Яд желаний

— Нет. Без Дашки не хочу, — наотрез отказалась она. — Помещение, как вы говорите, Пал Палыч, и так маленькое, а тут еще этот… дворцовый мрамор.

— Хозяин — барин. А все-таки я бы ту не советовал.

Да, помещение маленькое, это точно… Но если не розовую, то эту, мраморную, она тоже не хочет. Стенды с плиткой закончились, и она в задумчивости вошла в зал, где были выставлены всевозможные ванны и душевые кабины. Лариса Сергеевна современное увлечение душевыми кабинками не жаловала, но зато очень любила принимать ванну. Придешь вечером с работы расстроенная, издерганная — современная школа совсем ведь не сахар! — откроешь горячую воду, плеснешь хвойного концентрата или душистой пены… В задумчивости она провела рукой по бортику большой угловой ванны — да, в их квартиру такую бы красавицу… Жаль, не войдет…

— Если перегородку сломаем, то в аккурат влезет, — что-то прикидывая и деловито промеряя ванну пядью, кивнул мастер.

— Что?.. — растерялась хозяйка.

— Я говорю, Сергевна, если перегородку выломать, то и ванна эта самая влезет, и место еще останется. Можно будет стиралку впихнуть, если захочешь. Помещение-то больше станет. У вас стиралка небось в кухне стояла?

Лариса Сергеевна кивнула.

— А так в ванну переставим, и заодно кухня расширится. Внучек-то две, обеих посадить, накормить надо…

— Это что, Пал Палыч, санузел совмещенный сделать?

— Ну. Щас все так делают. Оно и удобно, и с виду больше кажется. А то не повернуться ни в ванной, ни в клозете, прости на слове!

— А верхний этаж не обрушится?

— Ты, Сергевна, просто как ребенок! — удивился мастер. — Ты чего в школе-то преподаешь?

— Язык и литературу.

— Оно и видно. С чего ему рушиться, если это — перегородка? Она не держит ничего. Ну, как тебе объяснить… Вон тот шкафик видишь? — Сопровождающий Ларису Сергеевну мастер по ремонту открыл дверцу мебели для ванной комнаты.

— Вижу.

— Перегородку посередине видишь?

— Вижу.

— А теперь видишь? — Пал Палыч, отвечающий в квартире Бухиных-Серегиных за ремонт «под ключ», быстро вынул из шкафчика разделяющую его по вертикали перегородку. — И ничего не случилось! Крышка на месте. — Он хлопнул по столешнице ладонью. — И не прогнулась даже. Потому как вот эти две стенки — несущие. На них все и лежит. А эта — просто так, на две части делит. Так же и дома у тебя.

— Пал Палыч, вас бы в школу! — с восхищением сказала его спутница. — Очень наглядно все показываете!

— Да ну, — отмахнулся мастер. — Как представлю, что ты сорок огольцов учишь, так страшно даже становится. Как ты с ними управляешься? Я и то их боюсь.

— В принципе, я согласна, — кивнула Лариса Серегина. — Идея хорошая. Вот только сначала нужно с Сашей и Дашей посоветоваться. Как они…

— Так ты советуйся, только быстро. Послезавтра нужно плитку начинать. Ложить сам буду. — Сопровождающий многозначительно посмотрел на спутницу. — Так положу — сколько стоять будет, будешь смотреть на нее и радоваться. И меня вспоминать, — выразительно добавил он.

Лариса Сергеевна покраснела. Чтобы как-то скрыть смущение от оказанного ей сейчас знака внимания, она еще раз заглянула в белое нутро шкафчика и закрыла дверцы.

— А если очень хочешь розовую, то бери, — тоном мужа, разрешающего жене покупку дорогой шубы, сказал мастер. — Только не ту, ядовитую, а другую. Пошли, я тебе покажу, какую примерно. Вот, видишь? — Мастер снял со стенда образец.

Плитка и впрямь была хороша. Нежно-персиковая, с едва намеченным рисунком рогожки. Но, взглянув на цену, Лариса Сергеевна ужаснулась.

— Чего ж ты хотела, она ж испанская, — пояснил Пал Палыч. — Ничего, мы тут ее брать не будем. Мы сейчас в один магазинишко подъедем, у них всегда и выбор большой, и распродажа бывает. Нам не хоромы строить, нам много не надо. Найдем подходящую и на наши деньги…

Вечером всей семьей они обсуждали предложение сломать перегородку и устроить из ванной и туалета одно помещение.

— Всю жизнь так живем, — поддержала идею Елена Бухина. — Ну, есть, конечно, некоторые неудобства, но зато и преимущества какие! Стиралку поставить можно. А в кухне действительно вместо стиралки можно для детей маленький диванчик поставить. Ваш Пал Палыч кругом прав!

— Да что угодно можно поставить, — поддержал жену Александр Ильич.

— Или ничего не ставить, — высказалась и Даша. — Так больше места будет.

— Ларочка, а вы на каком этаже живете? — вдруг спросила бабушка, Мария Петровна, которая в своих преклонных годах редко выбиралась в гости и запамятовала, где кто живет.

— На третьем, бабуль, — напомнил ей Саша Бухин.

— А над вами еще сколько этажей?

— Мам, а к чему ты спрашиваешь? — поинтересовался Александр Ильич.

— Да к тому, как бы чего не вышло, если стенку сломать. Трещина в доме или, не дай бог, обрушится что…

— Мам, эта стенка не несущая, она перегородка.

— Это как, Сашунь?

Лариса Сергеевна взяла две книги, сверху на них положила третью — получилась буква «П». Потом между книгами осторожно вставила журнал. Потом так же осторожно его вытащила.

— Если вынуть перегородку, то стены не обрушатся, — сказала она.

— Ларочка, господи, как ты наглядно все объяснила! — восхитилась бабуля. — Вот что значит работать всю жизнь с детьми.

— И ванну я такую сегодня видела красивую, полукруглую, — мечтательно сказала она. — Пал Палыч сказал, что как раз войдет.

— А стиралка? — забеспокоилась Дашка, для которой проблема стирки была сейчас на первом месте.

— И стиралка войдет, и даже этот… который воду греет.

— Так мы ведь уже купили ванну, — напомнил Сашка теще.

— Пал Палыч сказал, можно вернуть в течение двух недель.

— А когда эти две недели заканчиваются?

— Как раз завтра.

— А кто ванну обратно повезет?

— Будут полукруглую привозить, так эту и заберут, — пояснила Лариса Сергеевна.

— Мам, ты просто здорово все придумала! — восхитилась Дашка.

— Это мне Пал Палыч все подсказал. Господи, какой человек хороший! Ты, Саня, помню, волновался, а я как их увидела, так сразу и подумала — вот честные люди, можно им доверять. Это, Саня, у тебя работа такая, что вечно всех подозреваешь. Да, Пал Палыч сказал, что плитку сам нам положит.

— Кстати, Лариса Сергеевна, вы не могли бы сегодня вечером ему деньги занести? А то мне по работе еще много кой-чего успеть нужно…

— Лара, мне кажется, он к тебе неровно дышит, — как бы в шутку заметила Елена Бухина, но бухинскую тещу шутка не развеселила, а скорее расстроила.

— Нет, Саша, — тоном, не терпящим возражений, сказала она. — Ты с ними договаривался, что каждый день деньги давать будешь, сам и плати. Ты хозяин.

Лариса Сергеевна еще не забыла, что зять выставил ее перед всем семейством неловкой растяпой, когда она дала Пал Палычу, оказавшемуся, между прочим, вполне приличным человеком, задаток. А как кричал! И бежал, сломя голову, а они тут все чуть с ума не сошли. И зачем, спрашивается, было так всех волновать? Привык он у себя на работе якшаться со всякими негодяями и убийцами. А у них все так хорошо устроилось, ремонт идет, да не просто идет, а продвигается семимильными шагами. Так они, пожалуй, въедут в свою квартиру к первому сентября. А если Сашка обещал им платить каждый день, пусть побегает. А то кричать сразу: жулики, жулики! Деньги забрали! Может, где и воры, а она с первого взгляда определила, что им попались люди порядочные. И на все руки мастера. Особенно Пал Палыч. Правда, его внимание к ее особе совсем лишнее, вон даже родственники уже замечают… И вообще, какая у нее в пятьдесят может быть личная жизнь? У нее теперь одна радость — внученьки ее ненаглядные.

— Давайте мне девчонок, пойду с ними на ночь погуляю, — велела она.

Промывание желудка — весьма неприятная процедура. Катя через стеклянную стенку бокса посмотрела на посеревшую, осунувшуюся кондитершу, к руке которой была прицеплена прозрачная трубка капельницы, и мысленно ее пожалела.

— Как вы думаете, — спросила она врача, озабоченно листавшего в ординаторской какие-то бумажки, — она выживет?

— Будем надеяться… Мы сделали все, от нас зависящее. Симптоматика у нее пока в норме… Сердечко, правда, барахлит. Будем держать все под контролем — печень, почки… Часто бывает, именно почки отказывают. Бригада у нас дежурит круглосуточно. Если что, переведем ее на искусственное вентилирование легких.

Печень, почки, искусственное вентилирование… Да еще и сердце барахлит. Катя вспомнила пергаментное лицо несчастной кондитерши и еще раз от всей души пожалела, что отправила ее за отравой одну. Но, как говорится, назад не воротишь…

— Будем надеяться на то, что меры были приняты быстро, — еще раз повторил врач.

Он вежливо, но настойчиво выпроваживал представительницу уголовного розыска из кабинета. Эта девица, прибывшая вместе с отравившейся, и так отняла у него кучу времени. Как бы объяснить ей повежливее, что он отвечает не только за эту новоприбывшую в реанимацию пациентку, отравившуюся грибным токсином, но еще и за всех остальных?

— Яд бледной поганки обезвредить крайне трудно, если не сказать — невозможно. Все зависит от того, как быстро он мог всосаться в кровь. Извините, но мне нужно идти. У меня тяжелый подросток.

— А аналогичные случаи у вас были? — приставала милиционерша, липучая, как пластырь.

— В этом году не было. А в прошлом — да, и много. Да каждый год осенью так. Один раз целая семья отравилась.

— И что, никого не спасли? — ужаснулась Катя.

— Ну почему же, спасли… ребенка спасли. На детей токсин не так быстро действует. Еще бомж какой-то грибами отравился, помню. Как раз бледной поганкой. Но того к нам не повезли. Прямо в морг.

— А откуда вы знаете, что бледной поганкой, раз прямо в морг? — поинтересовалась дотошная старлей Скрипковская.

— От друга слышал, он делал вскрытие. Вообще, в прошлом году много было отравлений грибами. Чаще несмертельных, конечно. Больше таблетками травятся или пищевые отравления…

— А когда с ней можно будет поговорить?

Врач удивленно посмотрел на спросившую. Человека, можно сказать, с того света сейчас достают, а у милиции только одно: поговорить!

— Я не знаю, — сухо ответил он. — Посмотрим на динамику. Может быть, завтра. Вы позвоните нам, я вам скажу. Извините, меня действительно больные ждут.

Катя медленно спускалась вниз по лестнице. Ехать в Управление не хотелось. Она предвидела разнос от начальства, которого днем, к счастью, не оказалось на месте, и час ее казни, таким образом, отодвинулся на вечер. Однако ехать все равно придется. И писать объяснительную, а может, и не одну. Признаваться, как она отправила убийцу за ядом в одиночку, и как убийца эта сама отраву и выпила… А если Черная умрет? В голову ей закралась гаденькая мысль, что, если Черная умрет, можно будет сказать, что яд у нее был с собой и она выпила его просто как воду… сказала, что пить хочется. А она ни о чем таком и не подозревала. Но Катя тут же прогнала недостойную мундира ложь, хотя та и выглядела весьма соблазнительно. Да, она, конечно, тут же рассказала все Лысенко, и Игорь сгоряча уже высказал ей все, что думал. Но она на него не в обиде. Действительно, она действовала не как профессионал, а как какой-нибудь дилетант, влезший в расследование и спутавший настоящим профи все карты.

— Где тебя только носит? Я тебе второй час названиваю! — недовольно сказал Лысенко, когда она переступила порог своего кабинета.

Он почему-то сидел за ее столом, хотя у него, во-первых, был собственный стол и собственный кабинет, а во-вторых, было уже довольно поздно.

— Я Сашку домой погнал, — сообщил он. — От греха подальше.

От какого греха, Лысенко не уточнил.

— Ну, так чего ты трубку не берешь?

— Наверное, телефон разрядился… — Катя растерянно полезла в сумку.

— Так ты пока не заряжай, — загадочно посоветовал капитан.

— Почему?

— Пусть пока все утрясется. Я и Сашке намекнул, чтоб он трубку не брал и тебя не разыскивал.

— Ты думаешь, это поможет? И что мне теперь делать? Заявление писать?

— Ну ладно, спорола глупость, — примирительно сказал Лысенко, — с кем не бывает? Да все через это прошли! Кто больше, кто меньше. И что, сразу заявление писать? Ну, уволишься ты — кому от этого легче станет? Ты думаешь, святые горшки лепят?

Четыре часа назад он орал совсем другое, но Катя, как говорится, зла не помнила — Лысенко был, без сомнения, друг, причем друг верный.

— Ты в кабинете не сиди, — посоветовал он. — У тебя дела на сегодня еще есть?

— Есть, — подумав, сказала она.

— Вот и поезжай.

— Игорь, ночь уже! — взмолилась Катя.

— А, да… действительно, — согласился начальник. — Так, быстро закрываем все и идем отсюда. Бармалея сегодня уже точно не будет, и это хорошо…

— Он завтра будет.

— Ну, завтра будет еще нескоро. Может, до завтра мы что-нибудь придумаем…

Катя прекрасно понимала, что Игорь ее просто утешает. Ничего он не придумает ни завтра, ни послезавтра. И вообще, ни от него, ни даже от подполковника Степана Варфоломеича по прозвищу Бармалей защиты ждать не придется. И если Черная все же умрет…

— Ладно, ты дела пока брось, езжай сейчас домой. Давай-ка я тебя на метро посажу. — Игорь придерживал Катю под локоток, пока они спускались по лестнице и выходили на улицу. — Ну, и водочки выпей, выспись хорошенько… А завтра на работу не спеши. Я тебя прикрою, скажу — по делам поехала, ну хоть в прокуратуру…

Капитан Лысенко вспомнил, как он сам недавно хорошо выпил водочки в компании Машки Камышевой и Маргариты Сорокиной. Слишком, пожалуй, хорошо выпил. Помнится, они с Риткой даже целовались. От этих воспоминаний капитан скривился. Пьяные поцелуи с Сорокиной — это одно, а работа с ней же — совсем другое. Как говорится, ложечки нашлись, а осадочек-то остался. И не только у него. Ритка Сорокина как недолюбливала капитана, так и сейчас не пылает к нему страстью. Зря Машка все это затеяла. Ни ему, ни Сорокиной это впрок не пошло.

Кроме прочего, он до сих пор не мог простить Камышевой того, что она открыла следователю его участие в прошлогоднем деле штукатурши Погореловой, которую тоже, кстати, звали Ритой[34]. Ну, не имела Машка на это права, и все! Да разве бабам что докажешь, они все по своему разумению хотят. Притащила к нему Сорокину на ночь глядя… И зачем? Кому от этого стало легче? Разве что самой Машке… Ритка ведь совсем не дура. Даже слишком умная, если на то пошло. И она тоже понимает, что от совместного питья водки, или коньяка, или чего там они ночью еще квасили — сейчас и не вспомнить — друзьями они все равно не станут. Слишком разные они люди… Это не то, что у него с Машкой, или с Катериной, или с Колькой Банниковым. Кстати, давно они с Колькой не говорили, с неделю, наверное. С тех пор, как почти полгода назад его перевели с повышением в столицу, они общаются все реже и реже. Лысенко вздохнул. Да, Кольки Банникова ему здесь очень не хватает. Но зато в столице теперь есть кому за Катьку заступиться, если что. Наверняка за полгода Колян там пустил кое-какие корешки…

— Кать, ты чего не спишь?

— Да так, бессонница, наверное…

Тимуру очень хотелось спать, и проснулся он оттого, что протянул руку, чтобы привычным жестом обнять любимую, вдохнуть сквозь сон ее родной запах. И продолжать дальше сладко и спокойно видеть сны. Но рука наткнулась на пустоту. Кати рядом не было. В кухне горел свет, там он и нашел ее — она сидела, сцепив руки в замок и опершись на них подбородком. Плечи ее были опущены, глаза грустно полуприкрыты веками. В пепельнице догорала сигарета, и уже, похоже, не первая.

— Ты же сказала, что курить бросаешь?

— Бросаю, — вяло согласилась она.

— Ты давно тут сидишь? — Он посмотрел на часы — было уже скорее ближе к утру, и понял, что сидит она, наверное, с того момента, как он уснул.

— Ты чего не спишь? Случилось что? — Тимур пододвинул табурет и сел напротив.

Она пожала плечами.

— На работе?

Она промолчала.

— Я сейчас вернусь… Только что-нибудь накину… И на тебя заодно тоже.

В открытое окно, которое она распахнула для того, чтобы сигаретный дым не застаивался в кухне, тянуло ночной свежестью.

— Тим, иди спать. — Она ткнула в пепельницу докуренную сигарету и тут же достала из пачки новую. — А я покурю… немножко… и тоже приду.

— Не хочешь, чтобы я лез к тебе в душу?

— Нет, просто ты сейчас будешь сидеть со мной, а у тебя завтра операция.

— У меня завтра нет операции. Завтра неоперационный день.

— Все равно. Еще привезут кого-нибудь, как меня… Каждый день привозят…

Она снова вспомнила бледную кондитершу на реанимационной койке, трубки, идущие к ее безвольно свисающей руке, и в который раз укорила себя, что все это случилось по ее вине, что этого могло и не произойти, не будь она такой самоуверенной. Ей так хотелось раскрыть это дело… А теперь, даже если она его и раскроет, никому от этого не станет легче. Особенно незадачливой Татьяне Черной…

— Хочешь, я тебе чаю сделаю? С молоком?

— Терпеть не могу чай с молоком.

— Ну, тогда просто молоко. Теплое.

— Тим, я не люблю молоко. Тем более теплое.

Он все равно поставил на плиту чайник, мимоходом коснулся ее волос и ушел в комнату. Она смотрела, как горит веселой голубой короной газ, слушала, как начинает шуметь чайник, и ей, сидящей в ночной кухне, сразу стало как-то уютнее и спокойнее. Или полегчало ей не от огня и звука, а потому что Тим почувствовал ее отсутствие и пришел сюда? И хочет напоить ее молоком, как будто она маленькая девочка и ее нужно утешить. А она действительно нуждается в утешении, потому что она и есть маленькая и глупая, а точнее, большая и дура. Как она могла прошляпить такой момент и послать эту Черную одну за ядом? А сама сидела и мечтала, что ее все похвалят! Раскрыла преступление! А если кондитерша теперь умрет?

— Тим, от бледной поганки умирают? — спросила она, когда Тим в футболке и шортах и с махровым халатом в руках появился в кухне.

— Не знаю… А что? — Он заботливо укутал ее, и от этого ей стало так хорошо, что она впервые улыбнулась.

— Я думала, ты все знаешь.

— Такие знания скорее по твоей части.

Чайник выпустил из носика длинную струю пара, и Тим его выключил. Бросил в чашки по пакетику, налил воды. Она машинально дергала свой пакетик за нитку и смотрела невидящим взглядом в ночь. За окнами была сплошная темень, в двухэтажном флигеле напротив их кухни не светилось ни одно окно. Все мирно спали, обнявшись, в теплых постелях… И даже тот, у кого не было пары, все равно чувствовал себя защищенным под родным кровом и сейчас дышал ровно и спокойно, прижавшись щекой к подушке…

Деревья во дворе виднелись неясными черными громадами, и лишь какое-то, ближнее к парадному, подсвечивалось из подъездного окна и тускло зеленело одним боком.

Катя вздохнула. Все было так же неясно, темно и расплывчато, как и у нее на душе. Но все-таки здесь, совсем рядом, были Тим, и тепло от голубой газовой короны, и прохлада из окна от черных, а на самом деле зеленых деревьев, и чайник, олицетворяющий домашний уют и исходящий паром… и даже дурацкий чайный пакетик, который можно дергать за нитку, и это так хорошо действует…

— Не знаешь, в реанимацию можно сейчас позвонить?

— Можно, только они не обрадуются. А кто у тебя в реанимации?

— Да так, человек один…

— Я сейчас тебе бутерброд сделаю.

Катя не стала возражать, а просто смотрела, как любимый человек ловкими руками отрезает хлеб, намазывает его маслом и укладывает на него толстый ломоть ветчины. Он не спит и заботится, чтобы ей, безучастно сидящей у окна, было не одиноко в ночной темноте. Чтобы ей помочь. Хотя ему утром идти на работу. Совсем не простую работу. Она снова вздохнула.

— Ну что все-таки у тебя случилось?

Она откусила от бутерброда.

— Меня, наверное, с работы выгонят…

— А кто будет жуликов ловить?

— Лысенко с Бухиным.

— А грибами кто отравился? Надеюсь, не твой любимый Лысенко? Кстати, он названивал тебе весь вечер.

Тим немного ревновал ее к Лысенко. Это было забавно… и нравилось Кате. Ну действительно, смешно ревновать ее к Лысенко! Хорошо еще, Тим не знает, что капитан в прошлом году ночевал у нее. На той самой кровати, на которой сейчас спят они с Тимом. Правда, ночевал на ней капитан не один, а вместе с другом — майором Банниковым. Но все равно хорошо, что Тим об этом не знает. А хитрюга Лысенко все подмечает, и ревность Тима его развлекает. Однако про то, как они с Банниковым спали у Катерины, он, конечно, Тиму рассказывать не станет. Еще Катина кровать помнила Сашку с Дашкой, когда те еще не были женаты, но это совсем другая история. Сама Катя участвовала тогда в сложной оперативной разработке и жила у Натальи, изображая из себя богатую даму. Тогда-то она чуть не погибла, глупо подставившись под удар, и попала прямиком к Тиму на операционный стол. И сейчас она сморозила такую же глупость, правда, теперь под удар попала не ее голова, а карьера.

— Тим, ты знаешь, года два или три назад Лысенко тоже отравился грибами. Банников меня вызывал и спрашивал, разбираюсь я в грибах или нет. Игорек грибов насобирал в лесу и наелся. А наутро ему плохо стало. Он приплелся на работу, весь зеленый, и стал в справочниках искать, какие же это были грибы. И нашел бледную поганку. Сказал, что очень были похожи…

— Никогда нельзя есть что попало.

— Ага… — Она доела бутерброд и облизала пальцы. — Самое смешное, что он их практически рядом с трупом насобирал.

— О господи!

— А я в лесу рядом с трупом…

— Кать, давай ночью ужастики не будем друг другу рассказывать. Я ж тебя по ночам не пугаю, как я первый раз в морг попал. Тоже хороший рассказ, между прочим. Сахара три ложки?..

— Две!

— Нужно всегда предлагать три, тогда ты скажешь «две», а не «одну». Ладно, шучу. Пей. Тебе булку маслом намазать?

— Тим, ну кто ночью ест?

— А кто ночью сидит под окном? Даже в твоей реанимации, куда ты так рвешься позвонить, все, наверное, спят.

— Я думала, в реанимации никогда не спят.

— Если все тихо, то почему не подремать? Я, например, всегда стараюсь на дежурстве отдохнуть. Мало ли кого привезут — и какой я буду, если не высплюсь? Я так и человека зарезать могу!

Он специально сказал «зарэзать», чтобы рассмешить ее. Ее ужасно забавляло, когда он говорил с кавказским акцентом. Но сейчас она только слабо улыбнулась. Потому что совсем не была уверена, что все хорошо. Хотя… сказал же ей вчера тот врач, что симптоматика спокойная, в норме. Да мало ли что у этой несчастной может отказать? И печень, и почки… Может, она уже сейчас без сознания!

— Тим, а где можно узнать о токсине бледной поганки?

— Учебники у меня дома, но если тебе так приспичило, то можем одеться и съездить за ними. Или в круглосуточный интернет-клуб. Выбирай, куда ты больше хочешь. Или все-таки потерпим? Обещаю, что утром на работе я тебе быстренько раздобуду самую полную информацию. А сейчас мы с тобой выпьем по триста капель эфирной валерьянки и пойдем спать.

Он достал из шкафчика пузатую бутылку с коньяком и плеснул по бокалам.

— Держи. Во времена сухого закона в Америке коньяк продавали по рецепту врача в аптеках. Можешь не соблюдать этикет и пить залпом, как микстуру. Я, как врач, тебе разрешаю.

— А если меня утром выгонят с работы? — От коньяка внутри все потеплело и у нее даже порозовели щеки.

— А если тебя выгонят с работы, я возьму тебя к себе в отделение. Нянькой.

— Я буду петь больным колыбельные песни?

— Никаких больных. Ты будешь моей личной нянькой. Иди сюда.

Он обнял ее за плечи, поцеловал спутанные рыжие волосы, потом маленькое горячее ухо…

— У тебя ухо горит… Наверное, вспоминает кто-то…

— Тим, когда вспоминают, тогда икота, а когда ухо горячее — это ругают.

— Ну кто тебя будет ругать… ночью. Еще выпьешь?

— Не знаю… Ты лучше обними меня… еще.

— Пойдем в постель. Там как-то удобнее обниматься. А хочешь, я тебя отнесу?

— Ты меня уронишь.

— Давай попробуем? Между прочим, я тебя уже носил на руках, но ты этого не помнишь.

— Давай лучше я сама пойду.

— Нет, лучше уж я тебя отнесу.

— Тим, в спальне темно, и ты меня уронишь.

— Я прекрасно вижу в темноте. Ну, не сопротивляйтесь, больная!

Катя засмеялась, и он подхватил ее на руки. Остаток ночи она не спала, но это было скорее приятное неспаньё, а не то, тоскливое, у ночного окна в кухне.

— Лара, что за капризы? Что еще случилось?

— Я плохо себя чувствую. Я не могу… больше… сегодня репетировать.

Еще ей очень хотелось добавить, что она не может больше так жить, что она устала соперничать со все более молодыми и напористыми любовницами своего мужа, жить какой-то вымученной двойной жизнью. К тому же она чувствовала, что сегодня совсем не в голосе. Несмотря на обилие глаз, смотрящих сейчас на нее, ей хотелось обо всем этом кричать, кричать прямо со сцены… Не в силах больше сдерживаться, она тяжело проглотила подкативший к горлу комок и облизнула сухие губы.

— Лариса…

— Нет. Я ухожу.

— Если ты сейчас уйдешь, — угрожающе начал Савицкий, — то больше можешь не возвращаться!..

Она попыталась взять себя в руки, но нервное напряжение не отпускало. Она чувствовала: еще секунда — и вместо пения она закричит, зарыдает… Под музыку Шостаковича. Прямо сию секунду. Сейчас. Посреди репетиции. В костюме и гриме. И даже оркестранты в яме побросают инструменты и будут сетовать, что оттуда она им плохо видна. А завтра… завтра об этом не будет говорить только ленивый. Она прекрасно все понимала, но, тем не менее, ей все больше и больше хотелось плакать. Так хотелось, что она уже не могла себя контролировать. Напряжение нескольких последних месяцев, прошедших после смерти любовницы ее мужа, в которой многие негласно обвинили ее, косые взгляды исподтишка, шепотки, которые, как ей казалось, раздаются за ее спиной после каждого ее прихода в театр, — все это отняло у нее последние силы…

Она судорожно сжала руки. Еще три такта музыкальной фразы, и ей нужно вступать. Раз… два… три… Прима Лариса Столярова резко повернулась и скрылась в одной из боковых кулис.

— Что это за фокусы, черт бы тебя побрал!!

Андрей Савицкий тоже не был сделан из железа и стали. Мало того что его отношения с женой грозили выйти из того весьма удобного ему состояния, в котором они находились последние десять-пятнадцать лет, так Лара к тому же стала строить из себя незаменимую диву! Бесконечные капризы, перемены настроения…

Музыка, не поддержанная голосом, скомкалась, потом стихла. Дирижер недоуменно посмотрел туда, где только что стояла исполнительница заглавной партии.

— Лара, вернись на сцену!

Он чувствовал, что кричит в пустое пространство, но уже не мог сдерживаться. Плевать ему на то, что этот скандал увидят все, — он должен поставить жену на место! Савицкий быстро шагнул вперед, но споткнулся на последней ступеньке. Сценарий выпал у него из рук, и листы веером разлетелись по подмосткам. Присутствующие на сцене и в зале дружно ахнули: упавший, да еще и разлетевшийся по всей сцене сценарий предвещал неминуемый провал премьеры, если не худшие напасти.

— Андрей Всеволодович! Сядьте! Сядьте!

Ему было не до дурацких суеверий — жена, выглянув из кулисы, презрительно посмотрела на него, униженно распластанного на подмостках, хмыкнула, отвернулась и… удалилась. А он, неловко поднявшись, с перекошенным лицом уселся на листках, которые костюмерша предусмотрительно собрала кучкой. Сидеть было неудобно, саднила сбитая рука, но он выждал некоторое время, приличествующее тому, чтобы дать успокоиться и выровнять дыхание и себе, и жене, и всей труппе. Сегодня был очень важный прогон с постановкой света, а потому явились почти все: артисты — и задействованные в спектакле, и не участвующие, и масса другого народу, в том числе и художник по костюмам, которая всегда присутствовала, чтобы, так сказать, расставить последние акценты. Что ж, акценты расставлены весьма умелой рукой! Эффект от его падения, похоже, превзошел даже переполох, вызванный уходом его жены. Со всех сторон на него смотрели лица — некоторые с жалостью, некоторые с удивлением, а на иных читалось и плохо скрытое злорадство. Да, нечего говорить, прогон удался. Лара выкинула фортель, уйдя со сцены прямо посреди действия, а он погнался за ней, как дурак, и уронил сценарий, что само по себе, конечно, ничего не значит, но… Уронить сценарий на сцене, да еще и на ответственном прогоне, — это немного лучше убийства за кулисами, но тоже очень плохо. Старые актеры говорят, что дело можно поправить, если режиссер немедленно сядет на сценарий, что он и сделал. Потешил публику…

— Виталий, продолжайте без меня!

Героиня ушла с прогона, режиссер ушел с прогона, уронив перед этим сценарий. Помреж пожал плечами. Ладно, обойдемся и без них, и не такое видели. Помощнику подали изрядно помятые и несколько запачканные листы, он сунул их в папку и скомандовал:

— Попрошу всех на места!

— Лара, я прошу тебя, объясни мне, пожалуйста, что случилось.

— Это ты у меня просишь объяснений?

— Именно я и именно у тебя.

Она уже взяла себя в руки и пожалела о мимолетной вспышке, да еще и на глазах всей труппы. Однако в жизни иногда бывают такие моменты, когда просто невозможно сдержаться… Но объяснять сейчас все этому человеку, который когда-то был очень близок ей, а потом отдалился настолько, что язык не поворачивается сказать о них «близкие люди»?

— Андрей, давай разведемся, — устало сказала она, снимая грим.

— Зачем? — Он оторопел. Разводиться? На кой ляд Ларе понадобился развод с ним, когда много лет назад они договорились по-хорошему… — Ты что, хочешь выйти замуж? — саркастически осведомился он.

Лампы у зеркала горели ярко, безжалостно высвечивая под розовым тоном, который она снимала, постаревшую кожу, бледную, в неровностях, расширенных порах и проявляющихся пигментных пятнах. Она прикусила губу и, стянув парик, нахлобучила его на подставку. Из-за спины на нее смотрело все еще красивое, все еще привлекательное лицо мужа. Андрей всегда выглядел моложе своих лет, а вот она… Может быть, причина ее преждевременного увядания и вечных недомоганий в том, что он измучил ее своими изменами? Она ревновала, умирала от злости и ненависти, а он забавлялся игрой в любовь все эти годы! И подпитывал себя эмоциями и молодостью своих любовниц!

— Я не хочу выходить замуж. Да и не за кого. — Она вымученно улыбнулась. — А вот ты будешь свободен.

— Я и так свободен.

— Зато я не свободна.

— У тебя замечательная женская логика.

— И замечательное терпение, дорогой мой! Ты не находишь? — Она швырнула в корзину использованную салфетку.

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала? Ты только что сорвала прогон! И если у тебя такое замечательное терпение, неужели нельзя было устроить эту сцену у фонтана позже? К чему ты затеяла истерику? Да еще и выставила меня при этом полным идиотом? Ты, наверное, хочешь, чтобы все говорили, что Столярова себя не контролирует, что от нее можно ожидать чего угодно, что она с такой же легкостью сорвет премьеру, с прогона которой сейчас ушла? Что…

— …что она выжила из ума, путает жизнь и театр, а также легко, можно сказать, походя, отравила любовницу собственного мужа, например? И что муж недолго плакал по невинно убиенной и тут же завел себе новую пассию? — продолжила певица.

Савицкий поперхнулся на полуслове. Жена сидела, некрасиво сгорбившись, занимая своим полным телом почти все кресло. Ее красивые холеные руки дрожали, уголок рта подергивался, но глаза смотрели твердо, даже безжалостно. Внезапно он увидел, как сдала Лариса за те месяцы, что прошли со смерти Оксаны. Да, Оксана умерла, а он… А что должен был делать он? Оплакивать ее вечно? Он не может жить без сильных эмоций, без любви, а их любовь с Оксаной исчезла задолго до ее смерти, оставались только некие связи… привычка… благодарность… почти как у них с Ларой… Неужели у него с женщинами могут быть только такие отношения?! Какое гадкое слово — любовница! Лариса как будто выплюнула его. Он… он покажет еще им всем, что способен на настоящую любовь, на настоящую страсть, на привязанность и благородство!

— Зачем ты кружишь девочке голову? Она увлеклась тобой, но очень скоро ты поступишь с ней так же, как и с Оксаной!

— Как? — зло прошипел Савицкий. — Отравлю?

— Я этого не говорила.

— Ну так скажи! Скажи, раззвони на каждом углу, пусть все знают — Андрей Савицкий отравил любовницу! Ты же это имеешь в виду? И ты хочешь со мной развестись, потому что не желаешь жить с убийцей? Ты и сейчас устроила это безобразие только для того, чтобы привлечь к себе внимание! Чтобы к твоему бреду прислушивались! И чего ты добилась?

— Я хочу с тобой развестись, потому что устала, — твердо сказала Столярова. — И не по какой-то другой причине! Мне все надоело. Твои приходы. Уходы… Надоело ждать, что когда-нибудь ты все-таки решишься и уйдешь навсегда. Поэтому я ухожу первой. Я тебя предупреждаю.

— Мне что, собирать свои вещи? — ощетинился Савицкий. — Я могу это сделать сегодня! Прямо сейчас!

— Я тебя не гоню, — внезапно пошла на попятную Лариса.

— Я тебя не гоню, но я с тобой развожусь! Разведемся и будем жить, как жили! И ты будешь мне указывать, что мне делать — с кем можно заводить романы, а с кем нельзя… И все это потому, что она талантливее тебя!

— Нет!

— Именно так, моя дорогая! Оксану и поставить рядом с тобой нельзя было, поэтому ты ее и терпела, а сейчас… сейчас ты чувствуешь, что она лучше.

— Моложе, — горько проронила жена.

— Это не имеет значения, кто из вас моложе! Просто я люблю ее, и это — настоящее, если хочешь знать.

— Настоящее? Ты просто используешь ее, а когда на горизонте появится новый талант, увидим, много ли останется от твоего «настоящего»!

Жена посмотрела на него столь презрительно, что режиссер почувствовал, как его щеки помимо воли заливаются краской.

— Наши отношения — это не твое дело, — буркнул он.

— Это как раз мое дело. Девочка собиралась замуж, а ты — ты сломаешь ей всю жизнь!

— Ей нужно петь, а не замуж выходить, — упрямо сказал режиссер.

— Тебе нужно, чтобы она спела Катерину Измайлову. Спела сейчас, спела так, чтобы об этом все заговорили. И она нужна тебе именно потому, что может это сделать. А еще тебе нужно подстраховаться, и поэтому ты не уходишь из дома. Почему ты не уходишь к ней, если, как говоришь, у тебя «настоящее»? А все потому, что боишься — вдруг я, как ты сказал, выкину еще фортель и твоя долгожданная премьера окажется под угрозой. Потому что петь Катерину буду или я, или она. А если мы обе не сможем петь? Да, ты великий режиссер, и ты подумал даже об этом! Твоя Аня не от мира сего — мало ли что еще взбредет в ее красивую головку! Тогда останусь я — пусть старая и толстая, зато надежная и безотказная. И голос у меня еще есть! Потому ты и не уходишь от меня, что тебе очень важна эта премьера! Тебе нужно, чтобы о тебе говорили, тобой восхищались: ах, какой великий режиссер! Как он поставил Шостаковича! Однако я хочу тебя предупредить, чтобы ты не слишком на меня рассчитывал. Потому что уже завтра все будут шептаться, что я неврастеничка и психопатка, что я не могу больше петь, что я сорву премьеру, как и сегодняшний прогон, просто назло тебе. Да, ты всегда все рассчитываешь верно. Но в этот раз ты просчитался. И еще, Андрей, не ври хотя бы самому себе. — Лариса покачала головой. — Ты, мой дорогой, не способен любить. Ты просто лишен этого от природы. Когда Бог отпускает человеку слишком много таланта, он недодает чего-то другого… Порой мне кажется, что у тебя и души-то нет. Ты очень рассудочный человек, Андрей. И Аня Белько для тебя — просто новая игрушка. И ты носишься с ней, как с игрушкой, которую раньше не мог себе позволить… Но я хочу тебе напомнить, что ты очень быстро остываешь к новым игрушкам. И они превращаются для тебя в старый ненужный хлам!

Лариса повернулась к нему спиной, вышла из гримерки и пошла по коридору, прочь из театра, от сцены, откуда доносились смутные голоса, и прочь от мужа, которого много лет любила… любила и ненавидела одновременно.

Я люблю его. Люблю и ненавижу одновременно. А он… он не способен любить. Впрочем, он и ненавидеть не способен — возможно, к счастью для меня. Для него существуют лишь страсть, сиюминутное влечение, притяжение, возникающее в процессе работы. Но даже при этом он все просчитывает, все знает наперед. Наверное, в этом и должен состоять талант режиссера. Однако мне больно смотреть, и думать, и чувствовать, что все люди для него — игрушки. Он большой ребенок, который, увы, так никогда и не вырастет… Я знала, знала еще много лет назад, что мне нужно бежать от этого человека, но все эти годы меня словно магнитом тянуло к нему. Для меня это чувство — роковая любовь, именно то, что веками воспевали в театре. Если бы не было такой любви, что без нее были бы «Кармен», «Отелло», «Травиата»? Что без нее был бы весь мир? Так стоит ли бежать? И от кого я прячусь? От самой себя?..

— Эт-то… что такое?.. — выдавил Бухин, открыв новенькую дверь и оторопело глядя, как подсвеченная встроенными в потолок лампочками сияет и переливается над новой ванной ошеломительная картинка: русалка среди кувшинок, томно отклячившая хвост и разложившая на бережку умопомрачительные груди.

— Картина, — лаконично ответил Пал Палыч, любуясь работой.

— С ума сошел! — заорал Бухин, вваливаясь в ванную и дико оглядываясь по сторонам. К этой базарного вида русалке очень подошли бы умывальник и унитаз в виде переливчатых ракушек с позолотой. Ничего этого, к счастью, и в помине не было. Унитаз и умывальник были те же, что покупали они с Дашкой, — белые, строгие и лаконичные. Так, это уже хорошо! Теща говорила, что они с Пал Палычем выбрали розовую плитку… Вот она, розовая плитка! Потолок… замечательный потолок. С лампочками. От света в ванной даже как-то просторно стало… Да, перегородку-то выломали! Действительно, хорошо получилось. А над ванной — посмотреть страшно! — русалка. Это — откуда? Что, тоже теща?! Надо было самому приходить и проверять! А то все так гладко шло… И он расслабился и, выдав бригаде деньги авансом, неделю не заглядывал сюда, замученный собственной работой. О господи, ну откуда все-таки это здесь взялось?!!

— Это что? — спросил он напрямую, тыча в водную деву пальцем.

— Это — мой подарок Ларисе Сергевне, — пояснил Пал Палыч, не понимая, что привело зятя хозяйки в такое исступление. — Нравится?

— С ума сошел! — еще раз сказал Бухин. — Это… это…

— Дорого стоит? — подсказал мастер. — Ну, я ж говорю — подарок. За нее платить не надо.

Сашка перевел дух и посмотрел на умельца. Пал Палыч был очень доволен собой, русалкой и, по-видимому, Сашкиной реакцией тоже.

— Пал Палыч, — сказал Бухин, не зная, как и начать. — Вы… того… Ларисе Сергеевне это уже показывали?

— Сюрприз! — объяснил мастер и удовлетворенно потер руки. — Как ванную до конца доведем, тогда и покажу. Розетку вот поставлю, зеркало на жидкие гвозди посажу, ну и все… Да, и полочку стеклянную повешу… Короче, доведу ванную до ума, и тогда… Ты ж смотри только, не проговорись раньше времени!

— А если ей не понравится? — осторожно спросил Бухин, не желая огорчать мастеровитого начальника бригады, которая ударными темпами приводила их квартиру в порядок.

— Чего ж ей не понравится? — Пал Палыч, похоже, еще не осознавал истинных масштабов трагедии. — Мы ж с ней вдвоем… все выбирали. И плитку, и обои, и двери, и полочку… И линолеум вот…

Сашка вышел в коридор. Линолеум действительно был положен на полу. Да, квартира, прямо сказать, преображалась на глазах. Особенно нравился Сашке линолеум. Симпатичный и солидный такой линолеум под паркетную доску. И двери очень подходили к линолеуму. У стены уже стояли наготове плинтуса и банка лака.

— Я ж ее вкусы знаю, — продолжил мастер. — С чего ты, Саня, взял, что ей не понравится?

Сашка еще раз открыл дверь ванной комнаты и заглянул. Чудо речное глядело со стены невинными голубыми глазами, которые самым нахальным образом контрастировали с увесистыми дынными грудями и хвостом, похожим на роскошные ляжки, затянутые в сетчатые колготки.

— М-да… — протянул он. — Действительно… А давайте, Пал Палыч, все-таки ее саму спросим, — предложил он.

— Нет, Саня, не хочу, — ответствовал мастер. — Хочу сюрприз ей сделать. Как ванную сдавать будем, так ей и покажу. Душевная у тебя, Саня, теща, — мечтательно протянул он, тряпочкой поглаживая русалке пряничный бок. — Затирка осталась, — пояснил он. — Ты вот молодой еще, а жену себе правильную выбрал. А мать у нее — женщина с большой буквы. Да… Какая женщина! — покрутил головой Пал Палыч. — Душевная, хозяйственная… Пирожки нам пекла! Как придет, обязательно спросит: чего вам, может, горяченького? А борщ как варит! Супчик с потрошками! Домашний совсем! Ты вот не понимаешь, каково это — месяцами без горячего домашнего… А она понимает! За это и ценю ее!

Саша Бухин подозрительно покосился на мастера. Относительно супчика с потрошками он еще не был осведомлен. Похоже, теща, которая говорила, что будет меньше общаться с Пал Палычем, своего слова не сдержала и подкармливала мастеров потихоньку от семьи. И вот… докормила!

— Ты, Саня, не обижайся, но я хочу того…

— Чего? — спросил Бухин, ожидая еще каких-либо неожиданных усовершенствований интерьера.

— Хочу предложение сделать Ларисе Сергевне.

— Какое? — Сашка все не мог оторвать взгляд от русалки. Кого-то она ему даже напоминала.

— Ну… предложение. Руки, так сказать, и, так сказать, сердца.

Сашка, ошеломленный, молча воззрился на мастера. Тот тревожно потер руки и искательно заглянул Сашке в лицо:

— Как думаешь? Примет она… предложение мое?

Бухин прошел в кухню и сел на табурет. Табурет был весь в мелу, но старлей этого даже не заметил. Пал Палыч тут же уселся напротив.

— Я, Саня, все понимаю. Посоветоваться вот с тобой хочу… как по-родственному. Кто я, а кто она! Хорошо понимаю все. У нее образование высшее, а у меня только училище. Вдовец я… пятнадцать лет уже. Не гадал даже, что кого встречу. Опять же — у вас тут почти столица, а я — из провинции. Ты не думай, я к вам не пристраиваюсь, — вдруг заверил он все еще молчащего Бухина. — У меня в Херсоне дом, не в центре, конечно, но зато участок большой. Сад хороший. Щас тетка за хозяйством смотрит. Старая, но крепкая еще. Тетка, я говорю.

Бухин машинально кивнул.

— Ну и в доме все как у людей — ремонт там, плитка везде, — продолжил мастер. — Вода в доме, свою скважину пробил. Канализацию провел, ванну поставил. Беседка во дворе… Как думаешь, Саня, поедет она ко мне в Херсон?

— Не знаю… — выдавил Бухин. Такого поворота событий, честно говоря, он не ожидал.

— С работой у нас там не очень. Ну, ее-то в школу всегда возьмут. С образованием-то таким! А я могу по заработкам. Или хозяйство заведем — курочек, свиней тоже можно… Земли у меня двадцать соток под садом. Деревья старые, какие плохо родят, можно попилить и сад молодой насадить, если она захочет. Я сад для красоты люблю, но можно и для заработка. Как она скажет, так и будет. Черешней торговать, абрикосами… К вам на рынок возить, у вас цена хорошая, а у нас этого добра, как грязи… К тому же и ты вот… в милиции. Никто трогать не будет…

Сашка представил себя в виде рыночной крыши и тещу, бойко торгующую черешней и салом, и ему стало смешно.

— Ну… не знаю, Пал Палыч, — задумчиво произнес он, пряча улыбку. — Вы с ней самой говорили?

— Что ты! — замахал руками мастер. — Не намекал даже. Она женщина строгая, еще не так поймет! Может, она и не замечала…

«Ну, прям-таки, не замечала, — подумал Бухин. — Очень даже замечала!» И все семейство тоже… замечало. И даже подшучивало по этому поводу. А тут вот такое… У Пал Палыча, оказывается, вполне джентльменские намерения — предложить Ларисе Сергеевне руку и сердце и увезти в Херсон разводить кур и черешню.

— Ну, так что ты посоветуешь? — все теребил его мастер. — Чего мне делать-то? Может, кольцо ей купить? Как думаешь? По телику все того… предложение с кольцом делают!

Сашка вспомнил, как сам ходил покупать Дашке кольцо, как волновался, боясь не угадать с выбором, и как сделал ей предложение в самом неподходящем для этого месте.

— Не знаю… — растерянно сказал он. — Может, не нужно кольцо?

— А что тогда? Цветы купить? Костюм у меня есть приличный, могу Сергевну хоть завтра в ресторан повести или куда она еще там ходит…

На Сашкиной памяти Лариса Сергеевна не ходила ни в какие рестораны, а все больше сидела дома над тетрадями, а теперь, летом, гуляла с внучками. Он еще раз взглянул на мастера — Пал Палыч ожидал Сашкиного совета, смешно вытянув шею и наклонившись вперед всем корпусом, как будто собираясь нырнуть с табурета.

— Хотите подскажу, Пал Палыч? — неожиданно спросил Бухин.

— Конечно, давай! — обрадовался тот.

— Вы русалку как-нибудь убрать можете?

— Куда?.. — растерянно спросил мастер.

— Совсем, — категорически посоветовал собеседник.

— Как?! — ужаснулся Пал Палыч. — Как это — совсем?! Это что… сбить ее, что ли?!

Сашка кивнул.

— Ну нет! — возмутился мастер. — Что ж это такое! Тебе, значит, не нравится — так сразу и вон! Я старался… сам выбирал! Что ж я… не знаю, что ей понравится!

— Знаете, Пал Палыч, — осторожно начал Бухин, с сочувствием наблюдая терзания дарителя, — я, конечно, не на все сто уверен, но знаю — ей не понравится.

— Точно? — убитым голосом осведомился мастер.

— Точно.

— А что ей понравится? Там еще были эти… рыбки золотые! Или эти… дельфинчики! Да откуда ты, Саня, знаешь, что ей нравится, а что нет? — вдруг перешел он в наступление. — Я с ней за это время сколько раз повсюду ходил! И она мне сама говорила… Да я точно знаю — понравится! Ничего я сбивать не буду! А если на то пошло, сам ее приведу, хоть сейчас, и покажу!

«Слава богу, — подумал Сашка, — вот пусть сам и показывает. Натворил… красоты, теперь пусть и выкручивается».

— Картина какая… замечательная просто! — все возмущался Пал Палыч. — Глазки… голубенькие! Совсем как у Сергевны!

«Вот, наконец-то, — удовлетворенно подумал Сашка, когда, оставив в квартире негодующего мастера, выходил из подъезда, — понял, кого она мне напоминает». Пал Палыч подметил верно — и глаза, и даже их выражение были точь-в-точь как у обожаемой им бухинской тещи. Но только остальная похабень — и груди, и особенно ляжкообразный хвост — не влезали ни в какие рамки.

— Ты на оперативку сейчас не иди, — посоветовал Лысенко, прямо на проходной ловя Катю за локоть. Очевидно, он специально поджидал ее здесь, чтобы дать свой ценный совет.

— Как это — не ходить на оперативку, Игорь? — не поняла она. — В кабинете под столом отсиживаться?

Утром Тим, так и не добившись от нее вразумительных объяснений насчет реанимации, все-таки напоил ее какой-то дрянью, отчего она вся сделалась как ватная. Кате даже казалось, что голова у нее совсем как у тряпичной куклы.

— У тебя поручение есть какое-нибудь?

— Есть… — подумав, несколько заторможенно ответила она.

— Вот и поезжай прямо сейчас.

— Зачем?

Лекарство, видимо, очень сильно на нее подействовало, раз она задала такой глупый вопрос, но Лысенко посмотрел на нее без привычного сарказма, а с сочувствием, ему совершенно не свойственным.

— Чтобы на оперативке не светиться.

— Все равно вызовут… не сейчас, так после обеда. К чему оттягивать? Я лучше пойду рапорт писать. — Она тяжело вздохнула. — Или сразу заявление…

— Погоди, успеешь еще со своим заявлением. Ты давай, давай, топай отсюда. — Лысенко легонько подпихивал ее к турникету. — Вася, открывай ворота, Катерина выезжает! — велел он охране, выводя старлея Скрипковскую из-под линии огня. — Ты давай, ехай куда-нибудь. У тебя ж дел полно… По разбою кучу народа опросить еще нужно — вот и топай. Если что, скажешь, Сорокина послала. Я с ней еще вчера договорился!

— А оперативка? — уже слабо сопротивлялась Катерина.

— На оперативке я тебя прикрою. Знаешь, сколько мне за службу таких оперативок пришлось пережить? Ты телефон выключи пока, поняла?

— А вдруг что-то срочное?

— Без тебя срочное порешаем. А если до тебя Бармалей дозвонится? Ты какая-то зеленая сегодня вся. — Капитан окинул ее оценивающим взглядом. — Ночь не спала?

— Не спала…

— Ну и дура. Я тебе говорил — хряпни водки и спать ложись. Чтобы отбиваться, силы утром нужны, а ты сидела небось, курила… до того, что аж синяя вся стала! И куда твой врач только смотрит… Эх, жалко, что мы сейчас начальству никакой реализации сдать не можем! Под реализацию и кондитершу твою списали бы. Она коньки не отбросила там пока, не знаешь?

У Кати все поплыло перед глазами, и Лысенко поспешил ее подхватить.

— Ты чего, Катька, совсем сбрендила? Я ж пошутил! Я когда-то тоже грибами траванулся… обошлось же все!

— Я в реанимацию позвоню. — Катя дрожащими руками нашарила в сумке телефон.

— Дай, я сам. — Капитан легко отобрал у нее трубку. — С таким голосом тебя любая санитарка пошлет… в сторону выхода. Алё… Алё, это реанимация? Из милиции беспокоят! Капитан Лысенко! Девушка, скажите мне быстренько, как больная ваша… Кать, фамилия ее как? Черная?.. Черная ее фамилия, да. Вчера, да. Како-ой го-олос у вас сексуа-альный, девушка-а… Не торопитесь, с таким голосом можно не торопиться… Ага… Понял… Понял… А анализы кто делал? А на подтверждение к нам посылали? Ага, ага, хорошо… Я вам еще позвоню, можно? Вы замужем? А это не страшно, не стра-ашно…

Катя толкнула капитана в бок, и Лысенко нехотя закруглил разговор.

— Жива-здорова твоя Черная, — блестя глазами, доложил он.

— Слава богу, — выдохнула Катерина.

— Но это еще не все, — тянул время Лысенко, выдерживая драматическую паузу.

— А что еще? Ну, Игорь, говори!

— С тебя причитается.

— Что причитается?

— Хотя бы шоколадка.

— На. — Катя достала из сумочки заботливо положенную туда Тимом шоколадку и ткнула ее меркантильному другу в руки.

— Ну, так не честно, — заявил тот, суя шоколадку обратно.

— Так ты скажешь мне или нет?! — Катя, похоже, даже проснулась.

— Пошли на оперативку. Вася, открывай!

— Вы чего туда-сюда ходите? — удивился дежурный.

— Работа такая. Ты тут сидишь целый день, штаны просиживаешь, лицо вон какое отъел! А нас ноги кормят.

— У тебя лицо тоже ничего! — обиделся дежурный. — Пропуск давай!

— Какой пропуск? — удивился Лысенко.

— Обое пропуска давайте!

— Вась, ты что, нас не знаешь? Мы ж только что входили-выходили!

— Не знаю я, чего вы тут тусуетесь, туда-сюда бегаете! По инструкции должны пропуск показать!

— На, смотри. — Лысенко нехотя ткнул пропуск в окошко.

— А чего у тебя фотка на себя не похожа?

— Вася, отцепись!

— Что значит отцепись? Я при исполнении!

— Вась, ты очередь создаешь, смотри, сколько народу уже ждет!

— Сколько там народу… Привет, Борь, проходи. Так, Лысенко, у тебя вообще пропуск просроченный! Иди в отдел пропусков, продлевай!

— Вася, ты с ума сошел! Нам на оперативку надо!

— Вась, ну правда, — жалобным голосом произнесла Катя. — Оперативка же сейчас. Хотите шоколадку?

— Не нужна мне ваша шоколадка. — Прапорщик Вася за стеклянной перегородкой раздулся так, что стало непонятно, как он вообще там помещается. — А пропуска нужно вовремя продлевать. И вести себя вежливо!

— Василий, прости, был не прав! — с чувством провозгласил Лысенко.

— Вот так, примерно, — согласился дежурный. — Идите уже на вашу оперативку, ладно…

— Так, давай Бармалея сейчас разыграем! — Лысенко, которому все было как с гуся вода, почти бегом поднимался по лестнице. Катя вприпрыжку торопилась следом.

— С ума сошел? Никого я разыгрывать не стану! И вообще, ты мне скажешь наконец, что там с Черной, или нет?!!

— Давай, заходи ко мне… Чайку перед оперативкой попьешь? С шоколадкой?

— Я тебя сейчас самого убью, — пообещала Катя.

— Успеешь еще, — обнадежил ее капитан. — Я только Камышевой звякну, для пользы дела. А ты чайник поставь!

Катя поняла, что Игорь все равно ничего ей не скажет — потому как тот чрезвычайно любил всевозможные розыгрыши и постановочные эффекты. «Вот бы кого на сцену», — подумала она, покорно беря электрочайник и отправляясь за водой.

Лысенко между тем принялся энергично звонить.

— Машуня! Привет-привет! Как ты там? Чего ты сердитая такая? Показалось? Тебе сегодня из неотложки пробы присылали? Вчера еще? И что? Да что ты говоришь?! Точно? И ты из-за них на работе задержалась? Ну, ты прям герой труда! С меня шоколадка! Ставь чайник, — шепотом велел он вернувшейся Кате. — Я к Камышевой. Это я не тебе. Сейчас приду, Маш! Сиди здесь, никуда не выходи, — велел он Кате. — Чаю пока попей сладкого. Да, и дверь закрой на ключ, я приду, постучу два раза, потом еще два раза. Усекла? Я мигом, без меня никуда не ходи! Шоколадку давай!

Катя покорно пожала плечами и протянула шоколадку.

Когда они с Лысенко вошли в кабинет, все уже сидели на своих местах. Перед дверью Игорь успел ей шепнуть: «Ничего не говори и ничего не бойся. Все под контролем. Говорить буду я сам». Это, конечно, немного испортило то впечатление, которое он надеялся на нее произвести, но даже без Кати зрителей хватало. Бухин и Бурсевич глянули на нее сочувственно, остальные смотрели на жертву сегодняшнего разноса с плохо скрываемым интересом и даже с облегчением: не они прокололись, а рыжая выскочка, которой в прошлом году неизвестно за какие заслуги дали внеочередное звание, — подумаешь, в ванне ее чуть не утопили! И под пули ходили, и за ножи хватались… То, что они с Игорем пришли вдвоем, также не укрылось от глаз отдела — язва, бабник, а теперь что, Лысенко за этой любимицей начальства решил приударить или что у них там?

Обычно в это время оперативка проходила только для их подразделения, но сегодня зрелище должно было стать показательным, и в кабинете было тесно — пригласили всех.

— Опоздали, вот и садитесь теперь, где сможете, — недовольно приказал подполковник.

Видимо, он не получал от таких аутодафе удовольствия, но здесь важен был воспитательный момент. В отдел снова пришли новички — и как их учить, если не устраивать вот такие публичные выволочки?

— Сначала разберем вопрос дисциплинарный, так сказать… — Шатлыгин покрутил головой, как будто ему было жарко, хотя в кабинете на полную мощность работал кондиционер. — Старший лейтенант Скрипковская вчера, в ходе беседы с подозреваемой, допустила, так сказать, недопустимую оплошность: послала подозреваемую за емкостью с отравляющим веществом…

Катя сидела, скорбно опустив голову. Щеки ее пылали.

— …в результате чего та употребила отравляющее вещество — смертельный яд, токсин бледной поганки внутрь — и находится сейчас… — вещал Шатлыгин суконным языком, чтобы до оперсостава лучше доходила вся недопустимая суть Катиного проступка.

— А кто сказал, Степан Варфоломеич, что там было это… отравляющее вещество? — неожиданно громко спросил Лысенко, и Катя подняла голову.

— Выписка из истории болезни приемного отделения, — начал было подполковник, но Лысенко, не давая ему опомниться и поставить нарушителя субординации на место, тут же спросил:

— А они что, без анализов определили, что она выпила?

— Записано со слов больной — выпила отравляющее вещество. — Начальник строго посмотрел поверх очков на неугомонного капитана. — Игорь, у тебя есть что сказать по существу или как? Чего ты лезешь… э-э… не в свое дело?

— Как же это не мое дело? Я ж за него ответственный. И мы гребем-гребем это самое дело… Всем коллективом, так сказать! И я тоже с утра не поленился и в неотложку эту самую позвонил. И в экспертный отдел сбегал! Я уже с утра работаю. Вот, у меня результат анализа этой самой… отравляющей жидкости, которую повариха ваша употребила внутрь! — Лысенко торжествующе выложил перед начальством бумажку. — Подтверждено нашей лабораторией.

— Ничего не понимаю… — Шатлыгин начал читать заключение с самого верха, но Лысенко не терпелось:

— Вы на результат смотрите, Степан Варфоломеич! Вот!

Он деликатно потянул бумажку у начальника из рук и объявил:

— Вода обычная, водопроводная!

— А что теперь будет?

Катя неопределенно пожала плечами:

— Ничего не будет. Выздоравливайте. В том, что вы влили в сироп это ваше приворотное зелье, никакого криминала теперь нет. Это ведь оказалась самая обыкновенная вода…

— Я про то и говорю. — Кондитерша поморщилась, потирая отлежанный на жесткой больничной кровати бок. — Я спрашиваю — бабке той что-нибудь теперь будет? Чего она мне продала-то? Воду из крана! Мошенница она!

— Мы мошенниками не занимаемся, — мирно произнесла Катя, которая до сих пор пребывала в эйфории после оперативки, которая счастливо завершилась небольшим устным внушением и призывами к бóльшей бдительности. — Мы — тяжкими преступлениями. Убийства, разбои, изнасилования.

— Разбой это самый что ни есть настоящий — воду с-под крана по пятьдесят гривен продавать!

— Вас когда выписывают? — поинтересовалась Катя.

Зашла она к пострадавшей безвинно Черной, по сути, совершенно случайно. Она заехала сюда к тому самому доктору, который упомянул отравившегося бомжа. Вопрос этот не давал ей покоя. Ну а в палату к кондитерше заглянула, чтобы поинтересоваться: отправили домой жертву приворотного зелья или она еще парится на больничной койке? Черная оказалась в отделении — ждала обхода и выписки. Более всего пострадавшую от собственной неосторожности волновал вопрос возмездия: как же органы поступят с подлой мошенницей, из-за которой она, можно сказать, рисковала репутацией, здоровьем и даже, может быть, самой жизнью…

— Сегодня выписывают… сейчас муж вещи подвезет. А как все-таки…

— Вы пойдите в отделение — там, при рынке, — посоветовала Катя, которой уже не терпелось покинуть палату и поговорить с доктором. — И напишите заявление — такая-то меня обманула. Подсунула мне некачественный товар.

— Да какой там некачественный! Это вообще… не то, что она говорила!

— Вот так и напишите. Ну, я очень рада, что вы выздоровели.

Катя вышла в коридор и снова подергала ручку двери, на которой было написано: «Ординаторская».

— Да где он в самом деле ходит, врач этот! — рассердилась она.

У этой двери Катя кружила уже давненько, а хозяин кабинета куда-то запропастился… Или приходил, пока она была у Черной в палате, и снова исчез? В кармане вдруг завозился телефон, и она взяла трубку.

— Я слушаю…

— Катька! Ты где?

— Я в больнице. А что случи…

— Беги прямо сейчас в театр! Там уже Бурсевич, но Борька один не справится!

— Да что случилось, Игорь?!

— Сегенчук на горячем поймали! Сашки нигде нет, я сам туда сейчас помчусь. Но я пока за городом… пока доеду. Ее в гримерке заперли — так что давай, а то они ее там линчуют! Давай бегом! И, может, с убийством Кулиш как-то завяжется…

Бурсевич попросил всех членов труппы собраться в одной из репетиционных, раздал всем бумагу и велел описывать подробно: кто что видел, слышал, кто откуда выходил и кто куда входил. Сам он сидел и наблюдал, чтобы никто из присутствующих не переговаривался друг с другом и не списывал, потому что возбуждение, овладевшее всеми после случившегося инцидента, перехлестывало через край и успокоиться артисты, видимо, смогут еще не скоро. А им нужны сведения достоверные, а не коллективное, так сказать, бессознательное…

— Боря, выйди на минуточку, — позвала Катя шепотом.

Борис Бурсевич окинул взглядом пишущих и не пишущих и строго сказал:

— Я вас очень попрошу, господа, никаких разговоров. Отнеситесь к происшедшему самым беспристрастным образом! Только то, что вы видели или слышали лично. Пожалуйста, предельно объективно. Нам важно установить, что случилось на самом деле.

— Так что тут случилось?! — тут же поинтересовалась и Катя, заинтригованная до крайней степени.

— Завтра у них генеральный прогон, ну, как бы настоящий спектакль, а сегодня репетиция. Сегенчук и Богомолец должны были явиться к трем часам… Ну, это неважно. Важно то, что Белько, зайдя в свою гримерку, застала там Сегенчук, которая резала ножницами ее костюмы. Белько поет главную героиню… как ее…

— Катерину Измайлову.

— Точно! Сегодня прогон должен был быть уже в костюмах, все как на премьере, короче. И эта самая Белько пришла пораньше — говорит, хотела примерить костюмы, чтобы чувствовать себя свободно. Погоди, я загляну — что они там делают… — Бурсевич приоткрыл дверь и внимательно обвел взглядом сидящих в помещении. Галдящие артисты сразу же притихли, совсем как школьники при появлении директора. — Господа, я же просил — не переговариваться! — еще раз напомнил он и закрыл дверь. — Ну, Белько зашла, ахнула — от костюмов-то одни лохмотья остались! Она сгоряча бросилась на Сегенчук, а та ударила ее. Ножницами.

— Да ты что!

— Да. Руку ей выше локтя распорола, будь здоров кровищи натекло! Ну, Белько сейчас увезли в больницу, швы накладывать. Хорошо, что она не растерялась и закричала, а то неизвестно, что Сегенчук еще натворила бы. А так на крик все и сбежались — те, кто поблизости был. Старушенция эта, Елена Николаевна, слава богу, догадалась позвонить и в «скорую», и нам. Ну, я рядом был, сразу прискакал. Ты спустись вниз, к охране, — они тебя проводят в гримерку к Сегенчук. Я велел им никого, кроме наших, не пускать. Пропуск им покажешь.

— Борь, они меня и так знают.

— Все равно покажешь. Делай как положено. Я их тут всех в строгости держу. Распустились, понимаешь… То отравление, то одна актриса другую режет! Вот тебе ключ, я ее там запер.

— Боря, а если она…

— Ну что я, Кать, правил не знаю… Я ж эту Сегенчук не одну запер — ее охранник стережет!

Кате стало стыдно. После своей оплошности она стала особенно придирчивой к себе, а теперь, выходит, и ко всем остальным? Да, обжегшись на молоке, она и на воду готова дуть. Причем на чужую! А ведь капитан Бурсевич не кто иной, как ученик ее покойного отца. Бурсевича она сама, будучи подростком, называла «дядя Боря», хотя тот был немногим старше ее.

Людмилу Сегенчук с заплаканным лицом, с которого, однако, не сошло упрямое и недоброе выражение, она нашла в гримерке. Сегенчук делила помещение с Женей Богомолец, и Катя раньше здесь уже бывала. Тут же на стуле, у зеркала, стерег покушавшуюся молодой парень в камуфляже.

— Старший лейтенант Скрипковская, — показала ему свои «корочки» Катя.

— Мне можно идти? — осведомился охранник.

— Идите, — отпустила она его.

Заняла освободившийся стул, не спеша достала из сумки бумагу, ручку, исподтишка наблюдая за реакцией Сегенчук. Та, кажется, к разговору со старшим лейтенантом Скрипковской приступать не собиралась, но Катя все равно ее спросила:

— Так что случилось, Людмила… э…?

Отчества Сегенчук она не помнила, но певица ничем ей не помогла. Обе молчали. Катя просто сидела, а Людмила Сегенчук с замкнутым видом перебирала в пальцах салфетку. Наконец Катя решила, что безмолвствовали они уже достаточно.

— Так зачем вы испортили костюмы Белько? — спросила она. — Не хотели, чтобы она пела премьеру?

— Да кто бы ей дал петь премьеру! — неожиданно зло сказала Сегенчук, комкая салфетку. — Вы здесь… ничего не понимаете! Пришли с улицы — и думаете, вам сразу станет все понятно! А здесь… здесь…

— Это вы отравили Оксану Кулиш? — прямо спросила Катя.

Сегенчук даже подпрыгнула на стуле, и в глазах ее Катя увидела неподдельный страх.

— Я никого… никого не травила!! Честное слово!

— А зачем тогда вы бросились на Белько с ножницами?

— Я не бросалась на нее с ножницами! Я стояла! Она сама… бросилась на меня!

— Вот как? — иронически осведомилась Катя. — И что? Как же это произошло? Я имею в виду, как именно она на вас бросилась?

— Я… я просто держала ножницы… вот так… а она… она на них напоролась…

— Плечом? Очень странно вы их держали, если честно. Похоже, вы ей в глаза метили!

— Нет! — истерически выкрикнула Людмила Сегенчук, и Катя поняла, что, кажется, попала в точку. Но настаивать на своем она не стала.

— Ладно. Допустим, Белько действительно бросилась на вас и сама напоролась на ножницы. Хорошо. А ее костюмы тоже напоролись на ножницы?

Сегенчук опустила голову.

— Что же вы молчите? Зачем вы разрезали на куски костюмы Белько? Может быть, у вас были какие-то цели? Или она вас обидела?

— Я не хотела, чтобы Белько пела премьеру, — наконец выдавила Сегенчук.

— Это и так понятно. А почему вы этого не хотели, Люда?

— Потому… потому что я думала… Когда она увидит это, то поймет…

— Поймет, что она следующая за Кулиш?

— Я не хотела ее… не хотела ей ничего… она не должна была приходить в это время! Я просто хотела ее напугать… и все.

— Зачем? — жестко спросила Катя.

Людмила Сегенчук показалась ей малосимпатичной особой еще при первом знакомстве, а сейчас… Заплаканная, в измятом платье, на котором кое-где виднелись бурые пятна — должно быть, кровь Ани Белько… Действительно, сильные страсти кипят в этом театральном котле, если соперницы травят друг друга и бросаются с ножницами, чтобы получить главную роль… Вот оно! Главная роль!

— А кто будет петь главную партию, если Белько не сможет?

— Лариса Федоровна.

— А если и Лариса Федоровна не сможет?

— Тогда — я… Я готовилась… в смысле — репетировала. Со своим концертмейстером. Если бы только Андрей Всеволодович меня прослушал, то он… может быть… Я готова была петь Катерину Измайлову! — Людмила Сегенчук вскинула голову, и выражение ее лица стало надменным. — У меня, между прочим, голос не хуже, чем у некоторых в этом театре!

— Поэтому вы и испортили костюмы Белько? Она особа нежная, впечатлительная, и вы думали, что если Белько увидит, то испугается и откажется от премьеры? Ладно, но остается же еще и Столярова? С ней вы что планировали сделать?

Людмила Сегенчук коротко вздохнула.

— С Ларисой Федоровной я ничего не стала бы делать! Она… она сама не собиралась петь премьеру! Я слышала, как она это говорила! И вообще… Вы! Вы! Вы ничего не понимаете! Ничего! А я — я могу петь не хуже Ларисы Федоровны! Я могу петь не хуже Белько! Я… хотела репетировать на генеральном прогоне! Я… я…

Катя встала, налила воды из графина и подала незадачливой певице.

— Пейте.

Сегенчук послушно взяла стакан, зубы ее стучали о край, но она выпила все и неверными руками поставила его на гримировальный стол.

— Что со мной теперь будет?

— Если вы не убивали Кулиш, то с нашей стороны, скорее всего, — ничего.

— Я ее не убивала! — страстно вскричала певица.

— А со стороны вашей администрации… — Катя сделала вид, что заявление о невиновности подозреваемой ее не коснулось, — ну, не знаю. Если у вас такие выпады друг против друга в порядке вещей… Как вы вообще можете сосуществовать в такой атмосфере всеобщей ненависти и зависти? — Помимо воли она озвучила те свои мысли, о которых Людмила Сегенчук не должна была знать.

Но та вдруг опустила глаза и расплакалась.

— Мне тетя давно говорила, что отсюда нужно уходить, — сказала она, тихо всхлипнув. — Но я не могу. Я хочу петь. Я не хочу идти учительницей в школу, не хочу сидеть дома… Я даже замуж не хочу выходить, понимаете? Хотя от меня только этого и ждут… И тетя, и дядя. И парень мой… А для меня театр — это все. Наверное, я даже детей не хочу… чтобы всю себя — театру… понимаете?

Катя понимала. От нее самой также ожидали чего-то подобного. Ее собственная мама все ждала, когда Катя образумится и для начала хотя бы выйдет замуж. А потом, глядишь, и оставит эту тяжелую неженскую работу, родит ей внуков и осядет юристом на какой-нибудь тихой фирме. Да и Тим, похоже, думает о том же…

— А вы хотите быть примой? Петь главные партии? — спросила она.

— А вы хотите узнать, кто убил Кулиш?

— Хочу, — призналась Катя.

— Тогда вы меня поймете.

— Нет, не пойму. Для того чтобы узнать правду, я не режу чужие костюмы и не бросаюсь на людей с ножницами!

— Я на нее не бросалась.

Катя поняла, что Людмила Сегенчук сейчас снова замкнется, и поэтому быстро согласилась:

— Хорошо, я вам верю. В той части, которая касается того, что Белько сама напоролась на ножницы. Кстати, где вы их взяли?

— Это мои. Я их из дому принесла.

— Вы что, шьете?

— Нет, не шью. Это Женя Богомолец шьет, у нее хобби такое — шить театральные костюмы. А я из бумаги вырезаю.

— Что вырезаете?

— Ну… цветы там всякие. Узоры. Декупаж называется. Сначала вырезаю, потом наклеиваю и специальным лаком покрываю.

— Куда наклеиваете?

— Куда угодно. Видите? — Сегенчук указала на изящную коробочку с розой на крышке, стоящую на столе напротив. Катя уже приметила в комнате эту вещицу, но приняла ее за старинную. — Я делаю такие вот… штучки. Эту для Женьки сделала. Ей нравится. А чтобы точно вырезать, нужны очень острые ножницы.

— Я тоже любила в детстве вырезать, — сказала Катя. — У меня куколка была такая… бумажная. Я ей платья рисовала и…

— А! — сказала Сегенчук. — У меня не одна куколка была! Я дома целый театр развела! С декорациями!

— Ладно, — оборвала ее Катя. — Давайте вернемся от наших детских увлечений к вашему поступку. Если бы Белько, допустим, не испугалась, увидев свои искромсанные костюмы, а все равно стала бы выступать на премьере, что бы вы дальше сделали?

— Ну… не знаю.

— А если бы Лариса Федоровна захотела петь?

— Лариса Федоровна недавно заболела… Она уже неделю не была на репетициях.

— А если бы она выздоровела?

— Завтра генеральный прогон в костюмах, и я точно знаю, что ее не будет. — Сегенчук упрямо вскинула голову.

— Откуда вам это известно?

— Женя сказала… Богомолец. Она у нее позавчера была. Сказала, что Лариса Федоровна совсем плоха и собралась ложиться в клинику неврозов.

— А кроме того, что вы испортили костюмы, вы что-нибудь еще собирались сделать?

— Что вы ко мне пристали? Хотите, чтобы я призналась в убийстве?! — внезапно взорвалась Сегенчук. — Или что я собираюсь придушить Белько в темном углу? Чтобы самой стать любовницей Савицкого? Ради того, чтобы он мне давал главные партии?! Да Белько, если хотите знать, сама еще та интриганка! Она собиралась замуж выходить, между прочим… Растрезвонила на весь театр! Ничего ей не нужно, последний сезон поет! — На глазах девушки выступили злые слезы. — И что? Зачем она врала? Зачем ей тогда петь Измайлову? Если она не собирается оставаться? Оказывается, она все замечательно просчитала! И Савицкого завлекла! И жениха своего бросила! Так ловко притворялась, что ей ничего не нужно… А я, дура, ей и поверила! А я с детства хотела петь! Мне нужна была эта роль! Я читала… готовилась… репетировала… Я знаю, что это такое… Да я сама готова умереть ради театра! Я хочу всю жизнь здесь работать! Для меня ничего другого не существует! А она…

В дверь постучали, и сразу же вошел Сашка Бухин. Вид у него был озабоченный. Быстро кивнув Кате, он положил на стол перед Сегенчук какую-то бумажку, аккуратно расправленную в файле. Бумажка была склеена из отдельных фрагментов — вероятно, сразу по прочтении ее разорвали на мелкие кусочки.

— Скажите, это вы писали? — обратился Бухин к певице, а Кате пояснил: — В гримерке у Белько нашли.

— Это вы подбросили записку Белько, правда? — допытывался Бухин. — Ведь это вы писали?

Катя заглянула через его плечо и увидела отчетливо написанную крупными прописными буквами фразу: «Если ты не уберешься сама, я тебя убью!»

— Ваша жена собиралась ложиться в клинику неврозов?

— Первый раз об этом слышу, — удивился режиссер.

— Она что, совершенно здорова? Почему же тогда она неделю не ходит на репетиции?

— Ну… мы с ней договорились.

— О чем?

— Что она скажется больной.

— Зачем?

— Чтобы не мешать Ане Белько спеть премьеру, — пояснил Савицкий.

Черт бы побрал эту дуру Сегенчук с ее ножницами! До премьеры всего неделя, а тут заварилась такая каша! И сегодня вместо прогона у них бесконечные допросы! Хорошо хоть эта противная баба… как ее… Сорокина кажется, не вызвала его в свою прокуратуру. А этот голубоглазый мент, похоже, ухлестывает за Алиной из хора. Тоже шныряет везде, да и с Алиной он, наверное, крутит для того, чтобы она ему доносила… А ведь он собирался эту смазливую Алину перевести на вторые партии — девчонка сильно выросла в последнее время. На следующий год можно было бы даже доверить ей Купаву в «Снегурочке». Партия сложная, но попробовать, во всяком случае, стоило… девчонка с темпераментом, может, и потянула бы…

— Так когда у вас премьера? — спросил Лысенко.

— Теперь — не знаю, — раздраженно ответил режиссер. — Афиши расклеены, билеты давно в продаже. Ничего себе — отличное начало сезона! Как это ей в голову пришло?

— Вы о Сегенчук? — спросил капитан.

— Именно, — подтвердил Савицкий.

— А что, вы бы действительно поставили ее на премьеру, если бы Белько отказалась петь?

— А с чего Анна будет отказываться петь? — насторожился режиссер.

— Ну… она себя плохо чувствует, как мне сказали.

У Ани действительно сильно опухла рука — эта идиотка своими ножницами, видимо, занесла туда какую-то инфекцию. Сегодня Аня даже осталась дома, потому что температура у нее поднялась до тридцати восьми, и он настоял на том, чтобы вызвать врача. Она сказала, что, как только жар спадет, приедет, но недавно позвонила и пожаловалась на сильную слабость. Голос у нее был при этом такой, что у него внутри все переворачивалось. Бросить бы к чертовой матери репетиции и этих настырных сыщиков с их расспросами и поехать к ней! Сказали же ей в больнице сразу, что лучше принимать антибиотики, но Аня почему-то заупрямилась. Он хотел даже оставить ее на пару дней в клинике, но она настояла на своем и уехала домой. Да, упавший сценарий — действительно дурная примета, недаром старые актеры перешептывались в кулуарах, что эта премьера обречена… Аня не в лучшем виде, и, возможно, придется ее заменить. Это плохо, он не любил перестановок в спектакле в последний момент.

— А если Анна Белько не сможет петь, вместо нее будет ваша жена? — продолжал допытываться мент.

— Ну… по-видимому, да. Наверное. Послушайте, почему вас это интересует?

— Или Сегенчук?

— Я не думаю, что Людмила Сегенчук вообще теперь будет работать в театре, — сухо сказал режиссер.

— Даже если некому будет петь премьеру?

— Да что вы понимаете в премьерах! — сорвался Савицкий.

— И в самом деле, ничего, — тут же согласился капитан, и артисту стало стыдно.

— Я думаю… если бы не было другого выхода, то — да, — неохотно согласился Савицкий. — Вся труппа, да и вообще весь коллектив театра, вложили очень много сил для того, чтобы открыть новый сезон «Катериной Измайловой».

— То есть вы бы поставили на премьеру Сегенчук? — зачем-то уточнил голубоглазый.

— Почему вы все время об этом спрашиваете?

— Потому что Сегенчук страшно рисковала, открыв замок и забравшись в гримерку Белько, чтобы подложить той записку, а затем испортить костюмы. И я хочу уяснить себе, насколько был оправдан ее риск. Значит, он был оправдан.

— Послушайте, костюмы, конечно, нелегко было бы восстановить за такой короткий срок, но это, наверное, не главное. Главное то, что эта дура старалась деморализовать Анну. Господи, но какая же дура! Угрожала ее убить! Я не хочу даже думать, что она могла отравить Оксану. Нет, это невозможно! Чтобы Люда Сегенчук… нет, я в это не верю. Она просто хотела испугать Аню… конечно, просто испугать, и все. И без Сегенчук сейчас в театре просто ад кромешный, — поморщился режиссер, — а тут еще она со своей дикой выходкой! И так сплошная суета, нервотрепка…

— …слухи, сплетни… — закончил за режиссера собеседник.

— Да. Слухи и сплетни, — подтвердил тот. — И все это бьет по нервам.

— Так что, вполне возможно, именно Людмила Сегенчук появилась бы на сцене в главной роли? Тем более, как я узнал, костюмы, которые шились на вашу жену, гораздо легче было бы переделать как раз на нее — у них и фигуры похожи, и рост один.

— Ну… я думаю, такая вероятность была, — нехотя согласился режиссер. — А правда, что это именно она написала Ане записку? — вдруг спросил он.

— А кто вам это сказал?

— Она так кричала, что это все слышали. Так правда или нет? — продолжал допытываться Савицкий.

— Есть такие вещи, как тайна следствия, — уклонился от ответа Лысенко.

— Значит, это она…

— Ничего это не значит, — почему-то рассердился милиционер.

О, как я ее понимаю… Как никто другой… Эта роль и я — просто созданы друг для друга. Эта женщина идет на все ради любви. И пусть эта любовь не такая, как у всех, пусть эту любовь считают преступлением — но ведь невозможно не любить! И кому знать это, как не мне! Ведь я много лет любила… Любила безответно — и вот наконец настал и мой час. Невозможно не сделать для любимого все… даже то, что считается преступлением. Конечно, Катерина Измайлова убила… Пусть в спектакле она убивает только свекра и мужа, в книге она убивает еще и ребенка… Невинное дитя, которое ее любит. Это — ужасно. Но ведь и она тоже любит! И ничего не может поделать со своей любовью. Любовь все прибывает, пока не наводняет ее полностью, всю, и места для других чувств уже просто не остается. И она не может больше думать ни о чем, кроме своей любви, не может противиться чему бы то ни было. Она хочет сделать для любимого все и убивает даже ребенка. У меня никогда не было детей. Честно говоря, я не нуждаюсь в них. У меня есть мое искусство, мой любимый театр, который только сейчас начал принимать меня. Он для меня лучше любого живого человека, лучше и желаннее всего… Лишиться его было бы для меня ужасным несчастьем! Но если для театра нужно было бы убить ребенка… Я не знаю. Я просто не знаю, и все. Дети… Я помню себя в детстве. Я все чаще вспоминаю почему-то именно детство. А если бы кто-то захотел меня убить — ради какой-то высшей цели?.. Я задаю себе такие странные вопросы, на которые невозможно найти ответ. Но я была талантливым ребенком! Значит ли это, что талантливых детей убивать нельзя, а посредственных, выходит, можно? Но ведь мир в огромной части состоит из посредственностей! Именно они, пешки, безликие муравьи, обеспечивают существование театров, музеев, картинных галерей… Многие из них не то что ни разу не были в театре или музее, но даже желания такого никогда не испытывали! Но из их среды приходят в жизнь гении — и большинство гениев, поскольку серых посредственностей также большинство…

Этот вопрос — чем жизнь ребенка отличается от жизни взрослого — до сих пор не дает мне покоя, хотя я размышляю над ним чуть ли не всю неделю. И как назвать аборт, если не узаконенным убийством? Среди миллионов абортированных зародышей были сотни гениев. Это не мои догадки, это простая статистика. Их убили просто потому, что они мешали жить! Мешали замужеству, мешали карьере… Просто мешали. Были лишними в этой жизни. И что, кто-нибудь жалел о том, что сделал аборт? Может быть, единицы из миллионов. И чувства эти — не от большого ума…

Я не оправдываю себя, я действительно думаю, что в жизни вообще много лишнего. От некоторых людей вполне можно было бы избавиться как от ненужного балласта. И воздух был бы чище. Избавляются же люди от вредных насекомых, от грызунов? И чем лучше этих паразитов наркоманы и те же цыгане, которые продают им наркотики? Нищие попрошайки? Бомжи? И дети, которые с ними везде ходят, — ведь эти дети ничего не хотят, кроме как нюхать клей и пить суррогатную водку с дихлофосом… Так, значит, я ответила на свой вопрос? И этих детей можно убивать? Они же не вызывают никаких других чувств, кроме омерзения. И они все равно погибнут, рано или поздно — от наркотиков, от поножовщины, от водки… Так не гуманнее было бы их усыплять? Ведь усыпляют же бродячих собак? А эти люди хуже животных, ведь последние не понимают, что рыться в помойках — отвратительно. Так кому нужны эти двуногие крысы? Пьяные, вонючие попрошайки? Или те, кто убивает и себя, и своих новорожденных детей? Даже крыса будет драться за своих детенышей. Тогда чем лучше животного та опухшая баба, которая сидит в метро с маленькими, вечно спящими детьми? И эти дети у нее вечно грудные и никогда не вырастают… Она дает им молоко с димедролом или с какой-нибудь другой дрянью… И если они сами убивают своих собственных детей или малышей, купленных за бутылку водки, за дозу у матери-наркоманки или у спившейся алкоголички, то почему тогда их не убивает государство? Почему их за это никто не наказывает? Эти несчастные дети больше двух лет не живут. Это жуткое, изощренное, медленное убийство — во имя чего? Ради горсти мелочи? Ради водки и наркотиков?

Я ненавижу этих людей так сильно именно потому, что они слишком легко решили для себя проблему, над которой я бьюсь уже много лет: возможно ли быть убийцей и сохранить живую душу? У людей, которые убивают детей наркотиками, водкой и клеем, которые насилуют маленьких детей до смерти, наверное, никогда не было души. А нет души — нет и проблемы. А у меня? Что у меня вместо души?

Я хорошо помню, какой чистой девочкой я была и как воспаряло все мое естество от музыки — самого прекрасного, что было у меня в жизни… А у этих людей в жизни нет ничего прекрасного. У них нет других радостей, кроме жратвы, выпивки и животного секса. А у меня есть цель. Прекрасная цель. Такая же прекрасная, как всепоглощающая страсть Катерины Измайловой к мужчине. Это любовь, такая же безграничная, как у меня — к театру. И ради этой любви она пошла на все. Даже на убийство ребенка. Я содрогаюсь от этого. Я не смогла бы убить ребенка… Значит, моя любовь к театру недостаточно полна? Значит, все, что я уже сделала на пути к достижению своей цели, — бесполезно? И убитые мной люди — напрасные жертвы? Ладно, пусть бомжи, на которых я отрабатывала свою методику, не в счет. Они — не люди. Они все равно умрут, на год-два раньше или позже — не важно. Но Оксана Кулиш… Она уж точно выделялась из серой массы. И она была достойной жертвой на пути к высшей цели. И если за бомжами я просто наблюдала, как экспериментатор за белыми мышами, то от убийства Кулиш я получила острое удовольствие. День, когда я решилась на это, стал для меня праздником. Кроме того, я ненавидела ее! Ненавидела глубоко и остро. Она столько лет мучила меня. Она отбирала у меня все, что принадлежало мне по праву, — ведь то, что я талантливее ее, несомненно. И не будь на моем пути Оксаны Кулиш, жизнь моя пошла бы совсем иначе. И может быть, мне даже не пришлось бы никого убивать…

— Это Людмила вам сказала?

— Людмила вас выгораживала как могла, если вам это интересно, — сообщила Катя певице Жене Богомолец, которая сидела сейчас у нее в кабинете. — Это наши собственные выводы, подкрепленные уликами.

— Вот как? — Женю Богомолец нелегко было смутить. Она поудобнее уселась на стуле и закинула ногу за ногу. — И что же это за улики?

— Несмотря на то, что Белько разорвала записку и скомкала остатки, на бумаге остались ваши отпечатки пальцев. Откуда им было взяться, если бы вы не писали ее? А отпечатков Сегенчук там нет. Она даже не озаботилась надеть перчатки, когда отправилась в гримерку Белько. Да, почерк, кстати, хотя и измененный, тоже ваш. Хотите, экспертизу закажем?

— Зачем? — подняла брови певица. — Ладно, записку я написала. А что тут такого? Я же ничего больше не сделала?

— И, кроме всего прочего, вы первая вбежали в гримерку, — продолжала уличать Богомолец дотошная милиционерша. Да, певица ее явно недооценила. На вечеринке она показалась ей довольно безобидной и простенькой…

— Выходит, вы, Женя, стояли неподалеку и ждали, пока Сегенчук закончит портить костюмы Белько. А если стояли и ждали, значит, знали, зачем она туда отправилась. Да еще и с ножницами в руках. Так ведь? Женя, для чего вы старались перессорить всех в театре? — напрямую спросила Катя. — И к тому же накануне премьеры? И зачем вы подложили Белько эту жуткую записку? Вы же понимали, что после убийства Кулиш все и так косо смотрят друг на друга, и вдруг такое послание! И зачем вы подставили Сегенчук? У нее же теперь будут ужасные неприятности! Ведь Люда ваша подруга? Или это не так?

— Ну, с запиской действительно вышло не совсем красиво, — пожала плечами Богомолец. — А с Людой… Мы не совсем подруги… в полном смысле этого слова. То есть она считала меня свой подругой, а я… Люда Сегенчук слишком скучная, сентиментальная, впечатлительная и романтическая особа. А такую мне иметь в подругах неинтересно и не совсем удобно, если вы меня понимаете. У меня лично театра хватает и на работе…

— Наверное, не хватает, если вы распускаете слухи и сплетни, — сухо сказала Катя.

Жаль, Женя Богомолец, с которой они вместе были на вечеринке, ей очень понравилась. И вообще, Катя подумала, что в театре Женя Богомолец — такая же душа общества, какой она была на капустнике в общежитии.

— Господи, у нас в театре такая скукотища! Просто сдохнуть можно! Так хотелось расшевелить это сонное царство! У вас курить разрешают?

— Курите, — кивнула Катя.

— Спасибо.

Женя Богомолец достала из сумки пачку сигарет и картинно закурила. Катя молча пододвинула ей пепельницу.

— Я — человек веселый. Люблю розыгрыши, анекдоты там всякие…

— Сплетни, интриги… — закончила за нее Катя. — Женя, зачем вы подали Люде Сегенчук эту дикую мысль — испортить костюмы Ани Белько?

— А Людка что, всю жизнь должна на подхвате быть? Аньке повезло — после Кулиш Савицкий ее пригрел, дал спеть Измайлову. А Людка чем хуже? Эта дура только театром и бредит. Ей, кроме театра, в жизни ничего больше и не нужно! А у Людмилы, между прочим, голос не хуже, чем у Белько! Анька все равно замуж собиралась и сказала, что уходит. Ну конечно, она с Савицким сейчас потому, что иначе он ей Измайлову петь не даст… как никогда ничего не давал. Он же только любимчиков своих и видит, остальные для него так — массовка. Да и все мы, молодые, всю жизнь должны ждать, пока до нас дойдет очередь, так? Всю жизнь ходить вторым составом и дожидаться, пока приму в восемьдесят лет паралич разобьет или она ангиной заболеет? Да мне тогда самой шестьдесят стукнет! А нам сейчас всего хочется… Не на капустниках же только петь! А в театре нашем дорогом мы можем только выйти у рояля постоять — подружками Татьяны Лариной. «Пре-екрасно-о, о-о-бворожите-е-льно… Еще-е, еще-е», — пропела она ерническим голоском. — Это, считай, и вся их роль, — пояснила она простой, как хозяйственное мыло, милиционерше. — Подружек Ларинских. Вот так постонешь один раз за всю оперу — и адью. До следующего раза. А есть такие оперы, где женских партий вообще раз-два — и обчелся! «Борис Годунов»[35], например. На четырнадцать мужских партий — всего четыре женских. И то две из них — хозяйка корчмы и нянька. И даже за эти вечно драка… Ну а кто Марину Мнишек[36] петь будет, и ежу понятно. Или жена Савицкого, или его любовница. А остальным там вообще делать нечего… И что нам, молодым певицам, остается? Хоть на свадьбах с лабухами попсу петь нанимайся, или в церковный хор, чтоб от тоски не помереть, чесслово… Да, у Люды Сегенчук прекрасный голос, чтобы вы знали!

— А у вас? — Катя намеренно обращалась к Богомолец на «вы», давая тем самым понять, что вечеринка — одно, а разговор в кабинете Управления — совсем другое.

— И у меня голос хороший. Но я в любовницы к Савицкому не рвусь, хотя мне тоже хочется заглавные партии петь.

— А Сегенчук что, хотела быть любовницей Савицкого? — поинтересовалась Катя намеренно простодушно.

— Людка? Ой, она не в его вкусе совершенно. Он на стерв западает, вот Оксаночка покойная стерва еще та была…

— А что, Белько тоже стерва?

— Ну… Белько… Темная она лошадка, Белько… С виду такая девочка-ромашка… а что у нее внутри на самом деле, даже я понять иногда не могу. Мне кажется, она его взяла только тем, что из театра собралась уходить. Этого он никак допустить не мог. Он же вокруг нее сколько лет увивался, но так и не трахнул. Мужское самолюбие взыграло. Ну и, кроме того, она действительно просто создана для театра. У нее и сценический талант есть, и внешность, и голос… Мозгов вот только маловато, — подпустила ядовитую шпильку Богомолец.

— А почему? — поинтересовалась Катя.

— Да потому, что ей и ждать не надо было, пока Кулиш грибочками покормят… Но она же порядочная… дура. В очередь стояла, пока место освободится.

— Что, при живой любовнице она не могла с режиссером романы крутить, а при живой жене можно? — удивленно спросила Катя.

— Ой, я тебя умоляю… Простите, теперь мы, кажется, на «вы»? Не обидела? Ну ладно, как хочешь… Какая там жена! Лариса для Савицкого давно уже как декорация — с виду настоящая, а на деле фанера разрисованная… Она ему до лампочки, прятаться за ней только удобно — вроде как и женат. Теперь у нас Белько примой будет. — Богомолец с силой вдавила докуренную сигарету в пепельницу. — Потому как у Савицкого комплекс — любая прима непременно должна быть его любовницей. И наоборот — любовница должна быть примой. А зачем ему абы кто? Теперь он для Анечки во всех спектаклях место найдет. Ну, будем справедливы, этот комплекс не только у него. Это у многих режиссеров. Эффект Пигмалиона[37]. А я, например, примой через его постель быть не хочу.

— Вам Савицкий не нравится?

— А вам нравится?

— Я его совсем не знаю, — пожала плечами Катя.

— А его лучше и не знать, — скривилась Богомолец. — Это такое… ничтожество! Я не о режиссере говорю, а о человеке. Что он с Ларисой Федоровной сделал! Это из-за него она теперь такая… неживая! Он же ей всю жизнь сломал! Да и Кулиш тоже… И из-за этого ничтожества убивают!

— Давайте оставим Савицкого в покое и поговорим о вас, — предложила Катя.

— Ну давайте, раз вы меня сюда вызвали.

— Зачем все-таки вы столкнули Сегенчук и Белько? Я не верю вашим объяснениям насчет того, что вы хотели помочь Людмиле. Так не помогают. Вы хотели убрать с дороги Аню Белько? Это более правдоподобное объяснение, не так ли?

— Да Белько сама уйдет! Она же замуж выходит, сама нам говорила.

— Наверное, вы забыли, как только что говорили о том, что теперь Белько будет у вас примой? — напомнила певице Катя.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала. Я говорю только о том, что сама слышала. Белько собралась замуж и заявила, что бросает театр. Это и без меня все знают. А что теперь будет — кто их разберет?

— Наверное, Белько замуж уже передумала выходить? — предположила Катя.

— Почему? — удивилась Женя Богомолец.

— Ну, после того, как она и Савицкий…

— Всего-то? — пожала плечами певица. — Видите ли, у нас в театре нравы не то чтобы совсем вольные, скорее, как везде… Но не выходить замуж только потому, что с кем-то там перепихнулась! Средневековье какое-то. Она ведь его не любит, это ж видно!

— Прямо-таки видно? — усомнилась Катя.

— Конечно, видно. Если Кулиш ему проходу не давала, а Лариса Федоровна так бесилась, что чуть действительно Кулиш не отравила, то тут… Нет, это несерьезно. Это она из-за роли, я знаю, — сделала вывод Богомолец.

— А почему тогда у Столяровой нервный срыв?

— Да нет у нее никакого нервного срыва! Ну… это я придумала. Для драматического эффекта, так сказать. Хотела посмотреть, кто за Ларису, а кто на сторону Белько переметнулся.

— Женя, зачем все-таки вы распускаете в театре разные неприглядные слухи? — устало спросила Катя, которая просто не могла понять, какая сила движет этой симпатичной и талантливой девушкой и заставляет ее делать если не глупости, то вещи не слишком красивые и умные. Или Богомолец интриганка по природе своей?

— А что до вас дошло? — заинтересованно спросила певица.

— Много чего. О том, что два солиста балета стрелялись из-за третьего. О том, что Елена Николаевна и ее подруга лесбиянки. Ну и о том, что у Ларисы Федоровны нервный срыв. Пока хватит?

— Всего-то? Ну, это не очень интересно. Потому что все это почти правда. Ну, не стрелялись, допустим. Просто подрались. Некрасиво, правда? Красивее было бы, если бы стрелялись. «Те-е-пе-ерь сходи-итесь!» — снова пропела она. — Это…

— «Евгений Онегин», — быстро сказала Катя. — Я знаю.

— Точно. И какой мог бы быть сюжет! Дуэль из-за третьего! Красиво! А эти два дурака просто погрызлись и наставили друг другу синяков. И не очень-то умеючи. Просто уроды! А насчет этих старых грымз… Ну, думаю, тут я недалеко ушла от истины. С чего бы это две бабы стали жить вместе всю жизнь? Даже родственники рядом не уживаются. А тут чужие люди. Подруги они, как же! И потом, вы же ничего не знаете. Елена Николаевна, к которой этот ваш… — Богомолец пощелкала пальцами, — ну, Бухин, кажется, — наушничать бегает, та еще штучка! Она имеет влияние на Савицкого и очень часто манипулирует им в свою пользу. Правда! Кроме того, у нее и среди певцов есть любимчики. Она их продвигает. Она ведь и на гастролях всем заправляет. Кого куда поселить и с кем. И нарочно пакостит — хоть и по мелочи, но все-таки неприятно! В прошлом году, например, она меня в гостинице под лестницей поселила! Каково? Когда в эту душную конуру можно было осветителей каких-нибудь засунуть. А Аньку Белько, между прочим, — в полулюкс! А мне обидно…

— Обидно, что она вас не продвигает? Или что под лестницей поселила? Кстати, мне кажется, вы не просто так оказались в коридоре, когда Сегенчук резала костюмы Белько. Вы ведь предложили ей свою помощь и остались караулить, так? Вы явились в театр вдвоем в одиннадцать, а должны были прийти только в три. Тогда почему вы не предупредили подругу о том, что подошла Белько?

Женя Богомолец посмотрела на свою потушенную в пепельнице сигарету, потом достала из пачки еще одну, неторопливо щелкнула зажигалкой, так же неторопливо затянулась и выпустила в потолок струю дыма. Очевидно, она собиралась с мыслями.

— Или вы просто растерялись и потому бросили Сегенчук одну? Но я думаю, Женя, вы не из тех, кто теряется. Скорее всего, вы стояли, наблюдали и получали удовольствие. Ведь зрелище получилось как нельзя лучше! А потом, когда на крики сбежались остальные, вы тоже сделали вид, будто только что примчались.

— Я не хотела бросать Людку одну, — покусав губу, начала певица. — Не такая я и сволочь, Кать. Но Белько появилась так неожиданно… Она ведь тоже в три должна была прийти, не раньше. Не могла же я броситься на нее! Я не знала, что делать. Ну, если честно, не очень красиво поступила. Ну… просто растерялась, если хочешь…

— Просто растерялись до такой степени, что, наслаждаясь вами же спровоцированным скандалом, не забыли проверить, прочитала ли Белько вашу записку. Иначе зачем вы полезли в ящик ее стола?

— Я… я просто хотела посмотреть, нет ли там чего. У нее же кровь лилась…

— И вы шарили по всем ящикам, когда в самом верхнем, который открыли первым, лежали и бинт, и вата? А потом еще заглядывали в мусорную корзину, где мы и нашли остатки записки!

— Это вам завтруппой все так изложила? — язвительно поинтересовалась Богомолец. — Я растерялась, — упрямо повторила она.

— Я, конечно, ничего не понимаю в опере, — усмехнулась Катя, — но зато прекрасно умею делать выводы. И мне сказали, что, хотя у вас и неплохой голос, но до Сегенчук вы еще не доросли. Лариса Столярова, Аня Белько, Люда Сегенчук, а потом только вы. Именно в таком вот порядке. Да, забыла, впереди вас еще шла Оксана Кулиш. Ведь так? А вы, так сказать, замыкали список лидеров. И вот Кулиш не стало, Столярова действительно на грани нервного срыва и вообще почти не поет. Белько не сегодня завтра выйдет замуж и покинет труппу, а Сегенчук вы очень ловко выживаете. И кто остается?

Женя Богомолец вкусно затянулась сигаретой, прищурилась и сказала:

— Да, выводы делать умеешь… Все правильно. Я и остаюсь.

— Столько курить очень вредно для голоса, — не сдержалась старлей Скрипковская.

— Да ла-адно. — Женя Богомолец махнула рукой. — Менты всякие мне еще морали читать будут!

— Как ты ее вычислила, Катерина?

— По ножницам, Игорь. Я сразу заподозрила, что Люда Сегенчук сама бы на это не пошла. А когда она сказала про декупаж, я вспомнила, что уже видела, как это делается. Сегенчук все время в руках салфетку вертела. Она вырезает из цветных салфеток узоры, а для этого такие большие ножницы не нужны. Этот декупаж маникюрными ножницами делают. Они у нее на столике и лежали. А потом она обмолвилась, что Богомолец шьет. А ножницы, которыми она костюмы раскромсала, были именно портновские, большие и острые. И еще — Богомолец первая прибежала. Написала в объяснительной, что была в своей гримерной. То есть той, что они вместе с Сегенчук делят. Значит, они уже виделись. Проверила у охраны на входе — оказалось, что они вместе и пришли. Аня Белько рассказала, что, идя по коридору, она видела Богомолец, стоявшую у своей двери, но та сразу юркнула внутрь, даже не поздоровалась. А потом первой прибежала на ее крик. То есть появилась в гримерке почти сразу, через несколько секунд. Если человек слышит крик, он ведь не побежит, как спринтер, правда? Он на несколько секунд цепенеет, а потом уже решает, бежать ему или лучше посидеть тихо, а то как бы чего не вышло. И вообще, если время засечь, то нужно вскочить, двери открыть-закрыть, потом еще и выяснить, откуда крик. Ну, не меньше чем полминуты потребуется. Остальные, бывшие в соседних помещениях, появились кто когда, но никто не прибежал раньше чем через минуту. Значит, Богомолец покинула свою гримерку, как только Белько прошла мимо, и отправилась под дверь — слушать, что там происходит. Когда та закричала, Богомолец выждала несколько секунд и сделала вид, будто прибежала из своей гримерной. Вот такой расклад получается. Хорошо, что я к Белько в больницу сразу поехала, опросила ее для полноты картины… Черт, это ведь та самая неотложка была!

— А зачем тебе неотложка? — поинтересовался Лысенко.

— Там один доктор работает… ну, который Черную реанимировал. Он сказал, что у него друг в экспертизе. И к ним в морг в прошлом году одного бомжа привозили, тоже с отравлением бледной поганкой. Я подумала, что это может быть след.

— Кать, эти бомжи пачками каждую осень грибами травятся.

— Я знаю. Но ты послушай! Я тут еще весной с одним интересным бомжиком познакомилась. Он где-то в нашем районе обитает. Так он мне рассказал, что у него был приятель, с которым они в одном подвале жили. Их какая-то женщина тортиком угостила. Ну, не совсем угостила. Вынесла торт на помойку, а тот его схватил. И сам весь съел. И к утру умер. Я подумала — а вдруг это тот самый, который бледной поганкой отравился? Мы этот токсин ищем, ищем… Ведь Кулиш грибов не ела, а торт как раз ела.

— Так ведь кондитерша оказалась не при делах, так я понимаю?

— Черт его знает… запутано все!

Катя задумчиво почесала ручкой за ухом. Пора было идти домой, Тим ее уже дожидался, а она засиделась. А тут еще Игорь зашел — чайку выпить. Сашка убежал к своим строителям, а они с Лысенко все сидят. Игоря никто, кроме кота, дома не ждет, а вот чего она делает на работе так поздно?

— Токсин в торт мог каким-то другим путем попасть…

— Кать, торт все ели. А пирожные эти, кстати, которые кондитерша сделала, Савицкий дома съел, жена подтверждает.

— Он мог эту коробку, что Черная дала, ядом начинить и к Кулиш отнести, а вечером по дороге домой еще купить таких же. И нарочно съесть, чтобы жена видела. Кто их разберет, пирожные эти, они же все одинаковые!

— Не сходится. Во-первых, Кулиш ему не открыла…

— Это еще не факт! — возразила Катя. — Соседи-то видели, как он дверь открывал? Видели. Это только Савицкий говорит, что на цепочку было закрыто и он якобы потом звонил. А утром никакой цепочки не было. Кто ее снял, если Кулиш спала? Не сама же она, как сомнамбула, встала и открыла? Хотя и это может быть…

— Во-вторых, последний раз она ела еще днем. Экспертиза у нас хорошая, — вставил Лысенко.

То, что экспертиза у них хорошая, Катя знала. Крыть, как говорится, было нечем.

— Вот поэтому я и хочу за того бомжа зацепиться.

— А как его звали, твой знакомец не говорил?

Катя задумалась. Разговор об отравлении тортиком состоялся почти три месяца назад, но она точно помнила, что бомж Володя называл имя… и даже вроде бы фамилию! Но за эти три месяца у нее было столько дел и столько людей, которые прошли по этим делам… людей с именами и фамилиями. Один разбой с кучей фигурантов чего ей стоил!

— Ну, съезди в морг. Пусть они поднимут архив — грибами ведь не так много народу травится. Вдруг увидишь и вспомнишь.

Катя была совсем не уверена, что она увидит и сразу вспомнит. Иногда у нее бывали просто катастрофические выпадения памяти. Случались они, как правило, после очередного приступа мигрени. Как раз в то воскресенье, когда она познакомилась с бомжом Володей, к вечеру у нее разыгралась жуткая мигрень. Тим говорит, что это последствие удара по голове и, к сожалению, мигрени теперь будут у нее всю жизнь. И поэтому ей лучше иметь персонального врача. Черт, Тим, наверное, уже два часа ее ждет! Нужно собираться и ехать домой. Но вместо этого она спросила:

— Может быть, действительно поехать в морг?

— Пошли им запрос. Чего туда-сюда мотаться? Пусть распечатку пришлют. Сорокина тебя завтра к Столяровой посылает?

— Да. Хочет, чтобы я еще раз ее опросила. Она, по-моему, зациклилась на том, что Кулиш убил муж Столяровой. И все копает под него и копает.

— Она такая… — загадочно произнес Лысенко. — Ну что, Катерина, может, пора и по домам?

— Господи, мне так его жалко! — жалобно произнесла Лариса Сергеевна и покачала головой. — Он так старался! Русалка эта… жуткая просто!

— Он хотел как лучше, — примирительно сказала бабуля. — Ларочка, а чем русалка-то жуткая?

Бабуле нездоровилось, а то она сама пошла бы посмотреть на русалку — любопытство Марию Петровну так и раздирало. Эту русалку под разными предлогами видели уже все, кроме нее самой.

— Ой, ба, лучше не спрашивай! — Сашка закатил глаза и выразительно поджал губы.

— Там така-а-я грудь, — объяснила Дашка, забегавшая посмотреть на творение Пал Палыча, пока Сашка внизу оставался с близнецами. — Да и хвостик… очень аппетитный! А самое смешное, что глаза у нее точь-в-точь мамины!

— Ну, ты скажешь, — смутилась Лариса Сергеевна. — У тебя, между прочим, глаза точно такие же!

— Ну, пусть такие же. Но выражение — точно твое!

— Ты скажи еще, что и хвост, как у меня!

— Вот это подарок так подарок! Вот глаз у человека! Сразу понял, что она на тебя похожа.

— Дашка, не дразнись. А будешь родную мать задевать…

Лариса Сергеевна хотела сказать «в Херсон уеду», но что-то ее удержало от этого. Некрасиво было смеяться над хорошим человеком.

— А то ты в Херсон уедешь! — показала язык Дашка. — Ну что, говори, сделал тебе Пал Палыч предложение или еще нет?

Лариса Сергеевна покраснела до корней волос и беспомощно огляделась. Все сидящие за столом с интересом смотрели на нее. Оказывается, все, что происходит с ней и Пал Палычем, здесь ни для кого не секрет?

Саше Бухину тут же стало стыдно. За себя, за жену. В основном за себя. Ведь это он все разболтал Дашке, даже не заботясь о том, чтобы новость не пошла дальше. А от Дашки, скорее всего, об этом узнала бабушка, а от нее — и все остальные…

— Ла-арочка, — сделала удивленное лицо бабуля, — это правда?

Лариса Сергеевна хотела встать и уйти, но она была педагогом со стажем, и ей приходилось иметь дело и не с таким хулиганьем… Так что присутствия духа она почти не потеряла. Да и обижать родственников зятя ей не хотелось.

— Сделал, — кратко сказала она и принялась решительно терзать ножом отбивную.

— И что?

— Мама, — пожурил любопытную Бухин-старший, — это совсем не наше дело!

— Почему же не наше? — удивилась Мария Петровна. — Мы же все — одна семья? И я хочу Ларочке только счастья…

— Ба, ну какое счастье может быть с русалкой? — спросил Сашка.

— При чем тут русалка, — отмахнулась от внука Мария Петровна. — У нас в молодости, между прочим, тоже ковер такой был… с русалкой. Помню, твой дед мне его на день рождения принес — достал где-то. Тогда такие коврики в моде были! Нипочем нельзя было достать, а он достал. И не на простыне нарисованный, — мечтательно вспоминала она, — а настоящий, заводской. Вот гости завидовали! И я такая счастливая была, а он такой гордый! — смахнула слезу воспоминаний бабуля. — Он у нас над кроватью висел… да лет двадцать, наверное!

— Точно, — подтвердил Александр Ильич. — Я его хорошо помню. Он мне в детстве таким красивым казался.

— Это он уже выгорел, а какой он был, когда твой отец его принес! — продолжала бабуля. — И тогда никому и в голову не приходило, что русалка — это неприлично. Очень даже приличный ковер был. А сейчас по телевизору такое показывают… даже мне стыдно. А тут — русалка! Ну и что с того?

— Мама, вам салат положить? — спросила бабулю Сашкина мать.

Но бабушку Бухина было не так легко сбить с мысли:

— Спасибо… положи… А то — русалка! Да лишь бы человек был хороший! Вот, Саня говорит, что человек он хороший, дельный. И мастер — золотые руки. Правда, Сань?

Сашка буркнул что-то невразумительное.

— А жить-то с человеком, а не с русалкой! — все никак не могла угомониться бабуля.

— Ну, мне… — Лариса Сергеевна хотела сказать привычное «тетрадки проверять нужно» и сбилась. От отпуска и каникул еще оставалось несколько дней, и тетрадок пока никаких не было. Зато был Пал Палыч и такое чувство, что она может… Что она может, Лариса Сергеевна пока даже сама не поняла. Может упустить что-то в своей жизни? Или просмотреть? Пусть ей уже пятьдесят, да и Пал Палычу не меньше, но это совсем не повод вот так веселиться. Черт бы побрал эту наяду! Это проклятое чудовище, похоже, действительно может изменить то хорошее впечатление, которое производил на нее, да и на всю семью, бригадир херсонских строителей. А что, если действительно плюнуть на русалку? Что было бы, не случись этой дурацкой картинки? Ведь мог же Пал Палыч сделать ей предложение… без русалки, скажем так?..

— А чайку? Ларочка? Саня, чайник ставили? — прервала ее сумбурные мысли все та же бабуля.

Бухин поспешил воспользоваться случаем и улизнул в кухню. Там он нарочито долго дожидался, пока вскипит вода, потом по всем правилам заварил чай и даже выложил в вазочку печенье из пакета. Вернувшись в гостиную, он обнаружил, что скользкий разговор не только не прекратился, но перешел в стадию допроса с пристрастием.

— А кольцо он тебе подарил?

Лариса Сергеевна с обреченным видом кивнула.

— Покажи! — тут же потребовала бабуля.

— У меня его нет, — ежась под пристальными взглядами родни, пояснила Лариса Сергеевна.

— А какое оно-то хоть было? — Интерес бабули к матримониальным вопросам, подогреваемый неиссякаемыми телевизионными сериалами, не затихал никогда. — Большое? Толстое? Если денег не пожалел, значит, точно любит!

— Я его не видела, — пролепетала мать Даши. — Я коробочку не открывала.

— А почему не открыла? Хоть бы полюбопытствовала!

— Ну, я же его и брать не собиралась. Зачем же смотреть?

— Отказала, значит! — ахнула бабуля. — Ларочка! Что ж ты так сразу, не подумавши! А вдруг это твое счастье!

— Мам, ну что ты лезешь не в свое дело, — снова не выдержал Бухин-старший. — Тебе только всех сватать!

— Хороший, непьющий, — перечисляла бабуля. — Работящий. Дом у него свой в Херсоне…

— И участок большой, с деревьями, — иронически подсказала ей невестка.

— Вот и хорошо, что с деревьями! Воздух чище. Сад свой — красота какая! И детей нет.

— А что, разве это хорошо, когда детей нет? — Невестка и свекровь в доме Бухиных сосуществовали вполне мирно, но невестка иногда не упускала случая подтрунить над матерью мужа.

— В таком возрасте — хорошо, — отрезала свекровь. — А то захочешь в тишине полежать, а тут и шум, и беготня, и телевизор включенный… Опять-таки, и наследство делить не придется в случае чего…

— Мама, ну ты и сказала! — воскликнул Бухин-старший.

— А чего? На жизнь нужно смотреть трезво! Одинокий же он, Лара?

— Вдовец он, — снова покраснев, тихо пояснила Лариса Сергеевна.

— Ну, чего еще нужно? — закончила бабуля.

Лариса Сергеевна подняла страдальческие голубые глаза, так похожие на глаза мифического персонажа с хвостом, и… заплакала. Сашкина мать тут же принялась ее обнимать, бабуля, кряхтя от некстати скрутившего ее радикулита, также пыталась принять участие в общем братании, но ее оттерла Дашка. В довершение катавасии в спальне хором заорали проснувшиеся близняшки.

— Ну, я пойду… — Теща попыталась вырваться, но Сашка тут же сказал:

— Я сейчас их возьму!

Через минуту в их комнате возникла и Дашка.

— Саня, ты кефир подогрел? — строго спросила она.

— Нет, я думал…

— Ну что ты думал? Ты же знаешь, что вечером — кефир.

— Саша, я кефир принесла. — В спальню вошла теща с двумя бутылочками в руках и укоризненным выражением на лице. — Кормите их, — сказала она. — А я потом пойду погуляю…

— Может, я погуляю? — неуверенно предложил Сашка, все еще чувствуя свою вину.

— Ты коляску снесешь. А я погуляю. — Теща была непреклонна.

Дашка за ее спиной делала ему какие-то знаки, и Бухин совсем растерялся.

— Хорошо, — пожав плечами, согласился он. — Гуляйте, если хотите.

— Болит? — Савицкий осторожно притронулся к руке Анны.

— Нет, Андрюшенька. Уже нет. — Девушка подняла на него ласковые глаза и приникла щекой к его плечу. Он осторожно ее обнял. От этого «Андрюшенька», которого он не слышал уже много лет, с тех пор как умерла мать, он почувствовал к любимой такой прилив нежности, что даже закрыл глаза. Она также сидела тихо, видимо чувствуя себя в его объятиях полностью защищенной.

— Ты горячая. — Он осторожно отстранился и заботливо пощупал ее лоб. — Температуру мерила?

— Утром была нормальная.

— Ты сейчас померяй. Лекарства пила?

— Пила… Андрюш, правда, не болит уже.

— На перевязку когда?

— Завтра.

— Я тебя отвезу.

— Андрюшенька, ну что ты так обо мне печешься? Я сама. Что я, маленькая совсем, что ли? — Она нежным движением взъерошила ему волосы. — Ты тоже горячий…