заставлял меня пропевать отдельные фрагменты, хмыкал, вертел головой, и выражение лица у него было кислое. Наконец, не выдержав, я спросила:

— У меня что-то с голосом?

— Все равно тебе кто-то скажет, кроме меня…

Он, казалось, был искренне расстроен.

— У тебя прогрессирующая тремоляция.

Если бы мне сказали, что у меня прогрессирующая проказа, мне и тогда не было бы так страшно. Тремоляция! Порок пения, от которого очень трудно избавиться. Мой голос, который, как мне казалось, только-только начал по-настоящему звучать, будет мельчать, садиться, пока я не смогу петь даже в оперетте. Прощайте, мои напрасные мечты! Прощайте, Ла Скала, Большой театр, гастроли по всему миру… Я даже переводной экзамен, наверное, не сдам!

Я отошла к окну, чтобы он не увидел слезы на моих глазах.

— Мы очень мало занимаемся… Три занятия в неделю не избавят тебя от тремоляции. Дома ты делаешь себе только хуже. Я бы мог заниматься с тобой дополнительно. Я уверен, что процесс только начался и его можно остановить. Я знаю, как это сделать.

Я с надеждой уставилась на него. Он больше не выглядел противным. Наоборот, теперь он казался мне самым милым человеком на свете. Он знает, как избавиться от тремоляции! Он будет заниматься со мной дополнительно! Я записала адрес и тем же вечером приехала к нему. Нужно отдать ему должное — за мою девственность он расплатился сполна. Он действительно со мной занимался — некоторое время. По прошествии многих лет я уже не могу с уверенностью сказать, действительно существовала эта проклятая тремоляция или же ее у меня и в помине не было. Но, помимо тремоляции, после общения с этим человеком я лишилась и большей части своих романтических иллюзий и стала той циничной стервой, какой и по сей день являюсь.

Слава богу, тащиться через весь город в Пятихатки, чтобы поговорить с Богомолец, Кате не пришлось. По телефону ей сказали, что Женя Богомолец пошла к приятелям на вечеринку, а вечеринка эта состоится в общежитии консерватории.

Она аккуратно записала адрес общежития, номер комнаты и фамилию приятеля (или приятельницы, Катя не совсем поняла), куда отправилась Богомолец. Общежитие было совсем рядом, и Катя планировала быстро закончить сегодняшнюю текучку, а потом спокойно, в творческой атмосфере консерваторской обители поговорить с певицей. Три дня она убила на отлов и опрос свидетелей по тому самому запутанному и противоречивому убийству, которое, к счастью, удалось сбагрить коллегам, — в деле оказались замешаны наркотики. Наркотики, конечно, вещь ужасная, но старлей Скрипковская, лишившись дополнительной головной боли, воспрянула духом и смогла снова заняться запущенным театральным делом.

Сашка Бухин тоже бегал как ошпаренный — на него, помимо всех радостей жизни в виде ремонта, температуры у близнецов и вялотекущего дела о театральном отравлении, повесили еще и разбой. Кстати, Тимов педиатр оказался очень толковой девицей — близнецы перестали орать, температура упала, и Сашка наконец отоспался. А может быть, это было просто совпадением…

— Катька, у них вылезли зубы! — ошарашил он ее на следующий день после посещения педиатра.

— Что, сразу все? — сыронизировала Катерина, но Сашка, донельзя счастливый, сарказма не уловил.

— Представляешь, оказывается, зубы начинают расти снизу! Я всегда думал, что сверху. У них обеих снизу прорезалось по одному зубу!

— Они Дашку не кусают?

— Вроде нет…

— А как вы узнали?

— Девица твоя им в рот ложкой полезла.

— Какая моя девица? — удивилась Катя.

— Педиатр.

— А-а, — неопределенно протянула Катя и внезапно ощутила острый укол ревности.

Присланная Тимом «девица педиатр», с которой он вместе учился и с которой, возможно, у него что-то было… Она коротко вздохнула.

— Понравилась она тебе? — как можно безразличнее спросила она у Бухина.

— Конечно! — ответил бесхитростный Сашка. — И всем моим тоже очень понравилась. Бабуля в нее прямо влюбилась!

— А она что, красивая? — как бы с насмешкой продолжала выпытывать Катерина, и Сашка тут же ее заверил:

— Шикарная девушка. Ну, знаешь, такая… Ноги от ушей, одним словом. И лицо такое приятное, открытое. Наш Игорек точно бы мимо не прошел.

Ревность запустила в старлея Скрипковскую свои острые когти, нащупала внутри какую-то жилочку и начала потихоньку за нее тянуть, отчего на лице Кати появилась болезненная гримаса.

— Может быть, их познакомить?

Бухин изобразил такое удивление, что Кате тотчас стало стыдно.

— Ты чего, Катька, с ума сошла! Лысенко кому угодно голову заморочит! Она же замужем! Они вдвоем с мужем приезжали. То есть он ее подвозил. Он тоже, кажется, врач…

Катя с облегчением вздохнула и тут же принялась себя грызть. Если она будет так ревновать Тима к кому ни попадя, ко всяким педиатрам, которых даже в глаза не видела, то…

— Игорь что-то в театр зачастил, — сказала она, заметая следы преступления и желая окончательно перевести стрелки на Лысенко. — Кстати, Богомолец ты так и не опросил.

Бухин сделал виноватое лицо, и Катерине стало его жалко.

— Я уже договорилась сегодня вечером с ней встретиться, — поспешила заверить она напарника.

— Катька, ты чистое золото!! — завопил он.

— Третий этаж, — подсказала Кате вахтерша, внимательно изучив ее удостоверение. За Катиной спиной в общежитие спокойно проходил всякий люд, не предъявляя никаких документов, и ей стало немного обидно. Откуда-то сверху доносились заунывные звуки, которые она сначала приняла за упражнения, — здание-то все же консерваторское.

Вахтерша скорбно поджала губы:

— Похороны у нас…

Кате сказали, что Женя Богомолец отправилась на вечеринку. Очевидно, перепутали. Ну что ж… Если она потратила время и добралась-таки сюда, не уходить же из-за того, что где-то в глубине похороны! И, может быть, Богомолец совсем не там.

На третьем этаже звуки усилились, по лестнице вверх валом валил народ. Катерина вошла в коридор, и… Медленно, уныло, шаркая ногами, сопровождаемая скорбной музыкой духовых, гулкими сотрясениями огромного барабана и лязгом тарелок, прямо на нее двигалась печальная процессия. Впереди, заливаясь слезами, шла девчушка в черной косыночке, держа в руках что-то маленькое. Когда она поравнялась с Катей, та с удивлением увидела крохотный гробик, в котором покоился… хомячок. Девчушка неподдельно — а может, и поддельно, кто их, артистов, разберет! — рыдала. Следом, повесив головы, шли обитатели общаги. В руках провожающие хомяка в последний путь несли: белую крысу в маленькой клетке — вполне живую, двух волнистых попугайчиков и еще какую-то птичку, Кате незнакомую. Прошествовал кот с печально повисшими ушами, за котом — золотая рыбка в банке, с удивленными глазами и разевающая рот точно под музыку…

— Родные и близкие покойного, — прокомментировал кто-то рядом.

Процессия втянулась на лестницу и стала спускаться вниз.

— Простите, как мне найти Евгению Богомолец? — запоздало спросила кого-то Катя.

— А вот хомяка сейчас во дворе похороним и все на поминки пойдем, — весело заверил ее кто-то. — И Женька Богомолец там будет. Она свою рыбку с другом проститься понесла.

Дым стоял коромыслом. В огромной комнате — репетиционной, как объяснили Кате, были накрыты столы. Народу собралось множество. Очевидно, у хомяка было полным-полно родственников и друзей.

Опрашивать девушку в такой обстановке было совершенно невозможно. Катя сидела рядом с Женей Богомолец и только успевала вертеть во все стороны головой. Сначала застолье достойно помянуло почившего хомяка, но очень быстро студенческое разгуляево приняло другой оборот — за столами слышались взрывы смеха, стихи, интересные разговоры… Словом, Катя немного растерялась.

— У вас домашних животных всегда так хоронят? — спросила она певицу.

— Ой, Кать, конечно нет!

Они с Богомолец сразу перешли на «ты», и вообще, Женя Богомолец ей понравилась. Симпатичная, смешливая, с яркими лукавыми черными глазами, певица производила впечатление человека открытого и искреннего.

— Это у нас вроде капустника, — пояснила она. — У ребят учебный год закончился — нужно же было как-то отметить! А тут такой прекрасный случай подвернулся — хомяк умер. Ну, хозяйка хомяка любила, конечно. И хомячка с почестями провели, и посидим все вместе теперь… Я, когда училась, постоянно в общагу к своим бегала, и сейчас еще друзей полно. — Женя замахала рукой, приветствуя кого-то.

— Смотри, вон ребята с театрального, — продолжила она, указывая Кате на живописную группу. — Актеры, режиссеры, сценаристы. Журналюги будущие тоже с ними. Они с котом пришли. Красивый кот, правда? Вислоухий…

— А театралы что, тоже в консерватории учатся? — поинтересовалась Катя.

— Нет, эти из «кулька». Хорошие ребята, компанейские. С ними весело будет. А вон и балетные, и массовики-затейники… А это вот наши сидят, по центру — с оперного, и народники, и музыканты. Ты никуда не спешишь? Ты сиди, у нас интересно, сама увидишь…

Что будет интересно, Катя не сомневалась.

Присутствующие выпили за удачное окончание курса. Сначала шампанского, потом водочки. Ударил джаз-банд. Запела певица глубоким голосом с хрипотцой. Быстро составились пары. Балетные девочки выделывали такие па, что Катя позавидовала белой завистью, — вот бы научиться так танцевать! Живая музыка, шампанское сделали свое дело — Катя расслабилась, и Женю Богомолец кто-то умыкнул у нее из-под носа. Она сначала подождала немного — вдруг пропажу вернут? — а потом встала и отправилась на экскурсию по залу.

— …я ему показываю — ты смотри, дурак, чего ты наделал! Ты мне синяк вчера насадил! А он мне — ты же Тоска, ты что, забыла? Я же тебя ревную, дура!.. Сам дурак набитый, так в роль входить…

— …я тебе говорю, у него точно мания величия! У него в гримерке знаешь, что стоит?

— Ой, у него и в гримерке, и не в гримерке, и везде стоит!..

— …хомяка жалко-то как! Я вот думаю — тушканчика, может, теперь завести? Или лучше кролика ангорского, ты как считаешь?

— …он нам говорит — вы должны порхать, как папильоны, а у вас — слоновник какой-то. Сцена дрожит. А я ему — вы посмотрите на балерин прошлого. У них и ножки были, и попка, и все. Вот, Матильда Кшесинская, например…

— Ну, ты загнула! Меньше жрать надо, а то — Матильда Кшесинская. Третий кусок хлеба умяла… Тебя уже краном поднимать надо! Вчера взялся — грыжу нажил.

— Слушай, я сейчас обижусь и уйду…

— Ну давайте еще за хомяка!

— …я смотрю на себя — матерь Божья и все святые! — что она со мной сделала! Это же не грим, это кошмар какой-то…

— Ну и сказала бы, чтобы переделала!

— Да я и сказала, а она — ни в какую. Это мое ви́дение образа, говорит. Что я, драться с ней буду, что ли?

— Шаляпин, между прочим, бил своих гримеров!

— Так то Шаляпин!

— …консерватория это тебе дать не может…

— Правда, что Савицкий будет «Катерину Измайлову» ставить?

— Уже ставит…

— …в средние века в опере пели либо женщины, либо кастраты!

— Я тебе скажу, кастратов и сейчас хватает!..

— …Вивальди первый ввел в симфонический оркестр духовые…

— Театр, театр… Да все театр! Ты вот никогда не задумывался, что религия — это тот же театр? Весь церковный год — это суть театральное представление…

Этот разговор Кате показался интересным, и она остановила свое кружение по залу, ненавязчиво прислушиваясь к собеседникам.

— Каждый год включает в себя все: от рождения Христа до его смерти и воскресения. И каждый праздник — это отдельная мистерия…

— Согласен. А что все — театр, это ты загнул!

— Да ты просто не смотришь вокруг! Ты посмотри! Быт в панельных домах — это же не просто театр! Это сверхтеатр! Это авангард! Скудость декораций, упрощенность чувств, альтернативный язык…

— Это мат, что ли?

— А, вот ты где… — Женя Богомолец улыбалась Кате. — Пошли, я обещала ребятам показать прекрасную сыщицу.

Катю пригласили на танец. Мальчик с актерского отделения танцевал и не сводил с нее влюбленных глаз. Было это игрой или она действительно ему понравилась, Катя так никогда и не узнала. Она распрощалась с ним, хотя он настаивал на продолжении, и снова отправилась искать певицу. Тусовка показалась ей до крайности занимательной, но нужно же было поговорить с Богомолец, иначе зачем она сюда явилась?

С певицей она неожиданно столкнулась в туалете. Женя Богомолец мылила руки, мыла их, потом снова мылила, смывала пену, нюхала…

— У меня такая чувствительность к запахам, — пожаловалась она Кате. — Особенно когда выпью. Дернуло меня нарвать хомяку этих цветочков!.. Ну, знаешь, таких маленьких, желтеньких… Гусиный лук называются, кажется…

Катя тоже в детстве рвала эти невзрачные цветочки, которые густо высыпали среди травы.

— Главное, они такие соразмерные! Хомяк маленький, и гробик маленький, и цветочки должны быть маленькие… Запах у них отвратительный! Знаешь, у меня этот запах ассоциируется с тюрьмой…

Катя ужасно удивилась:

— Почему?

— У нас сосед был, в тюрьме сидел. Он всегда ходил в сапогах, в какой-то ужасной телогрейке, и пахло от него точно так же, как от этих цветов, — сыростью какой-то, землей и не то луком, не то чесноком…

Кате стало жалко певицу, обладающую таким тонким обонянием, что приходится час отмываться от поганых цветочков.

— Ты рыбок потому держишь, что они ничем не пахнут? — догадалась она.

— Я вообще никого не держу… Некогда. А рыбку у подружки одолжила. Здорово с рыбкой получилось, да? Ну что, пойдем танцевать к нашим?

Катя поняла, что сегодня разговора с Женей Богомолец у нее уже не получится, и покорно отправилась обратно в зал.

— Я сегодня наняла наконец вместо тех жуликов, что ничего не сделали, настоящую бригаду…

— Ой, Лара, да что ты! — воскликнула Елена Владимировна Бухина таким счастливым голосом, что Сашке стало даже немного стыдно. Здорово же вся его семья устала от его дочерей, что мама так радуется…

— Да, такие люди приличные. Я уже и задаток дала…

Все Бухины-Серегины в составе шести взрослых сидели за ужином. Близнецы спали перед вечерним концертом, набирались сил.

— Ларочка, а зачем ты им задаток дала? — осторожно спросила Сашкина бабушка, обладавшая здоровой житейской сметкой.

— Они так сказали…

— И много дала?

— Половину.

— Мам, половина — это сколько? — настороженно осведомилась Дашка.

— Четыре с половиной тысячи… Но это за месяц вперед!

Александр Ильич Бухин крякнул. Елена Владимировна всплеснула руками. У бабули сделалось такое лицо, как будто по радио объявили о начале третьей мировой…

— Давно это было? — деловито поинтересовался Сашка у тещи.

— Часа в три… — пролепетала она, растерянно обводя присутствующих взглядом таких же, как у Дашки, голубых глаз. — А что вы все так на меня смотрите?

Старлей Бухин стремительно выскочил из-за стола и помчался в переднюю. Вслед за ним высыпала вся семья.

— Сашенька, ты же не думаешь?.. — дрожащим голосом осведомилась теща, теребя его рукав.

Но Бухину было не до сантиментов.

— Вот именно, думаю! — рявкнул он. — Ключи от квартиры вы им отдали?

— Конечно, они же сказали, что сразу работать будут…

— Ну, тогда, может, еще не все потеряно… — Бухин галопом вынесся из квартиры.

Лариса Сергеевна при всеобщем гробовом молчании пожала плечами.

— Дашенька, я же хотела как лучше… — На глазах у нее показались крупные слезы. — Я из ваших денег ничего не брала, я свои отпускные и зарплату…

— Мам, успокойся. Ну, пойдем. — Дашка подхватила мать под локоток. — Пойдем… приляжешь… Елена Владимировна, валерьяночки не найдется?

Свекровь ринулась в кухню искать лекарство, бабуля поплелась следом — помогать.

— Сашка просто решил проверить, работают они или нет. И вообще, знаешь, у него в последнее время нервы…

— Лара, там международные новости сейчас начинаются, будешь смотреть? — Свекор, также решивший внести свою лепту в разрядку обстановки, делал приглашающие жесты и придвигал кресло поближе к телевизору.

В кухне со звоном что-то посыпалось — наверное, свекровь и бабуля уронили аптечку.

Лариса Сергеевна подавленно молчала.

Окна, слава богу, светились. Сашка отпер замок своим ключом и вошел. Бригада, так удачно нанятая тещей для свершения ремонта, вольготно расположилась в кухне за щедро накрытым столом и очевидно собиралась ужинать на тещины деньги.

— Ты кто? — мрачно спросил Сашку дюжий детина в спортивных штанах и замызганной футболке.

— Милиция, — безразлично произнес Бухин и достал корочки.

Детина вылупил зенки. Еще двое, калибром поменьше, осторожно подошли и вытянули шеи. На их лицах читалось нескрываемое разочарование.

— Деньги хозяйские где? — осведомился Бухин, на всякий случай держа в поле зрения всех троих. — Стой, где стоишь, — бросил он верзиле, который явно намеревался зайти ему в тыл.

— Она нам сама отдала! — заблажил худощавый, с наколками на обеих руках.

— Я не спрашиваю, сама или нет, я спрашиваю — где?

Трио красноречиво молчало. Сашка достал из кармана телефон и набрал номер райотдела. Трубку снял дежурный, Сашкин знакомец.

— Слышишь, Костя, — сказал Бухин после обмена приветствиями, — у меня в квартире три жулика сидят, пришли-ка за ними наряд.

— Да ты что?! — удивился и обрадовался дежурный. — С поличным взял? Нам как раз для премии хорошего раскрытия не хватает.

— Слышь, хозяин, — покашлял детина, — может, не надо нас сдавать? Может, так уладим?

— Что?.. — оторвался Бухин от разговора.

— Давай по-хорошему…

— По-хорошему просят, — сказал Бухин в трубку.

Дежурный заржал.

— Ладно, я тебе перезвоню, — пообещал Бухин. — Вы кто? — осведомился он у понуро стоящей троицы. — Строители?

— Вроде того… Ты это… пусти меня. — Детина бочком протиснулся к висящей в углу одежде и начал выворачивать карманы, пересчитывать деньги.

— Так строители или вроде того? — продолжал допытываться Бухин, у которого, можно сказать, отлегло от сердца. Похоже, большую часть тещиных финансов эта троица прикарманить не успела.

— Да строители мы, строители!.. Ты сам посмотри, не взяли ж ничего!

Сашка быстро прошелся по квартире. Действительно, вроде ничего не пропало. Мебель, которая не уместилась в гараже отца, по-прежнему стояла укрытая пленкой. Троица вытащила оттуда только старенький кухонный стол и три табурета. Недавно купленные дорогущие умывальник, унитаз и раковина, с которыми Сашка мысленно уже попрощался, стояли упакованные у стены. Или не успели, или… Он вернулся в кухню. На столе, с которого сдвинуты были в сторону приготовления к ужину, лежали деньги.

— Вот… двести гривен не хватает, — сказал худой с наколками.

— Пропили? — весело спросил Сашка.

— Чего там — пропили, — солидно включился третий, до этого не подававший голоса. — Шпатлевку купили… Для работы… Ну и пожрать, само собой…

— Для какой работы?! — зарычал Бухин, свирепея.

— Для завтрашней. Вот, говорю, мы ж стены в кухне зачистили и шпатлевку на завтра уже купили…

Сашка огляделся.

И правда, стены были освобождены от старой плитки, а под окном стояли три упаковки шпатлевки, которых раньше не было.

— Вот. И мусор вниз снесли, в мешках. Все чин-чинарем, как положено…

— Ладно. Ну а деньги зачем вперед взяли?

— Да ты знаешь, как сейчас работу трудно найти? — по-волчьи глядя исподлобья, спросил худой. — Чтоб все по-человечески? А то пашешь-пашешь как прÓклятый, а тебе не платят. Через неделю, говорят, приходи. Потом еще через неделю. Потом через месяц. Потом плюнешь и ходить перестанешь…

Сашка Бухин знал только, как тяжело найти нормальных строителей, а как этим самым строителям трудно найти хороший заказ, это ему почему-то в голову не приходило.

— Так, — сказал он. — Если действительно строители, работайте. Платить буду я сам, каждый день. День отработали — получите. Накладные расходы проверять тоже буду сам. Все работы согласовывать со мной. Схалтурите — будете переделывать. Бесплатно, — жестко припечатал он.

— Само собой, — прогудел детина. — Только слышь, хозяин, мы жить тут будем, хорошо?

— Сами откуда? — спросил старлей, сворачивая тещины тысячи пополам и пряча их в карман.

— С Херсонской области мы. Завод накрылся, работы совсем нет…

— Ну а ремонты когда-нибудь делали?

— Обижаешь, не первый год по ремонтам. Все могём. И плитку, и трубы, и полы… И окна там поменять. Ты окна менять будешь? — уже деловито осведомился он у Бухина.

— Хотел.

— Так ты того, фирма говорит, что установка бесплатно, а установка того, денег стоит. Ты с установкой не бери, а бери так, — зачастил тот, который с наколками, — а мы сами тебе поставим, ровненько и откосики аккуратно сделаем…

— Тебе ремонт под ключ? — осведомился наконец молчаливый, и Сашка понял, что в этой бригаде главный он, а вовсе не детина.

— Под ключ.

— Ну давай, хозяин, садись. Поужинай с нами, — пригласил он Сашку к столу. — Пал Палыч я…

Бухин пожал протянутую руку, достал телефон и снова набрал номер отделения.

— Костя, — сказал он дежурному, — к тебе завтра три мужика придут… да… из Херсонской области. Ты посодействуй, пусть их пропишут у меня. Временно.

— Ну что, мужики, — со вздохом сказал Бухин ждущей решения троице, косясь на бутылку водки и думая о том, что сегодня он придет домой нетрезвый и поздно и Дашка наверняка будет недовольна. — Ужинать так ужинать…

— Сань, ты чего такой смурной сегодня?

— Голова болит…

У Кати тоже почему-то болела голова. То ли от танцев, то ли от выпивки. Но не говорить же Бухину, что она вчера с Богомолец отрывалась по полной на похоронах хомяка и от этого у нее сегодня головная боль.

— Магнитная буря, наверное, — сказала она неуверенно.

— Ты у Богомолец вчера была? — спросил Бухин.

— Не успела. Завтра пойду.

— А я строителей нанял, — похвастался Сашка. — Сделают под ключ.

— Дорого?

— Нормально.

— Да, я забыла — Сорокина вчера звонила.

— И что?

— Да как всегда… Навыписывала тебе поручений по театру.

Бухин застонал:

— У нас же по этому делу Игорь…

— Сань, по-моему, она тебя больше любит, — лукаво подмигнула Катерина.

— Господи, — с чувством возопил Бухин к небу, — избавь меня от напрасной работы! Ты ж все видишь! У меня ремонт, дети малые, а на меня еще и разбой навесили!

— Ну, ты же в отделе единственный театрал? — напомнила ему Скрипковская. — И с фигурантами у тебя контакт налажен. Кстати, Саш, тебе вчера, ну, когда ты уже ушел, из театра звонили, спрашивали.

Телефон на столе как будто подслушивал — тут же разразился длинной трелью.

— Да, — сказала старлей Скрипковская в трубку и сделала страшные глаза. — Да, Маргарита Пална…

Бухин махал руками, корчил рожи, и она с легким сердцем соврала:

— Нет, еще не пришел. То есть был, но уже ушел. На него еще и разбой повесили. Да, Данильчук. Да, звонила — и тоже… Наверное, телефон выключил… для пользы дела. Некоторые не любят. Да, знаете, у его близнецов зубы прорезались! Ой, да, — заверила она после довольно длительной паузы, в продолжение которой Сорокина, видимо, излагала все, что знала о младенческих зубах. — И температура была, и все такое, точно! Даже врача вызывали! Да, я ему передам. Записала. Обязательно!

Наконец Катя положила трубку и отдышалась.

— У-ф-ф! Тебе Сорокина звонила, — сообщила она, как будто Сашка не сидел рядом. — Сказала, чтобы прямо сегодня в театр бежал.

— Зачем? Опять там кого-то отравили?

— Типун тебе на язык! Вот, сегодня обязательно всех опросишь. — Катерина пододвинула к напарнику бумажку, и тот даже застонал:

— Да я их всех и за неделю не опрошу!

Старлей Скрипковская пожала плечами.

— Тогда сам бы с ней и разговаривал! Да, кстати, Лысенко тут с одной девицей из театра роман крутит, кажется. Ты подкатись к ней, может, она тебе помогла бы с опросом.

— Не хватало мне только лысенковских девиц! — раздраженно сказал Бухин, размышляя одновременно о разбое, театре и о том, что вечером непременно нужно побывать в квартире, обязательно проверить, что там наремонтировала его «бригада». Да, и платить он им обещал каждый день! — Ты мне сама помочь хотела, — сварливо напомнил он. — Говорила, что Богомолец опросишь. Ну что, пойдешь со мной в театр?

— Нет, Сань, никак не могу. — Катерина даже вздохнула. — Мне тоже нужно бежать. Побеседовать с поварихой, которая тот самый подозрительный тортик делала. Который покойница в последний раз кушала и который ей жена любовника заказала, — пояснила она.

— Дохлый номер, — прокомментировал Бухин. — Не стала бы повариха ее травить. И как? Все же тортик ели. А умерла одна Кулиш.

— Ну, может, повариха что-то знает… О Столяровой, например. Или о Савицком.

— Скорее уж сама Столярова что-то в тортик подложила, — заявил Бухин. — Она же его от поварихи забирала, нет?

— И это тоже надо выяснить, — задумчиво сказала Катя, делая пометку в блокноте.

Кондитер Татьяна Черная знала об оперной приме Ларисе Столяровой все. Когда любимая певица родилась, где училась, во сколько лет вышла замуж. Знала весь ее репертуар. Знала ее кондитерские вкусы, а заодно и предпочтения всей оперной труппы. И о ветреном муже своего кумира Татьяна также была осведомлена. Однако своими познаниями с явившейся из милиции несимпатичной девицей кондитер Черная делиться не желала. Ей почему-то сразу показалось, что рыжая оторва копает под Ларису Столярову, за которую меломанка-кондитерша была готова, как говорится, хоть на плаху.

Кате кондитерша тоже не понравилась. Глаза у работницы сладкого цеха бегали, не задерживаясь ни на одном предмете, руки теребили фартук, и от Катиных расспросов она пыталась отбояриться неопределенными оборотами. Катя устала от ее бесконечных «не знаю», «не помню», «не видела», «не слышала». Промаявшись с Татьяной Черной битый час, она не вынесла из состоявшейся беседы практически ничего конкретного, зато совершенно ошалела от запахов всяческой сдобы, доносящихся из цеха сюда, в кабинет бухгалтера, который ей любезно предоставили для работы. Посмотрев на часы и увидев, сколько драгоценного времени потрачено впустую, старлей Скрипковская поняла: нужно убираться восвояси, мастер-кондитер ничего толкового не скажет. Ну не глянулась ей Катя, и все. Наверное, нужно было Лысенко к ней подослать. Во-первых, тот ужасный сладкоежка, а во-вторых, любая женщина, пообщавшись с ним десять минут, готова была для бравого капитана на все.

Она вздохнула, сложила свои бумажки стопочкой, потом подровняла их и снова вздохнула:

— Ну, Татьяна Афанасьевна, если вы больше ничего не знаете… Не буду вас мучить. Распишитесь здесь и здесь.

Кондитерша сидела напротив в белом, пропахшем чем-то приторным халате, с белым же гофрированным колпаком на голове и неприязненно смотрела на милиционершу. Руки ее, розовые, пухлые, с гладкими, коротко остриженными ногтями, были сложены в замок на животе, а губы скорбно поджаты. Ручку она почему-то брать не спешила.

— Я недавно у Ларисы Федоровны была, — мечтательным голосом сообщила Катя, как бы не замечая ни поджатых губ, ни антипатичного взгляда, — прямо у нее дома. Там столько фотографий! Знаменитости разные, и с автографами… По-моему, Лариса Федоровна — замечательная певица!

Черная нерешительно взяла ручку.

— Вот здесь, где галочка, — указала Катя. — Вы просто распишитесь, что мы побеседовали. Это не допрос, и ни к чему вас не обязывает. Да, Лариса Федоровна мне много о своей жизни рассказывала. Только муж ее, конечно… Да, вот еще здесь. И очень она, Татьяна Афанасьевна, пирожные ваши хвалила!..

Лицо у кондитерши неожиданно сделалось таким, что Катя непроизвольно замерла, боясь пошевелиться, совсем как легавая собака, учуявшая в кустах притаившуюся дичь. Пустая фраза про пирожные для примы, которую Катя выдала напоследок, оказала на ее собеседницу такое действие, что кондитерша едва не свалилась со стула.

— Здесь?.. — дрожащим голосом осведомилась Черная, шаря глазами по документу и не находя нужного места.

— Вот тут, — притворно вздохнула Катя и указала ноготком. Мысли ее неслись как угорелые.

Черная подняла оброненную ручку. Пальцы ее выплясывали, и последняя подпись настолько разительно отличалась от двух предыдущих, что и графологу показывать было не нужно. Старлей Скрипковская даже без экспертизы готова была присягнуть, что кондитер Черная находится сейчас в состоянии так называемого аффекта. Но что именно привело ее в это состояние?! Думать нужно было быстро, чтобы дожать мастерицу сладких дел прямо сейчас, не отходя, как говорится, от кассы. Какая фраза послужила спусковым крючком? О чем она говорила? Так… о том, что была у Столяровой дома… о фотографиях… автографах… муже… нет, о муже они почти не говорили. О пирожных? Пирожные? Или фотографии? Фотографии пирожных? Да не было там ничего такого… Или она сама все запамятовала? Катя силилась вспомнить, что именно было запечатлено на фотографиях дома у Столяровой. Что такого она увидела или сказала, отчего кондитерше стало дурно? Так, давайте пройдемся по всему ряду еще раз:

— Прекрасные пирожные… — осторожно начала Катя и тут же попала в десятку.

— Вы что, думаете, это я ее отравила?! — покраснев, как свекла, неожиданно бухнула полная, явно склонная к апоплексии Черная.

— Чем отравили?

— Пирожными, — мрачно сказала мастерица, стащила с головы колпак и вытерла лицо, по которому градом катился пот. — Вы ведь неспроста сюда пришли? Я так и поняла… Вы ж именно меня подозреваете?!

Катя приняла непроницаемый вид и не спешила с ответом. Татьяна Черная тоже замолчала, но было видно, что молчание дается ей тяжело. Ей нужно было еще выдержать паузу, и, может быть, хитрая рыжая милиционерша тоже посидела бы, попялилась своими бесстыжими гляделками да и пошла себе, несолоно хлебавши… Но паника, бурлящая сейчас бешеным потоком внутри, не дала ей этого сделать.

— Это не я! Я ее не травила! — свистящим шепотом произнесла кондитерша. — Я сначала кошке попробовать дала!

— Что дали? — тут же спросила Катя. — Торт?

— Пирожные…

Вот. Попала. Значит, кроме торта, были еще какие-то пирожные. Пирожные! Вот то ключевое слово, на которое так остро отреагировала Черная! Пирожные, а вовсе не фотографии. И пирожные эти в театре никто не видел. Значит, мастерица отнесла их прямо Столяровой. Так, что ли, выходит?

Катя старалась двигаться по чуть-чуть, боясь спугнуть неожиданную удачу.

— А что Лариса Федоровна с ними сделала? С пирожными этими?

Она незаметно включила в сумке диктофон. Запись, сделанную сейчас, нельзя было бы использовать в суде или как доказательство вины кондитерши, но если Черная одумается и начнет отпираться, то в дальнейшем она может сыграть свою роль, тем более что ее собеседница не производит впечатления человека, подкованного юридически.

— Наверное, она их мужу отдала… Я ей просто помочь хотела! Я ее много лет… она же просто замечательная! А он над ней издевался!

— Савицкий?

— Да, — выдохнула кондитерша.

— Так вы хотели отравить Савицкого?

— Никого я не хотела отравить! — вскричала кондитерша. — Бабка сказала, что это зелье!

— Какое зелье?! — опешила Катя.

— Приворотное.

Татьяна Черная замолчала, уставившись в одну точку на стене. Катя тоже туда посмотрела. На стене висел календарь с тремя пушистыми кошечками. Глазки у кошечек были стеклянные. На шее у каждой красовалась ленточка, к ленточке была присобачена розочка. У одной из кошечек изо рта торчал ядовито-розовый язык.

— Так где вы его взяли, это зелье?

— Купила, — безнадежно сообщила Черная, раскачиваясь на стуле и сминая накрахмаленный колпак. — Так и знала, что вы докопаетесь!

— А у кого вы зелье это самое, приворотное, купили, показать сможете?

— Конечно, покажу. Я за чужое отвечать не хочу! Я не знала… не думала! Не хотела… — Она прерывисто вздохнула. — Старушка одна, на базаре травками торгует… Я у нее травку одну все время беру, от печени…

Травки, цветочки… грибочки… У Кати сильно застучало сердце. Травки, грибочки! Вот оно! Грибной токсин под видом приворотного зелья! Только почему приворотного, а не отворотного? Токсин же нашли в организме Кулиш, а не режиссера… Мысли вихрем проносились у нее в голове, цепляясь одна за другую, свиваясь в логические цепочки, образуя далеко идущие выводы.

— Она вам сама травку предложила? Ну, зелье это самое?

— Нет. Мне-то оно зачем? У меня муж не гуляет. Я слышала, она девушке одной предлагала… ну, чтобы для жениха ее…

— И вы тоже попросили?

— Ну да. Я про Ларису Федоровну и подумала. Что ж она всю жизнь-то так… Только я сначала кошке дала.

— Зачем?

— Ну, мало ли чего…

Да, «чего» получилось немало. Уже два месяца они гребут это дело про театр, всех родственников, знакомых и конкуренток Кулиш по работе перебрали, а тут… кондитерша! Зелье приворотное!

— А кошка эта где?

— Здесь, у нас, при цехе живет.

— Так она жива-здорова?

— Ну да…

Значит, кошка жива-здорова. Ну, это еще ничего не значит. Может, кошке это нипочем. Едят же лоси мухоморы! А ежики даже ядовитых змей.

— И много вы этого зелья купили?

— Да бутылочку, граммов двести… Кошке дала… ну, ложку столовую в молоко. А граммов сто — в пирожные бисквитные. Савицкий их очень любит. Знаете, такие… в виде пенечков. С ромовой пропиткой. Лариса Федоровна сама торт забирала… Господи! Сама! Для стервы этой, что мужа у нее отняла! Святая она… Ну, я ей коробку этих пирожных и дала. Для мужа.

Теперь Кате все стало ясно. Лариса Федоровна отдала пирожные мужу, а тот, скорее всего, презентовал коробку своей любовнице, когда провожал ее домой. Та их съела. А патологоанатомы эти пирожные и торт приняли за одно и то же. Да что там, в желудке, разберешь — где торт был марципановый, а где пирожные «в виде пенечков». Катя посмотрела на незадачливую мастерицу и тяжело вздохнула. Да, влипла эта кондитерша. Она сама-то хоть сознает, что наделала? Так… столовая ложка, да еще сто граммов… А было двести? Интересно, остальной яд где? Патологи говорили, токсина в организме Кулиш было столько, что слона убить можно. Куда эта милая женщина дела остаток отравы?

— У вас не сохранилось, случайно, этого зелья? — осторожно спросила она.

— Там его много осталось еще, в пузырьке. Сейчас принесу.

Черная походкой манекена удалилась куда-то, а Катя мигом выхватила из сумки диктофон, чтобы проверить, пишет дурацкая машинка, выданная ей в отделе, или нет. Диктофон этот был старье ужасное и заедал два раза из трех, да и то в лучшем случае. А купить новый, свой собственный, она собиралась давно, но все время появлялось что-то неотложное, первоочередное, вроде новых белых джинсов, которые ей очень шли, и покупка диктофона снова откладывалась. Агрегат поскрипывал, огонечек горел, лента перематывалась — все было в порядке. Кондитерша все не шла, но Катя не хотела останавливать запись — второй раз приборчик мог и не заработать. Катя сидела как на иголках, когда Черная наконец появилась.

— Вот.

— Вы же сказали, там еще много оставалось… — холодея, прошептала старлей Скрипковская, зная уже наперед, что с работы ее точно выгонят. И не просто выгонят, а с позором. Ибо она отправила эту Черную за ядом одну. В состоянии аффекта. Нужно было звонить в отдел, задерживать кондитершу, оформлять выемку по всем правилам. А то, что она ей сейчас принесла, — это, может, и не тот пузырек вовсе, а токсин плывет себе сейчас в канализации…

Внезапно у кондитерши подкосились ноги, и она буквально рухнула на стул. У Кати от страшной догадки чуть не остановилось сердце.

— Что вы с ним сделали?! — закричала она.

— Вы… пила… — Женщина слабо двинула пузырек с остатками жидкости по направлению к Кате. — Не… хочу…

Старлей Скрипковская холодеющими пальцами набрала номер:

— «Скорую» по адресу… Срочно!

— Смерть Оксаны — это как выстрел из стартового пистолета. Все куда-то понеслось, куда-то поехало. Стали всплывать какие-то совершенно отвратительные слухи, сплетни… Ну, например, что мы с Томочкой лесбиянки…

У завтруппой Елены Николаевны, в кабинете которой снова сидел старлей Бухин, скривилось лицо.

— Мы ведь действительно живем вместе… много лет. Нам так удобно. У меня большая жилплощадь, а Томочкину квартиру мы сдаем, и эта прибавка позволяет нам жить по-человечески. Лия Ахеджакова с подругой тоже живут вместе… много лет, и это никого не удивляет. Правда, у них есть семьи… А у нас с Томой никого нет… Мы очень одиноки… были бы… не будь у нас друг друга…

Саша Бухин еще не понял, зачем его так срочно послали в театр. Сорокина сказала, чтобы он опросил именно завтруппой. Потому как та, позвонив, сообщила, что у нее есть важная информация. Оказывается, старухе хотелось, чтобы следовательша в первую голову узнала о том, что кто-то распускает о них с подругой грязные сплетни. Она заявила, что интуиция ее ни разу в жизни не подводила и что это напрямую связано с убийством. А еще ей кажется, что все события последних двух месяцев взаимосвязаны. Но старлей сильно в этом сомневался…

Саша сидел, скорбно подперев голову, и слушал. Ну, во всяком случае, если уж он потерял время и явился сюда, нужно выжать из посещения максимум информации. Иногда именно в таких разговорах ни о чем и всплывает то крохотное зерно истины, за которым они все охотятся.

— Или еще — что два солиста балета стрелялись из-за третьего.

— Это что, неправда? — осторожно спросил Бухин.

— Что стрелялись — неправда. Подрались, да… И не из-за третьего, а просто подрались. Конечно, некрасиво подрались, прямо на сцене. Или что Оксану Кулиш убила Лара Столярова. Из-за мужа. Ну что за глупости! У Лары к Оксане давно все перегорело. Она мне сама как-то говорила. А все шепчутся по углам, и… как-то действительно страшно. Савицкий тоже сам не свой. А вчера появилась очередная мерзость — что у него новая любовница — Аня Белько. И все это бьет по одному человеку. Ну, если не считать нас с Томой. Вы не находите? Все эти слухи направлены на то, чтобы дискредитировать Лару Столярову. На нее уже просто жалко смотреть! Она, конечно, сильная женщина и держится, но видно же, как ей это дается. Меня прежде всего интересует, кто распускает эти возмутительные сплетни? Знаете, Саша, я пыталась это выяснить! Но каждый кивает на другого, и найти первоисточник, так сказать, совершенно невозможно. Я думала, что вы, как профессионал сыска, мне в этом поможете. И знаете, мне лично кажется, что все эти злые пересуды и убийство Оксаны Кулиш связаны между собой. Кто-то сидит в театре… какая-то гадина… и плетет паутину. У меня дурные предчувствия — одной смертью все это не кончится, — мрачно подытожила завтруппой. — Случится еще что-то… что-то ужасное!

Губы старой женщины задрожали, и она сделалась еще более, чем всегда, похожей на черепаху. Острое чувство сострадания шевельнулось в старлее, и, хотя он и понимал, что пришел сюда, наверное, зря, распрощаться и уйти сейчас было не только невежливо, но и, пожалуй, жестоко. Нужно как-то отвлечь старуху, расстроенную всеми этими толками, на которые в другой момент она, возможно, и вовсе не обратила бы внимания. Вокруг творческих людей всегда домыслы, слухи… порой самые невероятные.

— Елена Николаевна, извините мое праздное любопытство, но как вы сами оказались в театре? — спросил он. — Сюда ведь не попадают люди просто с улицы? Вы пели или были танцовщицей?

Пожилая женщина удивленно на него взглянула, но глаза ее, как показалось Бухину, вдруг полыхнули каким-то огнем, и черепашье лицо сделалось почти красивым…

— Вы попали в точку, — с какой-то печальной иронией проскрипела она. — Сюда не попадают с улицы. Мы все здесь — до последней уборщицы — связаны с искусством, так или иначе. Это очень прочные узы. Они не отпускают людей всю жизнь, до самой смерти. А как я сама попала в театр… О, это старая история. Это началось очень, очень давно. Да, конечно, я не случайно сижу на этом месте уже много лет. Музыка, театр — это и есть моя настоящая жизнь. Единственная жизнь. У меня нет семьи, нет никого, кроме Томочки. Это мой единственный друг. Все остальные… — завтруппой изящно махнула рукой, и Бухину почему-то снова показалось, что когда-то она была очень красива. Может ли старая женщина со скрипучим голосом, похожая на черепаху, быть красивой?

— Елена Николаевна, а у вас нет каких-нибудь старых фотографий… времен вашей молодости?

Она не удивилась. Встала и, тяжело припадая на одну ногу, направилась к шкафу. Извлекла оттуда большой пыльный альбом и вернулась к столу.

Таких альбомов теперь уже не увидишь в магазинах, хотя, наверное, они еще хранятся в каждой второй семье. Малинового бархата, с плотными коричневыми страницами, к которым аккуратно приклеены уголки для фотографий.

— Вам действительно интересно?

— Да, конечно…

— Почему вы пошли работать в милицию? Я же знаю, вы не такой, как они.

Бухин покраснел.

— Вы, наверное, мало видели нашего брата, — нарочито развязно произнес он.

— Видела, и предостаточно, — иронически взглянув на его лицо, покрывшееся румянцем смущения, отрезала завтруппой. — Я встречалась одно время… с одним из ваших. Это было очень давно, много лет назад. Но люди мало меняются. Я имею в виду кастовую, так сказать, принадлежность. Впрочем, это неинтересно…

— Почему же неинтересно?

— Вам неинтересно! — непреклонно изрекла старая женщина.

— Боже мой, какие лица! — не выдержал Бухин, листая альбом. — Ведь здесь же вся история нашего театра! Это… это не должно пропасть! Вам нужно написать об этом книгу, — убежденно сказал он.

— Кому нужна история нашего театра? — отмахнулась завтруппой. — Историю всяк переписывает, как хочет. Не хочу даже участвовать в этом безобразии. А люди… да, люди попадались весьма, весьма интересные. Да, меня посещала одно время такая мысль — написать книгу. Не об истории, а именно о взаимоотношениях людей. Все мы меняемся со временем… Кто-то остается красив, а кто-то становится безобразен. — Старуха криво улыбнулась, и в ее словах Саше послышался оттенок горечи. — Но не меняются отношения людей друг к другу, личностный вектор страсти, так сказать, остается на месте. Вся история человеческих взаимоотношений вращается вокруг очень немногих вещей. И вещи эти — любовь, власть, зависть и деньги. Ну, может быть, в несколько иной последовательности, ведь для каждого эта последовательность — своя.

— Об этом и будет ваша книга?

— Что вы, Саша! Это слишком крупный масштаб для меня. Если я и напишу книгу, то она будет скорее дневником маленькой девочки, случайно прожившей чужую жизнь, в то время как своя прошла мимо…

Мне кажется, что я проживаю какую-то странную, не свою жизнь. В то время как где-то, совсем рядом, проходит моя — но я в ней не участвую. Очень противное, тревожное чувство. Как будто я все время иду рядом, параллельно с настоящей жизнью. Я смотрю со стороны — но не могу туда попасть. Я как зритель, отделенный от действия, происходящего на сцене, оркестровой ямой…

В театре обо мне распускают гадкие сплетни… Впрочем, мне не привыкать к человеческой подлости. Да я и сама отнюдь не образчик примерного поведения. Но кто отважится меня судить? Кто посмеет первым бросить камень?

Когда я маленькой лежала в больнице с воспалением легких, мне четыре раза в день делали ужасно болезненные уколы. Перед каждым уколом я плакала, предчувствуя жгучую боль, и бабушка, которую пускали вечером в палату посидеть со мной, сказала:

— Ты представь, что это совершенно не больно. И вообще, что уколы приходят делать не тебе, а этому плюшевому медведю…

Утром я попробовала. Положила медведя рядом, и, когда медсестра со шприцем нагнулась ко мне, я представила, что игла вонзается не в меня, а в медведя. Действительно, было почти совсем не больно… Потом я гладила медведя по плюшевой попе, куда пришелся укол, и уговаривала: «Потерпи, потерпи…». И он терпел. Наверное, ему было очень больно, а мне — нет. Так же и сейчас. Что бы ни говорили обо мне в нашем любимом коллективе, нужно потерпеть. Нужно вытащить из шкафа плюшевого медведя и переложить на него часть того, что приходится переживать мне.

— Ты, Сергевна, эту плитку не бери.

— Почему?

— Яркая слишком. А помещение-то маленькое! Если мы ее положим, оно еще меньше казаться будет.

Лариса Сергеевна нехотя отложила розовую керамическую плитку в сторону. Цвет был таким оптимистическим… и так подходил бы ее маленьким внучкам!

— А какую тогда? — озадачилась она.

— Да хоть эту. Гляди, она в ряд как раз уложится, без остатка. — Мастер ткнул пальцем в бумаженцию, на которой у него были записаны какие-то расчеты. — Ну и цвет того… подходящий.

Лариса Сергеевна с сомнением посмотрела на «эту». Тусклый серо-зеленый цвет, безрадостный какой-то. Да еще и мраморные разводы!

— Ну, говорю же — и красиво, и неброско, — подтвердил ее сопровождающий. — И недорого. Берем?