— Жарко сегодня. И душно. Наверное, гроза будет.
Он долгим пристальным взглядом посмотрел на девушку. Задумавшаяся о чем-то, она сидела, безвольно уронив руки, — красивая, молодая, такая желанная, такая талантливая… Вчера он принес ей подарок — маленького плюшевого медвежонка. Она была так счастлива, так трогательно прижимала игрушку к себе, что он почувствовал умиление — чувство, которого также не испытывал уже долгие годы. Как много она дала ему! Как будто снова вернулась молодость, появились новые силы, новые мечты… Конечно, у них большая разница в возрасте, а она еще и выглядит значительно моложе своих лет. Ну, он же еще не старик, он полон энергии, а для творческого союза ему, пожалуй, не найти никого лучше этой женщины. Вдвоем они перевернут весь этот затхлый театр, вольют в него свежую струю. В Анне чувствуется просто огромный потенциал! Да, все в ней хорошо… Как там Чехов сказал: «В человеке все должно быть прекрасно»? Очень верно — в Анне все гармонично, все дано ей природой. То, что до этого он находил только в отдельных личностях, здесь слилось в одной. Кажется, наконец-то он обрел ту единственную, о которой мечтал. Ему импонировали не только ее молодость и красота, но также и начитанность, несомненная интеллигентность. А еще в ней чувствовалась какая-то недосказанность, какая-то тайна… В женщине должна присутствовать тайна, иначе какая же это женщина? Оксана тоже была и красива, и талантлива, но, кроме театра, с ней и поговорить было не о чем… К тому же его покойная любовница была слишком навязчива и болтлива, изнуряла его то истериками, то ненужными бытовыми подробностями жизни. Когда они бывали где-то вдвоем, она манерничала, требовала повышенного внимания к своей персоне, излишне громко смеялась, много говорила, много пила. Бывало, ее приходилось осаживать, а случались и такие моменты, когда ему становилось стыдно за свою спутницу.
Савицкий снял с полки книгу. В доме Анны было множество книг — и художественных, и беллетристики, богатое собрание альбомов по живописи. Он машинально переворачивал страницы, не столько всматриваясь в репродукции, сколько прислушиваясь к своему внутреннему состоянию. Нужно наконец оставить эту привычку — сравнивать Оксану и его теперешнюю возлюбленную. Тем более что Анна совсем не похожа на его покойную любовницу. С ней не стыдно показаться где бы то ни было. Кроме того, что Анна прекрасно воспитана и необычайно одарена, она не склонна выпячивать свою особу, а тактично остается в его тени. Любому мужчине это приятно!
— Аня, мне нужно с тобой серьезно поговорить, — ставя на место книгу, сказал он и зачем-то задернул штору, хотя на улице было еще светло.
— Ты сегодня снова уходишь? — Она понимающе подняла на него глаза.
«Оксана бы непременно спросила куда и наверняка закатила бы истерику по этому поводу… Черт, опять я про нее!» — с досадой подумал режиссер.
— Да… Но поговорить я хочу не об этом.
Она смотрела на него и молчала так красноречиво, что он не сразу нашел заготовленную фразу, а только промямлил:
— Ну… понимаешь ли…
— Кажется, я все понимаю, Андрюша. Она тебя шантажирует?
Андрей Савицкий буквально поперхнулся словами и закашлялся, а Анна между тем продолжила:
— Она и меня шантажирует. Признаться, Андрюша, я не хотела говорить об этом, но… я просто не знаю, что с этим делать. Она приходила ко мне неделю назад, когда тебя вызывали в прокуратуру.
— Лара была здесь? — спросил режиссер с недоверием.
— Да. — Девушка кивнула.
— И что ей было нужно? Она что, искала меня?
Анна сжала хрупкие пальцы так, что косточки побелели.
— Я думаю, она очень хорошо знала, что тебя здесь в этот момент не было. Потому что хотела пообщаться именно со мной. Не скажу, что мне это понравилось, но… она твоя жена и имеет на это право.
— О чем она с тобой разговаривала?
— Ну, наверное, о том же, о чем и ты сейчас хочешь со мной говорить. Или я не угадала?
Андрей Савицкий осторожно сел рядом и обнял девушку за плечи.
— Анечка, я знаю, что тебе сейчас особенно нелегко. Ведь это самое начало нашей совместной жизни, что всегда трудно, — когда два взрослых человека, каждый со своими привычками, своими особенностями, притираются друг к другу. Плюс еще эти сплетни, толки, нервотрепка. Милиция просто ночует в театре. Может, тебе поехать отдохнуть? Хочешь, я возьму для тебя путевку?
— Андрюша, через пять дней премьера! О каком отдыхе может идти речь? Я и так два дня уже не репетирую из-за Людмилы!
— Я боюсь, что костюмы не смогут восстановить настолько быстро, — сказал Савицкий и отвернулся. Его жизнь сложилась так, что он привык лгать близким людям. Но он не любил это занятие. Кроме того, Аня уже заняла слишком много места в его сердце. Именно ей он не хотел врать. Видит Бог, когда это тяжелое время наконец пройдет, он сделает для этой девочки все, что в его силах, и тогда она увидит, на что он способен!
— Ну, это же не бальные платья, — возразила певица. — В конце концов, можно подогнать на меня что-то на скорую руку из запасников. Там много чего есть подходящего. Я завтра пойду в пошивочный цех…
— Я не хочу, чтобы ты пела в чем попало, — быстро сказал Савицкий. — Это премьера, которую мы готовили несколько лет. И я не позволю тебе выглядеть недостойно!
— Похоже, теперь ты вообще не хочешь, чтобы я пела Измайлову? — проницательно заметила девушка. — И ты не хочешь, и твоя жена не хочет… И Сегенчук, и Богомолец… Они-то меня за что невзлюбили?! Что я им сделала? Никто не хочет, чтобы я пела, кроме меня самой. Похоже, я заняла в нашем театре место Кулиш, которую тоже никто не любил! Все ненавидели ее, а теперь все дружно ненавидят меня!
— Аня!
Она нетерпеливым жестом высвободилась из его рук.
— И ты хочешь спровадить меня отдыхать! Под предлогом, что я заболела, переутомилась и буду выглядеть на премьере недостойно!
— Анна!
— И вообще, я тебе надоела!
— Ты мне не надоела. — Андрей Савицкий попытался снова обнять девушку, но она обиженно увернулась. — Просто я попал в такую ситуацию… очень непростую ситуацию, Аня… — Преодолев сопротивление, он привлек к себе ее голову и стал гладить волосы, пропуская сквозь пальцы тяжелые золотые пряди. — Я прошу тебя… давай сделаем так: пусть Лара споет премьеру, а потом Измайлову до конца сезона будешь петь ты.
Она отстранилась, встала, гордым движением собрала волосы в строгий пучок. Лицо оставалось бесстрастным, но он чувствовал, что внутри у нее все клокочет.
— Лариса споет премьеру, ее имя будет в программке, о ней напишет пресса, на премьеру приедет телевидение. И кому какое потом дело, что до конца сезона петь буду я?! Я думала… я рассчитывала, что ты дашь мне спеть хотя бы один раз! — Из ее горла вырвался сдавленный стон. — Хотя бы один раз!..
— Аня, я уже пообещал ей…
— А сначала ты пообещал мне! Пообещал ей, пообещал мне… еще кому-то… Ты… ты мастер раздавать обещания!
Он смотрел на нее тяжелым взглядом — ждал, что она назовет имя Оксаны. Но она только горько бросила:
— Похоже, ты всем все только обещаешь! И этим держишь людей при себе. Ты… ты манипулируешь всеми нами! Это… это просто нечестно, Андрюша! — Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться, но слезы уже текли тонкими струйками, а губы дрожали совсем по-детски.
— Неужели ты хочешь, чтобы я сел в тюрьму? — неожиданно спросил режиссер.
У девушки округлились глаза.
— Андрей, что ты хочешь этим сказать?..
— Да, ты была права. Она шантажирует меня, — мрачно произнес Савицкий, подошел к окну, отодвинул край шторы и выглянул на улицу.
— Чем?
— Тебе лучше об этом не знать.
— Это связано со смертью Оксаны?
— Да.
Певица потрясенно уставилась на него.
— И… ты убил ее? — неверным голосом осведомилась она.
— Я ее не убивал.
— Тогда в чем же дело?
— Я не хочу об этом говорить. Я не хочу впутывать в это еще и тебя.
— Значит, сегодня она вынудит тебя поставить ее на премьеру, завтра потребует чего-то другого, а послезавтра захочет, чтобы ты вышвырнул меня из театра! И ты будешь все исполнять, потому что не хочешь сесть в тюрьму. Все понятно. — Она горько усмехнулась.
— Аня, ты преувеличиваешь… Она просто сказала, что у нее ко мне всего одна просьба — дать спеть Измайлову.
— Шантажисты всегда начинают с одной просьбы, — заметила девушка. — Но достаточно только пойти у них на поводу…
— Я уверен, что она больше ничего от нас требовать не будет. Я хорошо знаю свою жену… бывшую жену. Она человек слова. И ты сама слышала, что Лариса…
— Я понимаю, — устало сказала Анна, — что Лариса Федоровна поет гораздо лучше меня. И у нее большой опыт, но я так хотела… так надеялась…
— Анечка, у тебя голос не хуже, а намного лучше, чем у Ларисы! — горячо заверил возлюбленную режиссер. — И пойми — у нас с тобой впереди вся жизнь! Ты еще будешь петь и Аиду, и Травиату, и Тоску… и все, что захочешь! Но Лару просто заклинило на мысли, что это ее последняя партия, последняя сценическая работа.
— Она мне говорила то же самое.
— Ну, вот видишь!
— Я ей не верю, Андрей.
— Аня, она мне поклялась. Я знаю ее много лет.
— А если она не сможет выступить? — вдруг с надеждой спросила молодая певица. — Если у нее поднимется температура, или сдадут нервы, или она просто-напросто передумает? Что тогда?
— Тогда будешь петь ты. Это я тебе обещаю.
— Значит, все равно нужно восстанавливать мои костюмы?
— Аня, я не говорил, что их не нужно восстанавливать. Я просто сказал, что пошивочный может не успеть.
— И твоя жена сделает все, чтобы они не успели! Я не сомневаюсь!
— Аня, поверь, Лара здесь совершенно ни при чем! Эта дура Сегенчук…
— Этой дурой Сегенчук кто-то руководил! Я хорошо знаю Людмилу и уверена, что сама она ни за что до такого бы не додумалась. И я почти не сомневаюсь, что инициатором всего этого была твоя жена!
— Аня, Лара — благородный человек. Она бы на это не пошла.
— Такая благородная, что шантажирует собственного мужа, а мне не дает спеть один-единственный раз, — задыхаясь, проговорила девушка. Видно было, что слова даются ей с трудом. Она прикусила губу, чтобы снова не расплакаться, но слезы все равно градом катились по ее лицу. — Да, я думаю, что сейчас тебе лучше уйти, Андрей, — отвернувшись, сказала она.
— Я не могу уйти и оставить тебя в таком состоянии, — угрюмо ответил режиссер.
— Не бойся, я сильная. Я не наложу на себя руки… как Оксана…
Савицкого будто ударили по лицу.
— Ты… ты… что она… что Лариса еще сказала тебе?!
— Она просто сказала, что все, кто с тобой связывается, плохо кончают, — тихо произнесла певица.
— Ну что, нашла? — нетерпеливо спросил Лысенко.
— Нашла, — без энтузиазма ответила Катя. — Вот. Леонид Иванович Водолажский, пятьдесят девятого года. Без определенного места жительства. Доставлен в морг шестого мая прошлого года. Причина смерти — интоксикация.
— А где его нашли, там написано?
— Ничего там не написано. — Старлей Скрипковская в сердцах шмякнула сумку на стол. — Дело в архив сдали!
— Ну, заказать из архива…
— Представь себе, я только что оттуда. Сама ездила, чтоб быстрее. Приезжаю — а в архиве дело потеряли!
— Как — потеряли? — растерялся Лысенко.
— Так — взяли и потеряли!
— А дело кому-нибудь выдавали, не знаешь?
— Санинспекция вроде у них запрашивала.
— А ты, вижу, и там справлялась?
— Ясновидящий… — Катя с наслаждением вытянула ноги. — Справлялась, конечно. Не утерпела. Игорь, у тебя чайку не найдется? Или кофейку? Набегалась по всему городу.
— Сейчас чайник поставлю. — Лысенко потянулся и щелкнул кнопкой. — А что санинспекция? — спросил он для приличия, наперед зная ответ.
— Сказали, что они дело возвращали. Но пообещали, что поищут. Я им объяснила, что убийство на контроле в Киеве, а то бы они и не почесались… А в архиве никого этим не напугаешь. У них сейчас ремонт, отпуска, и им вообще все до лампочки. По-моему, это полная безнадега, Игорь! И мне кажется, их строители нашими пропавшими делами бочку со смолой во дворе топят!
— Ну, может, найдется еще, — неуверенно предположил капитан. — Слушай, а если с другого конца зайти? В морге ведь остались записи, какое отделение его доставило?
— Теоретически остались.
— Ну давай, запрашивай!
— Игорь, я же не первый год работаю, — обиделась Катя.
Сегодня был тяжелый, суматошный, прошедший практически впустую день, и она жутко устала именно от этой непробиваемой бюрократической безнадеги: то не записали, это забыли, там потеряли… При этом столь необходимое Кате дело, вполне вероятно, лежит себе спокойно в архиве, просто поставили его не на ту полку. А ее послали в санинспекцию, чтобы просто стрелки перевести. Потому что признавать свои ошибки у нас не любит никто. Впрочем, она и сама, как оказалось, этого не любит. И готова была прятаться и выключать телефон…
— Я и там уже побывала, — сообщила она напарнику. — Я же тебе как бы намекнула: записи остались. Но исключительно теоретически. А практически в регистрационный журнал номер отделения вписать забыли, начальство ничего не помнит, а тот, кто его вскрывал, проработал три месяца и уволился к чертям собачьим!
— Так домой к нему…
— Дома у него никто не открывает, и соседи говорят, что уже месяц не видели. Не в розыск же его объявлять!
— Да, дела…
Чайник зашумел, выпустил облако пара и с треском отключился.
— Еще и голова болит. — Катя поморщилась.
— Тебе зеленый или черный?
— Откуда такое разнообразие? — удивилась она.
— А это недавно Борька придумал зеленый чай пить. Говорит, в жару хорошо. Я его не понимаю, этот зеленый чай. Ни вкуса в нем, ни запаха. Желтая вода какая-то.
Катя зеленый чай как раз любила, а разбираться в нем ее научила Наталья, которая утверждала, что зеленый чай очень полезен для кожи.
— Давай мне зеленый, — распорядилась она.
Лысенко пожал плечами, бросил в одну чашку пакетик зеленого, а в другую — черного, залил кипятком и придвинул Катерине.
— С сахаром? — спросил он.
— Игорь, ну кто пьет зеленый с сахаром? В крайнем случае — с лимоном.
— А я знаю, как его пьют? Кто вообще хлебает эту бурду… Так что теперь делать будешь, — вернулся капитан к вопросу об умершем бомже. — Эксгумацию?
— Его даже эксгумировать нельзя! — Катя с досадой утопила пакетик ложкой.
— Почему? Его что, сожгли?
— Сожгли.
— А кто разрешил родственникам кремацию, если случай явно уголовный?
— Ну, какой уголовный… Пищевое отравление. И вообще, ты что думаешь, в его желудке кто-нибудь пытался обнаружить остатки грибов? Да он мог есть что угодно в день смерти, если на то пошло. Они же все подряд жрут, бомжи эти… Ну, кроме того, ты сам знаешь, как бомжами у нас занимаются. Хорошо еще, что у них практиканты тогда работали, и по всем правилам и вскрытие сделали, и анализ на токсин. Могли же что угодно в заключении написать, например сердечный приступ. Кого волнует, кто будет разбираться, отчего он умер? Он же бомж! А кремировали почему… В том-то и дело, что родственники от него отказались. Ни жена, ни сын не захотели хоронить. А сожгли его за государственный счет, потому что морг, как мне объяснили, не резиновый.
— Так каким макаром ты будешь концы искать?
— Есть у меня одна хорошая мысль! — загадочно произнесла старлей Скрипковская.
— Слушай, выросли они как… — вдруг сказала Дашка, удивленно рассматривая дочерей, которым уже явно стала тесна двойная коляска. На эту неожиданную — ведь все маленькие дети быстро растут — мысль ее натолкнули крохотные штанишки, которые она перед прогулкой случайно взяла из комода вместо нужных запасных. Штанишки эти надевались, когда Саньке и Даньке было от недели до месяца, а сейчас одежку им можно было натянуть едва до колена и ползунки смотрелись кукольными. Дочери же, хоть и были весьма миловидными, куклами не выглядели. В последнее время они вели себя особенно активно: ползали и даже пытались встать на ноги, играли игрушками-погремушками и вовсю агукали. Бабуля, склонная к необоснованным фантазиям, даже различала в их лепете какие-то слова и утверждала, что они начинают говорить.
— Ты смотри, как выросли! — Даша приложила штанишки к спящей Даньке. — Ой, не верится, что они это носили! Я уже коляску с ними поднять не могу, — пожаловалась она мужу.
— Ну, я пока поднимаю.
Они не спеша, наслаждаясь редкими минутами отдыха и общения друг с другом, по очереди катили коляску. Погода на улице была прекрасная: наступил конец августа и солнце уже не палило, а приятно грело. В небе просматривалась та пронзительная эмалевая синева, которая предвещает погожий сентябрь с нарядной листвой и скорое бабье лето. Первого сентября теща принесет домой огромную охапку цветов, которые будут стоять во всех вазах и даже трехлитровых банках, и они будут целую неделю жить словно в оранжерее. Теперь уже — в своей оранжерее. Завтра наконец ремонт будет завершен. Даже как-то не верится.
— Давай до дома пройдемся, — попросила Даша.
— До нашего?
— Ну конечно!
— А мы туда и свернули, — заметил Сашка. — По привычке, наверное. Я, правда, сегодня туда не собирался, но… Ты знаешь, я, конечно, у родителей тоже вроде как дома, но почему-то мне все равно хочется побыстрее переехать обратно к нам.
— А уж как мне хочется! — заверила его жена.
— Ну, мои родители, по-моему, к тебе прекрасно относятся, — осторожно заметил Бухин.
— И относятся, и даже носятся как с писаной торбой! И со мной, и с девчонками. У тебя прекрасные родители, Саш. Честно. Но знаешь, ужасно хочется обратно. Правда, там другая ситуация — получается, что ты живешь с тещей…
— Даш, у тебя тоже прекрасная мама, — поспешил заверить он жену.
— Ну, трения все же случаются.
— А что ты хочешь, она учительница все-таки. А я мент. Та еще парочка. Даш, ты же знаешь, даже если твоя мама чем-то недовольна, я не обижаюсь. В конце концов, она мне сделала самый большой подарок в жизни — родила тебя. — Он потянулся и поцеловал жену в щеку.
Дашка счастливо засмеялась.
— А тут еще и это… с Пал Палычем… все-таки очень некрасиво получилось. Не в том плане, что он ей предложение сделал, а то, что все узнали. Теперь я перед ней виноват.
Они оба помолчали. Саша осторожно катил коляску, стараясь не тревожить дочерей, — пусть поспят подольше. Дашка шла рядом, наслаждаясь прогулкой, комплиментами мужа и отчасти своим положением матери, родившей это чудо природы — двойняшек. Она беззаботно помахивала рукой, и на лице ее блуждала умиротворенная улыбка.
— Даш, а ты стихи сейчас пишешь? — спросил Бухин жену, бережно спуская коляску на мостовую. — Или тебе с малышней некогда?
— Не тряси так, — попросила Дашка, — проснутся. Стихи я всегда пишу. Независимо ни от чего. Они из меня сами выливаются. А почему ты спросил?
— Ну… не даешь ничего последнее время.
— А ты сам не хочешь!
— Даш, давай поссоримся, — задушевно попросил муж, и она засмеялась.
— Если тебе интересно, то они все в прикроватной тумбочке лежат. Бери и читай. Я их не прячу. Ну и о театре я в последнее время написала несколько стихотворений, — сообщила Даша.
— А почему о театре?
— Ну, ты же, когда приходишь домой, все время что-то о театре рассказываешь. И потом, я ведь люблю театр… хоть мы последнее время нигде и не бываем.
— Вот Саньку и Даньку кормить бросишь…
— Нет, — испуганно сказала жена. — Рано еще!
— Во-первых, они скоро все подряд есть станут. Бабуля им вчера по баранке дала, так харчили!
— Им просто зубы хотелось почесать. Они больше перемазались, чем съели.
— Они тебя не кусают? — озабоченно осведомился Сашка.
— Еще чего! Родную мать кусать. Но, ты знаешь, руки уже распускают. Вчера Санька меня так ущипнула! Саш, если хочешь прямо сейчас, то вот! — Дашка порылась в сумке и вытащила несколько исписанных листков.
— Давай, — обрадовался он.
Они уселись в небольшом дворике, под сенью лип, и пока Дашка слегка покачивала коляску, озабоченная тем, чтобы дочери не проснулись, Сашка жадно вчитывался в беглые, написанные рукой жены строчки:
Какой репертуар! Я и умру, играя —
Что собственную смерть мне стоит пережить?
Распутница — гляди — открыты двери рая,
Притворщицам одним в них не дано входить.
Что делать мне с тобой, беспечная особа?
Комедиантка, фарсы — это для тебя.
Офелия?[38] Да брось! И что тебе Гекуба?[39]
Ты прожила всю жизнь, саму себя любя…
И амплуа твое — солидная матрона,
Кухарка, мать семьи — почтенная карга…
Ты рвешься представлять любовную истому?
Да в зеркало взгляни ты на себя сперва!
Ну что ты! Ну, не плачь! Я пошутила, право,
Утрись. Весь грим сойдет, куда тебя теперь…
Угомонись, к чему трагедий нам отрава,
Ведь нам пора кукушку слушать, не свирель!
Зачем так близко к сердцу? Не держи обиды.
Какая осень! Красок буйство, торжество…
Свинья не съест, и Бог, должно быть, нас не выдаст.
И слез твоих не стоит это ремесло!
Дашка безразлично смотрела в сторону, но муж видел, что она волнуется. Как странно, волшебно и необыкновенно преломляется все, что она видит, слышит и воспринимает! Вот и то, что он рассказывал ей о театре и своей работе, воплотилось в эти немного путаные, но все равно замечательные стихотворные строчки… Он развернул следующий лист:
Играть до последнего! Пусть не узнает никто,
Как холодно в доме, и пыльно, и тихо, и страшно.
Всю жизнь пересечь, запахнув поплотнее пальто,
Как улицу темную ночью, шагая отважно.
Я женщина, что вы! И я не пойду в темноту!
Я буду вязать у камина носки и перчатки,
И гулкую слушать ночами двора пустоту,
Боясь коридором пройти не спеша, без оглядки.
Я буду сидеть до последнего. В этом углу
Поставим приемник, собаку мы купим и кошку.
А вечером — дома. Пусть льет за окном. И во мглу
Не я побегу по размокшей и скользкой дорожке.
Здесь — будет кровать. Я детей нарожаю на ней.
И я не пойду никуда, как меня ни гоните…
Играть до последнего. Петь до скончания дней.
Придумывать все, если нет в нашей жизни событий…
Грустное стихотворение. Дашка, конечно, пишет иногда такие вещи, которые ее совершенно, никаким боком не касаются. Но она чувствует, что происходит с другими людьми. Непонятно, как являются к ней образы и как она преломляет их через себя… Сашка понимал только, что он женат на совершенно необыкновенном существе, которое сидит сейчас себе рядом, помахивает сорванной веточкой над коляской, чтобы мухи не докучали дочерям, дома варит борщ и иногда сочиняет не совсем понятные стихи. Впрочем, почему не совсем понятные? Он же все чувствует и понимает, а посторонних это не касается.
Нарцисс[40] — в себя влюблен, а страстный бык — в Европу[41],
Я влюблена в тебя, а в Иванова — ты.
А Иванов — в компьютер. Уходя с работы,
Ему он оставляет в вазочке цветы.
Италии сапог влюблен в Лазурный Берег,
Туманный Альбион об Африке грустит…
А я — в тебя опять. И сплетням я не верю,
Что Иванов тобою, как юлой, вертит.
Сашка дочитал до конца и засмеялся. Дашка смотрела на него своими голубыми, широко распахнутыми глазами и тоже улыбалась.
— Да уж! — сказал он. — Точно: вечер пережить — не поле перейти. Особенно когда Санька с Данькой разойдутся. А у тебя глаза, как у русалки, — заметил он.
— Лишь бы не хвост, — парировала жена. — Ну что, оценил мое творчество? Пошли дальше?
Они в мирном согласии дошли до самого дома. Дети все еще спали, когда они остановились у подъезда.
— Смотри, как здорово отсюда наши окна смотрятся! — Дашка счастливо вздохнула.
Окна были как окна, как почти все окна в их доме, но Бухин тоже углядел в них что-то особенное.
— Во вторник возьму пару отгулов, и будем переезжать, — решил он.
— А тебе дадут?
— Должны дать, у меня уже куча отгулов скопилась.
— Но могут и не пустить, — резюмировала жена.
— Могут. Они все могут. Ну, у нас ничего экстраординарного сейчас нет, так что будем надеяться, что наш переезд все-таки состоится. Подниматься наверх будем?
— А зачем? Русалку ликвидировали, теперь даже посмотреть не на что, — иронически заметила Дашка. — Такой день сегодня хороший… И выходной, и ты дома… Давай лучше еще погуляем.
— А может, на скамеечке под подъездом посидим?
— Нет, Саш, давай лучше где-нибудь в другом месте посидим. А то выйдет бабулька какая-нибудь знакомая и начнет над Санькой и Данькой причитать: на кого похожи да почему их двое… Одна от тебя, а вторая от кого? — Она фыркнула.
— Слушай, я действительно как-то раньше не задумывался: в самом деле, вторая от кого? — Бухин состроил озадаченное лицо.
— Не скажу! Это мое личное дело!
— Тогда я тебе про театр тоже ничего рассказывать не буду!
— Ты и так ничего интересного не рассказываешь, тебе все время тайна следствия мешает. Мне самой все додумывать приходится. Так что очень мне нужен твой погорелый театр!
— Он не мой, а государственный. А еще оперы и балета!
— У тебя, Бухин, личного имущества вообще никакого нет, — печально заметила Дашка. — Только жена, дети и теща. Да и та в последнее время какая-то странная стала…
— Ну, Пал Палыча жалеет, наверное.
— Слушай, я его тоже жалею. Делал-делал ремонт — и влюбился! Давай действительно пойдем куда-нибудь, пока они спят, чего мы под подъездом стоим? А то вдруг Пал Палыч сам выйдет, подумает, что ты опять с проверками пришел, не натворил ли он еще чего!..
— По-моему, ушли, — сказал Пал Палыч, осторожно отходя от окна.
Лариса Сергеевна коротко вздохнула:
— Ну, я тоже пойду, Пал Палыч…
— Спасибо за суп и за второе, Лариса Сергевна, — церемонно поблагодарил ее мастер. — Как всегда, было очень вкусно.
Лариса Сергеевна еще раз вздохнула. Что-то Пал Палыч последнее время стал выражаться, как наследный принц. Ну правильно, она же сама начала делать ему замечания, вот он и старается.
— Завтра работу сдавать будем… — неопределенно сказал мастер и тоже вздохнул. — Пойду руки помою, — добавил он.
В ванной, где еще недавно красовалась с такой любовью выбранная им русалка, заплатка на стене уже просохла, и он затер швы. «И даже памяти не осталось, — горько подумал бригадир строителей, намыливая руки. — Вот ведь как уперся, хозяин он, видите ли… И не посмотрел даже, что она на Лару похожа была». — Пал Палыч в трагедии с русалкой винил исключительно Сашку Бухина. Вытерев руки, мастер еще раз придирчиво оглядел ванную комнату — везде был, как говорится, полный ажур.
— Давайте, Лариса Сергевна, еще раз по квартирке пройдемся, — предложил он хозяйке.
Та аккуратно поставила только что вымытую тарелку и пожала плечами.
— Как хотите… Пал Палыч.
— Тут закончили… И тут закончили… Тут тоже вроде бы все… Да, здесь Сашке скажи: вон коробка — в ней вся электрика спрятана.
— Ой, я в электрике и не понимаю ничего, может, сам скажешь… скажете?
— Не хочу, — коротко ответствовал бригадир. — Сама скажи. Вот, ежели сгорит что или короткое, не дай бог, случится… Соседи тут у вас ненадежные, ничего в электрике не смыслят! Я думал, они помочь смогут, ежели что, а они сами ко мне бегали. Пришлось и им чинить кой-чего. Эх, я уеду, — тяжело вздохнул мастер, — а он сам и разобраться ни в чем не сможет! Даже кран починить — плевое дело, однако и там руки нужны…
Такая неподдельная печаль и горечь были написаны у него на лице, что Лариса Сергеевна не выдержала и тоже вздохнула. Помолчали.
— А что, заказов больше нет? — зачем-то спросила она.
— Не знаю… Юрка вроде подрядился в одном месте дом утеплителем обшивать и штукатурить… с Серегой. В пригороде где-то. Вчера еще съехали, там и жить будут.
— А ты… вы?..
— А что мне тут еще делать?! — с неожиданной страстью в голосе воскликнул мастер. — Тебя каждый день видеть и душу травить? Ты вот сегодня и суп, и котлеты принесла… зачем, спрашивается?
— Нельзя же так, всухомятку, — тихо сказала Бухинская теща.
— Жалеешь меня… а мне это как нож острый! Нечего меня жалеть! Я у тебя жалости не выпрашиваю!
— Паша… — Лариса Сергеевна и сама чуть не плакала. — А я тебя и не жалею!
— Вот и не надо!
— Я тебя не жалею, а…
— А и не любишь! — закончил за нее мастер.
— Я не знаю, — вдруг сказала она и отвернулась.
— Ларочка!.. — ахнул мастер. — Да я для тебя… да что сама захочешь… да горы сворочу! Да что я не вижу, что ты тоже мучаешься, не слепой! Сам понимаю — кто я такой! Гастарбайтер, — закончил он, совершенно правильно выговорив трудное слово.
— Паша, ну какой ты гастарбайтер!
— Обыкновенный, приезжий.
Лариса Сергеевна внимательно посмотрела на собеседника. На гастарбайтера Павел Павлович, если честно, совсем не был похож. Встретил он ее сегодня, конечно, не в костюме, но во вполне приличных и чистых джинсах и в свежей клетчатой рубашке с коротким рукавом. К тому же он был тщательно выбрит и даже, похоже, посетил парикмахерскую. Короче, возле нее стоял симпатичный худощавый, приличного вида мужчина, с тронутыми сединой темными волосами, который сейчас явно не знал, куда деть свои сноровистые руки, какие в народе называют золотыми…
— Паша, — осторожно начала Лариса Сергеевна, — а ты мог бы задержаться… ненадолго… ну… с Сергеем Петровичем и Юрием Михайловичем? Они тебя, наверное, звали?
— Ну, звали, — неохотно согласился Пал Палыч. — Я ведь всегда с ними… вместе. А зачем мне задерживаться? Там тетка звонит, что яблоки снимать пора…
— А она без тебя не снимет эти… яблоки?
— Да черт с ними, с яблоками! Пусть хоть попадают, хоть вообще сквозь землю провалятся! Что мне с ними делать? Я только хочу сказать тебе, Лара, что если я задержусь, то обратно без тебя не уеду!
Снова помолчали. Павел зачем-то открыл окно, потрогал пальцем откос и выглянул во двор. Сашки с Дашкой и близнецами в поле видимости не было, но это его почему-то не успокоило, а еще больше взволновало. Отчего-то он боялся повернуться и посмотреть на женщину, которую, кажется, полюбил такой любовью, что ему действительно не хотелось в жизни больше ничего: ни сада, ни хозяйства, ни денег, зарабатываемых неизвестно для кого…
Лариса Сергеевна хотела сказать: «Ну, я пойду», а вместо этого неуверенно произнесла:
— Ну, ты сам понимаешь, я посреди учебного года уволиться не могу… Может быть, после первой четверти… а лучше, конечно, после второй. И потом, как Дашка без меня с ними справляться будет?
У мастера перехватило дыхание.
— Так, значит, ты мое предложение принимаешь?
— Наверно… значит, принимаю.
— И кольцо наденешь? Прямо сейчас?
— Может, не нужно, Паша? — с сомнением в голосе сказала женщина.
— Что — не нужно?
— Кольцо не нужно… надевать. Ну, не могу я так сразу! Давай подождем. Пока назад не перееду.
— Ты что, стесняешься меня, что ли?
— Я не тебя стесняюсь, — поспешила заверить его она, — а родственников. Сватов, родителей Сашкиных.
— Ну, они все равно узнают, рано или поздно. И чего скрываться, если ты решилась? А по-моему, ты меня просто стесняешься. — Взгляд у мастера был мученическим. — Не ровня я тебе.
— Господи, Паша, глупости какие! Ну что ты говоришь!
— С русалкой этой как вышло… смеялись они все небось, да? Вкус у меня неразвитый, говорили, да?
— Паш, ты по цвету все прекрасно подбираешь и пространство чувствуешь, так даже я с Дашкой не могу, — поспешила заверить мастера любимая женщина. — И вкус у тебя есть, конечно, есть, ты посмотри, как квартиру сделали! У нас никогда раньше такой красоты не было!
— Ну… это у меня природное. Цвет я чувствую, это да. Заказчики мне всегда в этом вопросе доверяли, — задумчиво произнес мастер. — Да ты еще увидишь, как я дом сделал! Я там и мебель всю, и беседку в саду своими руками. Зимой-то часто работы нет, вот я и занимаюсь, чем могу… для души. На заказ даже делал, — гордо добавил он.
— А вот с картинкой этой… ты прости меня, Паша, что так вышло. Я понимаю, ты мне приятное сделать хотел… подарок… Спасибо тебе большое, но она мне не понравилась, если честно. Ну и дети маленькие, сам понимаешь…
Вот оно что! Дети маленькие! Как он сам не подумал! Действительно, близняшки-то подрастут не сегодня завтра, а в ванной голая тетенька. Да еще на улице или в садике расскажут, несмышленыши, что у бабушки их, учительницы, в ванной на стене голая тетка нарисована… Да как он сразу-то не понял — были бы в квартире одни взрослые, а то ведь дети малые!
— Ладно. Надевать — не надевать — тебе решать. А кольцо я тебе дарю, — решительно произнес он. — Все закончили, сегодня выходной, пошли куда-нибудь погуляем? Хочешь, в кафе пойдем, или в ресторан, или еще куда?
— В кафе не хочу, — поспешила заверить его Лариса Сергеевна. — Можем просто пройтись, если хочешь.
— Слышь, Лара, там в парке выставка. Может, сходим?
— Какая выставка? — удивилась Лариса Сергеевна.
— «Золотая осень» называется. Цветов выставка. Может, проедемся? Через полчаса на месте будем. Или ты цветы не любишь?
— Цветы я люблю, — поспешила заверить Лариса Сергеевна.
— Я тоже цветы люблю, — сказал мастер. — У меня возле дома сирень знаешь, какая посажена! Сортовая вся, в питомнике брал. Весной цветет, красота… А запах! Белая, сиреневая и крупная такая… буряковая.
— Пурпурная, — подсказала любимая женщина.
— Да. И пионы вдоль дорожки, и жасмин, и еще цветы всякие. Я больше те люблю, что с запахом. Знаешь, еще такие маленькие цветочки есть — виду никакого, а пахнут так… вечером. Я их вокруг сею… только вот дома летом почти не бываю. Как они называются? Забыл! Мелкие такие, не то сиреневые, не то голубые… невзрачные такие…
— Маттиола?
— Точно! Запах от них такой идет! И розы я в позапрошлом году посадил вокруг веранды. Все лето цветут. Такие…
Розы цветом были похожи на телеса сбитой им собственноручно со стены русалки, и как называется этот цвет, Пал Палыч не знал. И не розовые, и не желтые, и не бежевые, а такие… нежные розы, одним словом.
— Ты кольцо возьми. — Он вынул из кармана колечко в маленькой плоской коробочке. — У тебя пусть будет. Носить или не носить — это сама решишь.
«Да, с русалкой он, конечно, промахнулся, — подумала Лариса Сергеевна, — но во всем остальном… Материалы для квартиры и Дашка бы лучше не подобрала. Вкус у Пал Палыча, безусловно, хоть и не безупречный, но все же замечательный». Одаренный человек полюбил ее… Только подумать — когда ей уже пятьдесят стукнуло и ни о чем таком она и не помышляла… Какая уж там личная жизнь… никогда у нее толком этой личной жизни не было. Был муж, выходила когда-то за него: казалось, на всю жизнь, а получилось — помучилась, помучилась, да и выгнала. Пьянствовал, руки распускал, даже Дашку маленькую не пожалел — пить не бросил. Что же жить с таким было, какой пример для ребенка? Так семья у нее и не заладилась. Всю жизнь одна, сама и ребенка вырастила. И вот, когда уже и дочь замуж вышла, и внучки родились, она встретила мужчину… Кто бы сказал, что в пятьдесят лет ее полюбят и предложение сделают! И даже колечко он ей купил. Она раскрыла коробочку и достала украшение. Колечко тоже было очень даже ничего. Его можно было бы назвать изящным, если бы не ярко-голубой крупный камень чистой воды посередине, да и золота, пожалуй, многовато… Господи, а ведь бабуля-то права оказалась! «Наверняка он для того купил такое тяжелое и явно дорогое, чтобы я не думала, что он жадный! — мысленно ахнула Лариса Сергеевна. — Сколько же он на него потратил? Уж не все ли деньги, что получил за ремонт ее квартиры?»
Пал Палыч смотрел на нее искательным взором, и она решительно надела кольцо на палец.
— Камень под глаза твои выбирал, — довольно сказал он и улыбнулся. Улыбка его красила…
«Как-нибудь обязательно скажу ему, какой он красивый, когда улыбается», — подумала она.
— Аквамарин называется. Нравится?
— Очень нравится! Не крупный он для меня, как думаешь?
— В самый раз. Хорошо смотрится. — Вид у Пал Палыча стал такой счастливый, что она не выдержала и сама поцеловала его.
Он обнял ее с неожиданной силой — руки у него были крепкие, мускулистые… настоящие мужские руки.
— Лара… Ларочка…
Он так боялся спугнуть свое неожиданное счастье, что не знал, что с ней и делать. Поцеловать еще? Или… или доказать, что он хорош и как мужчина? Он беспомощно оглянулся — в квартире не было никакой мебели, кроме стола и табуретов в кухне и единственного старого тюфяка в углу, на котором он спал. Его напарники выехали, квартира пустая, но этот слежавшийся, покрытый пятнами тюфяк просто оскорблял его глаз. Нет, не станет он после того, как она приняла кольцо и, можно сказать, пообещала стать его женой, предлагать ей заняться любовью прямо на полу! Нет, он долго ждал, вернее, он дожидался эту женщину с по-детски голубыми глазами всю жизнь. Поэтому он потерпит еще немного. Он отвезет ее в Херсон, и там, на сделанной им собственноручно из настоящего дерева кровати, пусть она его и оценит… Он склонился над ее рукой с кольцом и нежно коснулся ее губами.
Она, кажется, вполне поняла его замешательство, но смотрела на него весело и даже немного кокетливо. Тогда он и сам развеселился и сказал:
— Поехали смотреть цветы!
Так, сырок, колбаска… или лучше сосиски? Нет, лучше положить копченой колбасы. Неизвестно, найдет Катин знакомый бомж Володя посылку утром или вовсе не зайдет сегодня в их двор — ведь Катя, если честно, баловала его передачами не часто. Ну, может, раза четыре за все лето спохватывалась, что давно ничего ему не оставляла, и собирала «гуманитарную помощь», как называл эти передачки Тим. Володя, получив продуктовое вспомоществование, каждый раз оставлял нацарапанную карандашом трогательную записку: «Спасибо большое, Катерина!» Писал Володя, как ни странно, без ошибок. Правда, кроме «спасибо большое», он ей ничего больше не отписывал, но в последней цидулке после текста красовался лихо нарисованный смешной смайлик.
Она сунула в пакет три яйца вкрутую, бутерброд с сыром, кусок колбасы, банку сардин в масле. Хотела добавить еще печенья, но пачки на месте не оказалось. Наверное, Тим забрал на работу. Он позавчера опаздывал и даже позавтракать не успел. Ну ладно, все равно Володя сладкое не очень любит. Поверх всего она положила записку следующего содержания: «Володя, очень надо поговорить. Я буду дома завтра после 6 вечера». Подумала и приписала: «Буду после 6 вечера каждый день. Квартира 35. Катя».
На улице было уже темно, и где-то рядом противно орали коты. Катя с сомнением посмотрела на ящик, где всегда оставляла посылки, потом понюхала пакет. Колбасой пахло отчетливо. Она подумала и вытащила ее оттуда. «Колбасу ему лучше прямо в руки отдать, а то коты сожрут, — резонно решила она. — Еще и пакет в клочья разнесут, и записку тоже». Верх ящика был выше Катиной головы, но в прыгучести местных котов она не сомневалась. Она положила пакет в условленное место, подумала и придавила его еще и кирпичом. Эта передача никак не должна была пропасть — ведь иначе, чем через Володю, выйти на информацию, где именно скушал свой последний тортик Леонид Иваныч Водолажский и как выглядела угостившая его женщина, она не могла. Она только помнила, что Володя говорил о каком-то подвале, в котором они жили и в котором же умер незадачливый любитель сладкого и чужих женщин Водолажский. Произошло это вроде бы даже недалеко отсюда, но где именно?
Быстро поднявшись к себе, Катя открыла ноутбук, недавний подарок Тима. Катя была против дорогих подарков, но он настоял, что компьютер дома ей просто необходим — и для работы, и для общения. И вот теперь он пришелся как нельзя кстати. Она нашла карту города, и стала срочно вспоминать, кто из театрального коллектива живет неподалеку. Покойная Кулиш жила почти рядом с театром… Сегенчук, которая так некрасиво поступила с костюмами конкурентки, проживала в Научном, она сама была у нее с опросом. Женя Богомолец, разочаровавшая ее, обитала где-то в Пятихатках. Вот они, Пятихатки, — тоже практически за городом, очень далеко и от района поиска, и от театра. Однако встречались-то они с ней в общежитии консерватории… А общежитие буквально в двух кварталах от ее, Кати, дома! Но в общежитский подвал бомжей не пустили бы точно, там с этим строго. Однако проверить все равно не мешает. Так… Еще кто? Лариса Столярова! Оперная прима живет недалеко, на Черноглазовской. Катя очень хорошо знала эту тихую, круто уходящую вниз от центральной Пушкинской, улицу. Когда-то она регулярно бывала в гостях в одном доме на Черноглазовской, там жила ее подружка по университетскому биологическому кружку. И если бы Катя не передумала поступать в медицинский и стала бы врачом, а не опером, возможно, родители Тима приняли бы ее в свой круг. Но Катя врачом не стала. Она стала сыщиком, и даже неплохим. Ну, если не считать досадного казуса с кондитершей Черной и того прискорбного случая, когда ее чуть не убили. Да, что-то много проколов, самокритично решила она. Черт, да где тут эта самая Черноглазовская?! Странно, нет такой улицы! А, она теперь какого-то маршала Бажанова. Зачем название сменили? Такая улица уютная была. Впрочем, улица уютной и осталась, вот только название зачем сменили на помпезное? Прежнее ей больше шло… «Так, кажется, я снова отвлеклась, — подумала Катя. — Кто еще из артистов в этом районе обитает? Ага, вот еще Алина, девица, с которой Лысенко крутит шуры-муры». Она живет ближе всех к театру, в районе Госпрома, и также попадает в искомый радиус. Да, выбор получается богатый. Не говоря уже о том, что завтруппой Елена Николаевна со своей подругой-концертмейстером также жительствуют, в общем-то, недалеко. Конечно, не рукой подать, а на Полтавском шляху, рядом с вокзалом, но подвалы там тоже богатые, как сказал бы Володя. А от вокзала до театра всего две остановки на метро… И это тоже наводит на размышления! Так, а остальные где обитают? Она подняла свои записи и проверила. В искомом районе никто больше не проживал. Ни в двух, ни больше остановках и близко никого не было. Единственная, у кого Катя не была лично и о ком у нее не было записей, — Аня Белько. И где, интересно, живет она? И правда ли то, что, как говорят, Савицкий переехал от жены к ней? Да, интересная фигура — этот режиссер… Недолго горевал и тут же обзавелся новой пассией. А скорбел ли он вообще о своей любовнице? И откуда в ее организме взялся тот самый грибной токсин? Дать его мог только близкий человек… близкий… очень близкий…
Катя быстро сняла трубку и позвонила Лысенко. К телефону долго никто не подходил, и она подумала, что Игорек сегодня, наверное, уехал на природу — последний августовский выходной выдался на славу и все, кто мог, спешили покинуть раскаленный и пыльный город и насладиться загородной прогулкой, пока не начались сентябрьские дожди. Между прочим, Тим тоже вчера звал ее к родителям на дачу, а она снова не поехала… Отговорилась плохим самочувствием, но он, похоже, в это нисколько не поверил, иначе остался бы с ней. А теперь она сидит здесь одна, а он обиделся всерьез и, наверное, даже ночевать уехал к себе.
— Игорь, это ты?
Трубку внезапно сняли, когда она уже готова была дать отбой.
— Кать, ну не Васька же, — заметил Лысенко.
— Ты не помнишь, где Белько живет? — сразу спросила она, не давая развернуться обширной лысенковской фантазии.
— Не помню, — сознался капитан. — А зачем тебе?
— Ну, я тут составляю схемку, кто из труппы где по городу… Почти все недалеко от театра, только Сегенчук и Богомолец на выселках.
— Завтра на работе посмотрим адресок, — сказал капитан и явственно зевнул. — Катюх, чего тебе не спится-то? — лениво поинтересовался он.
— А ты своей Алине не можешь позвонить?
— Ночью?
— Почему ночью, — растерялась Катя. — А который час?
— Двенадцатый уже.
— Так ты спал? — расстроилась она.
— Ну… спал. А что, мне уже просто и поспать нельзя?
— Извини меня, пожалуйста, — с чувством произнесла Катя.
— Да у меня со сном проблем никаких, — заверил ее Лысенко. — Я щас лягу и снова усну. И даже ворочаться не буду. Так что всегда пожалуйста, звони среди ночи, если приспичит!
— Еще раз извини…
— Бог простит, — сказал Лысенко и повесил трубку.
— Спасибо, Женя, — сказала Аня Белько, наблюдая за тем, как споро девушка орудует иголкой, подгоняя на нее костюм. — Я не думала, что после всей этой истории…
— Я считаю, что это просто свинство, — перебила ее Женя Богомолец.
— Ладно, она, по-моему, не в себе была.
— Я не об этом. — Богомолец сверкнула черными глазами. — Я о том, как он с тобой поступает! По совести, это ты должна петь премьеру.
— Женя…
— Ты прости меня, Аня, но ты так себя ведешь… С твоими данными — и постоянно где-то на третьих ролях!
— Жень…
— Ездят на тебе все, кому не лень! — Богомолец яростно откусила нитку. — Давай, примерь. Ага, вот здесь еще немножко уберем — и порядок! Сейчас все сметаю и пойду сама прострочу. И придумали тоже, что пошивочный не успеет. Сидят, целый день чаи гоняют. Да я одна все успею!
— Жень, спасибо тебе, — еще раз поблагодарила коллегу Белько. — Только… мне кажется… они мне не пригодятся, — закончила она грустно.
— Если будешь вести себя как вечная нюня, то точно не пригодятся, — согласилась Богомолец. — Почему то Кулиш все время была на первых ролях, а теперь он вдруг вздумал свою жену выставить? Как думаешь?
— У нее лучший голос в театре…
— Это у тебя лучший голос в театре. А вот почему ее… Я знаю! — вдруг вскричала певица. — Она его шантажирует! Как я раньше не догадалась! Все же на поверхности лежит, стоит только немножко подумать! Он убил Кулиш, а она что-то видела… или нашла… Точно! То-то я смотрю — наша Лариса ходит как именинница и крутит Савицким как хочет! Раньше он плевать хотел на все ее выступления, а теперь на цырлах перед ней бегает… Что же все-таки она раскопала? — Жгучее любопытство заставило Женю Богомолец промахнуться и буквально всадить булавку в бок Белько.
— Ай!!
— Ой, прости, пожалуйста! Я тебя уколола?
— Немножко. — Аня Белько потерла бок.
— Так, снимаем аккуратненько… Так что же она видела? Или слышала? Черт, менты кругом снуют, но от них же ничего не добьешься! Наверняка они что-то разнюхали! Если бы я с самого начала до этого додумалась, то я бы точно, как эта Алина из хора, влезла к одному из них в постель. Вот проныра, — дернула подбородком Богомолец. — Наверняка она тоже все знает… и молчит! Ну ладно, ничего, и мы узнаем! Как говорится, что знают двое, то узнает и свинья…
— Зачем тебе это, Жень? — не выдержала девушка.
— За тебя, дуру, обидно. Если бы ты нажала на него как следует, то послезавтра пела бы премьеру. Завтра последний, генеральный прогон, и все твои костюмы будут готовы, — заверила она. — И чтобы не вздумала отсиживаться дома, даже если он попросит тебя не приходить. Смотри, ты же мне слово дала! Для кого это я стараюсь — не для себя же? Мы все за тебя болеем — и я, и Елена Николаевна… Да, и она тоже Савицкому пусть скажет, а то все отмалчиваются, и он что хочет, то и воротит. И мы еще посмотрим, кто будет петь премьеру! — пригрозила Богомолец неизвестно кому. — Войдите! — крикнула она, потому что в дверь гримерки постучали.
— Добрый день. А, это вы, Женечка… И против кого в этот раз дружим? — иронически заметила гостья, садясь на стул и аккуратно перекладывая с него недошитое платье.
Женя Богомолец сделала вид, что не заметила намека. Пусть старая грымза ее недолюбливает, сейчас ей это только на пользу.
— Елена Николаевна, неужели вы не видите, как несправедливо поступают с Аней? — горячо начала она. — Ведь, по совести, премьеру должна петь именно она!
— Что такое совесть, в этом заведении многим вообще неизвестно, — едко заметила завтруппой. — Но сегодня, как ни странно, вы, Женечка, правы. Я тоже считаю, что премьеру должна петь Аня. Но мое мнение сейчас, похоже, никого не интересует.
— Но вы же имеете на Савицкого влияние! Скажите ему, он вас послушает!
— Женечка, это не тот случай. И вообще, я не понимаю, отчего вдруг вы стали так печься об Анне?
— Просто противно смотреть, как эту овцу затирают, — буркнула Богомолец.
— Конечно, Аня — это не вы. Вас-то попробуй затереть! — заметила старуха. — Вы, если захотите, всех перессорите, а в результате в накладе не останетесь только вы сами, Женечка. И как вам это удается?
— Природный талант. — Богомолец не так-то легко было уесть. Если даже милиция не смогла найти в ее действиях никакого криминала, то этой дряхлой кошелке она, Женя Богомолец, точно не по зубам. Тем более что зубы-то у завтруппой наверняка вставные. Такими зубами надо кусать осторожно, чтобы не сломались. Но ссориться со старухой не стоит — она еще ой как может пригодиться! С ее-то авторитетом и влиянием почти на всех в театре — начиная от директора и кончая последним рабочим сцены. — Елена Николаевна, костюмы не посмотрите? — Она разложила перед завтруппой плоды своей кропотливой работы.
— Костюмы пусть режиссер с художником смотрят, если захотят, конечно. А я в костюмах не слишком разбираюсь. А если желаете, чтобы я не тряпки, а вас похвалила, извольте: вашу бы, Женечка, энергию — да в мирных целях! Но костюмы — это хорошо. По-моему, получилось прекрасно, — все-таки смягчилась «черепаха». — Таланты у вас, прямо скажем, разносторонние. А что это у вас за книга? — обратила внимание она.
— Это Гротовский. Польский режиссер. Взяла почитать у Ларисы Федоровны. У нее куча книг о театре, и я иногда что-нибудь выпрашиваю. Вы не читали Гротовского, Елена Николаевна?
— Нет, пока не читала, — покачала головой завтруппой.
— Обязательно прочтите. Замечательно написано! Я, например, кроме того, что получила удовольствие, нашла у него кое-какие созвучные мне самой мысли.
— Я не подозревала, Женя, что вы читаете литературу подобного рода!
— Вы еще многого обо мне не знаете. Ну, я надеюсь, мы с вами все же закопаем топор войны и сойдемся поближе. Елена Николаевна, поговорите с Савицким, — еще раз вкрадчиво закинула удочку Богомолец. — Или с Ларисой Федоровной. Ну, должна же быть у нее совесть, в конце концов! — не выдержала она.
— У Ларисы Федоровны совесть как раз есть, — заметила старуха. — И не ее вина, что Аню в труппе много лет затирали. Нужно быть посмелее, девочка, — улыбнулась старуха Анне. — А Лариса и сама, между прочим, много терпела от бесконечных перемен в настроении мужа.
— Ну, зато она на своем веку и много чего перепела! Теперь могла бы уступить место… молодым талантам!
— Когда вы, молодой талант, доживете до ее лет, — заметила старуха, поднимаясь и давая понять, что дальше разговаривать на скользкую тему она не намерена, — то вам тоже будет казаться, что вы не сделали и половины того, что хотели и чего заслуживали. Аня, — обратилась она к Белько, которая молча сидела в своем углу, не желая сама за себя постоять. — Аня, зайдите ко мне, пожалуйста, после того, как в зале закончат репетировать, хорошо?
— Вот увидишь, она пойдет к Ларисе за тебя просить! — горячо зашептала Богомолец после того, как за «черепахой» закрылась дверь. — И ты тоже не молчи, надави на Савицкого как следует. А то всю жизнь будешь вторым составом! Ну, обещаешь сегодня настоять на своем?
— Я попробую, — решительно сказала Белько.
— Вот и молодец! — одобрила Богомолец.
В последнее время я очень много читаю. Я ищу книги о театре и читаю, читаю… Что я хочу разыскать в них? Подтверждение каким-то своим мыслям? О том, что театр — это символ? Символ нашей жизни? И действительно, у Моэма, для которого театр также значил очень много, прочла: «Мы — символ этой беспорядочной, бесцельной борьбы, которая называется жизнью, а только символ реален». Однако в последнее время я не чувствую себя саму реальной. Я ощущаю себя именно каким-то символом, марионеткой, которой управляют невидимые страсти и силы. Страсти так кипят во мне, что, и, возможно, скоро перельются через край. Кроме всего, мне надоело притворяться. Мне хочется быть той, какая я есть на самом деле. Хочется сбросить эту личину, маску, вдохнуть полной грудью, расправить плечи… Но, может быть, эта новая личность, к которой я так стремлюсь, — всего лишь только очередная маска? Новая роль? Возможно, более сложная, более многогранная — но все же — роль…
У того же Моэма дальше: «Игра — притворство. Это притворство и есть единственная реальность». Мне кажется, что эти слова написала я. Притворство и есть единственная реальность! Моя собственная реальность. Всю жизнь меня мучили мысли, что я не такая, как все. Не особенная, а просто — не такая. Я пробовала, пробовала жить, как все, пробовала даже просыпаться рядом с другим человеком, но все это было не то. Я чувствовала, что это ошибка, что я не создана для такой жизни. Что это мне не нужно. Вернее, что мне нужно совсем не это… И, оказывается, были великие люди, похожие на меня, и — не такие, как все. Так зачем мне быть другой? Зачем походить на заурядных, простых, наивных… обыкновенных!
И… (зачеркнуто) будучи снова не у дел и перечитывая недавно в гримерке Гротовского, я нашла у него еще одну гениальную фразу: «Театр — это место, где наконец-то можно не играть». Действительно, долой игру! Театр — это место, где можно наконец-то жить! Люди и так всю жизнь играют. Сначала у них роль ребенка, затем — жены, мужа, матери, бабушки… И это — как трясина. Это — засасывает. Жизнь многих ограничивается только этой мелочной повседневной игрой. И эта игра, этот домашний, крепостной театр съедает человека, делает из него раба. Он попадает в замкнутый круг и зависит от всего и всех — от капризов детей, от мнения мужа, жены и даже соседей. Как хорошо, что я ни от кого и ни от чего никогда не зависела! Я не живу с оглядкой на кого бы то ни было. У меня нет ни мужа, ни детей, нет домашних животных. Зачем? К чему эти суетные и ненужные привязанности?
Я прихожу в театр, и он забирает меня всю, без остатка. Пусть некоторые думают, что у нас, актеров, странная профессия. Эти люди ограничены рамками, которые сами же вокруг себя и воздвигли! Их держат на привязи собственная косность, отсутствие фантазии, воображения, смелости, наконец. Они принадлежат к числу вечных зрителей. А мы — мы приходим и снимаем с себя повседневность вместе с одеждой. Мы переодеваемся, красимся, надеваем парики… Из людей, только что толпившихся вместе с остальными в троллейбусе, покупающих батоны и колбасу, мы превращаемся в королев, принцев, шутов, убийц. Только дети умеют так самозабвенно играть… И еще мы — актеры. Этого у нас не отнять. Это у нас в крови…
Аня Белько также жила неподалеку от театра. Это Катя выяснила, как только пришла на работу. Когда она уходила, передача была на месте. Наверное, она поступила правильно, вынув из нее колбасу… Остальное не должно было испортиться — ночи уже были прохладными. Честно говоря, Катя очень надеялась, что Володя придет проверить ящик сегодня утром и она встретится с ним лично. Она даже посидела на скамеечке напротив собственного подъезда, но время шло, никто не являлся, и она рисковала опоздать на оперативку. Конечно, поскольку он нигде не работает, то и вставать рано ему нет никакого смысла…
Бухина сегодня не было — взял отгулы, перевозит семью в отремонтированную квартиру, счастливчик. Кате вдруг неудержимо захотелось пройти по всем адресам, посмотреть, кто где живет. Дворы, подъезды, подвалы… Она быстро достала бумажку с набросанной ночью схемой. Она не собиралась наматывать лишние километры, и поэтому решила детально продумать маршрут. Да, если пойти так… Начать, допустим, с Белько — у нее она ни разу не была, так что нужно обязательно посмотреть, есть ли в ее доме подвал. Да, и закончить вот здесь, у завтруппой и ее подруги… Или, наоборот, начать лучше именно с них, а закончить у Белько, благо она живет почти рядом с самой Катей. Поход обещал быть длинным, и от Белько можно было бы заскочить домой, а то и вовсе не возвращаться на работу. Тем более что Тим все-таки позвонил утром, поинтересовался, как Катина голова. Ее голова была забита совсем другим, и она, забыв, что по легенде должна была плохо себя чувствовать, брякнула, что все прекрасно. Но Тим не держал зла, а может быть, и сам понял, что из их совместного похода на дачу ничего путного не вышло бы. Поэтому он очень весело заявил, что сегодня после работы придет пораньше и приготовит ужин. И чтобы она не опаздывала. Сейчас она утвердит план работы и пойдет. Да, и Столярову хорошо было бы посетить… Хотя у нее Катя уже была, но тогда она не обратила никакого внимания на подвал ее дома.
— Игорь, — она заглянула в кабинет к начальнику, — у тебя для меня ничего нет?
— А тебе что, своего мало? — сварливо осведомился тот.
Увидев Катино смущение, он подобрел:
— Садись. Чай, кофе? Может, зеленой бурды заварить?
— Спасибо, Игорек, что-то не хочется. Слышишь, у меня тут мысли кое-какие появились. Хочу по всем нашим театральным фигурантам пройтись.
— У них премьера совсем скоро, наверняка дома никого нет. Так что дохлый номер к ним ходить. Если нужно поговорить, иди прямо в театр.
— Да я знаю, что премьера через четыре дня. Поэтому и в театре беседовать со мной никто из них, скорее всего, не захочет, — заметила Катя. — Но, если честно, мне не болтать с ними нужно, а так, пройтись, догадки кой-какие проверить. Отпускаешь?
— То-то и оно, — не в лад разговору задумчиво произнес Лысенко, наблюдая, как на экране компьютера выписывает бесконечные зигзаги скринсейвер. — Что-то я сегодня не выспался. — Он прикрыл ладонью рот и зевнул.
Кате тут же стало неловко.
— Извини, я тебя разбудила…
— Да ладно. Когда мне было пятнадцать, в двенадцать ночи звонили только любимые девушки. В двадцать пять девушки звонили ночью, чтобы сказать, какое я дерьмо. Ну а после тридцатника в полночь звонят исключительно по работе. Вот такая грустная статистика. Так что делай выводы, пока не поздно. А то и тебя скоро будут будить только по работе. Если честно, вчера ты была не последняя… После тебя еще Сорокина звонила.
Катя не стала уточнять, зачем звонила Сорокина, чтобы не получить очередное внеочередное поручение от неугомонной следачки. У нее были собственные идеи, и она в этот момент была очень похожа на молодую собаку, которой не терпится выбежать на улицу. Ведь на улице столько всего интересного!
— Короче, я пошла.
— Будь на связи, — попросил Лысенко, — на всякий случай.
Дома, подъезды, подвалы… Подвалы, подъезды, дома… Катя отрабатывала не только дома, в которых жили фигуранты, но обязательно прихватывала и соседние, и даже те, что находились в нескольких минутах ходьбы, если они казались ей перспективными. Многие подвалы были заперты амбарными замками, другие просто заколочены, и только в некоторых просматривались следы жизни. Однако сами хозяева этих следов либо отсутствовали, либо не знали никакого Володю и не помнили жадину Леню Водолажского, так любившего тортики. Она начала с привокзального района, посчитав, что от Белько доберется домой быстрее всего, и оставив этот адрес напоследок. На вокзале, в доме, где жили подруги — завтруппой и концертмейстер, подвал был роскошный — с толстыми трубами отопления и явными признаками процветания. Здесь даже наличествовал обгрызенный веник в углу и пол аккуратно был посыпан свежим песочком. Однако сейчас, увы, в подвале оказалось пусто. В квартире у пожилых леди также никого не было — прав был Игореша: к театральному люду нужно идти после премьеры. Катя вздохнула и подумала, что премьера в театре, наверное, как у них реализация по делу: все спешат, все готовятся, волнуются и всем некогда общаться с посторонними.
— Вы к Анечке?
На ее настойчивые трели в дверь к Белько выглянула соседка по лестничной площадке.
— Она, наверное, в театре.
Катя и сама так думала.
— Может быть, вы пройдете, подождете? Она, возможно, скоро придет…
Катя с интересом посмотрела на соседку. Есть на свете женщины-вамп, женщины-девочки, женщины-мужчины и даже женщины-черепахи, как театральная дама Елена Николаевна. Соседка Белько, несомненно, была женщиной-карманом. Фланелевый халат, фартук и кофта на ней отличались обилием всевозможных карманов и карманчиков. И в каждом было полно всякой всячины. Левый карман кофты, например, предназначался для запасных ключей. С этой женщиной когда-то произошел прискорбный случай, когда захлопнулась дверь и пришлось вызывать слесаря из ЖЭКа, ломать замок. С тех пор в левом кармане она всегда носит запасные ключи. Носовой платок, очки, телефон, валидол, пятерчатка, карсил, булавки, мятные конфетки… Записочки, ручка, блокнот, квитанции, пульт от телевизора, гигиеническая помада… Все это было рассредоточено по многочисленным карманам. Одежду без карманов эта милая женщина не покупала себе принципиально. Сегодня пустовал только правый карман халата, самый большой и главный. В нем она всегда носила горсть специальных собачьих конфет. Но сейчас собаки у нее не было…
У Кати после целого дня походов по дворам и подвалам гудели ноги. «Придет или не придет Белько, не важно. Посижу, передохну», — решила она.
— Вы Анечкина подруга? — полюбопытствовала женщина.
— Вроде того, — неопределенно пожала плечами Катя.
— Или из милиции? — проницательно прищурилась соседка.
— Из милиции, — честно призналась Катя. — А что, видно?
— Вид у вас больно усталый. На ногах целый день? Вы что, все насчет того убийства?
— А вы знаете?
— Так приходили ведь ко мне уже! Ани тогда тоже дома не было, так я впустила к себе. Молодой человек такой… симпатичный.
«Сашка Бухин… или Лысенко?» — засомневалась Катя.
— А не помните кто? Документы он вам показывал?
— Как же, документы показывал… фамилия у него, как у композитора… Лысенко!
— А мои документы вам показать?
— Зачем же? Вы ведь не допрашивать меня пришли? Вы ведь к Анечке? Или к этому ее… режиссеру?
— А он тоже здесь живет? — осторожно спросила Катя.
Хозяйка глянула на нее доверчивыми, должно быть, когда-то яркими, а теперь выцветшими водянистыми голубыми глазами.
— Знаете, я сплетничать не люблю… тем более Анечка так хорошо ко мне относится. Всегда контрамарочки приносит… на все спектакли, и на балет даже, хотя я балет не очень люблю… И где сама поет, и где эта… жена режиссера этого… полная такая…
— Лариса Столярова?
— Да, Столярова. Хорошая певица, талантливая, хотя как женщина не слишком приятная, мне так кажется… Чайку не хотите со мной выпить? — предложила хозяйка.
— Только если и вы будете.
— Пять часов. Англичане, говорят, в пять часов как раз чай пьют. В кухню пойдемте?
Женщина поставила чайник, а Катя, блаженно вытянув под столом ноги, от нечего делать принялась глазеть по сторонам. От такого разглядывания иногда бывала большая польза — обстановка часто раскрывала то, о чем хозяева предпочитали умалчивать.
— Может, вам бутербродик сделать?
— Не нужно. — Катя смутилась.
Женщина явно была пенсионеркой, и кормить всех подряд бутербродами…
— Так вам с колбаской или с сырком? — продолжала настаивать та.
На полу стояла небольшая опрятная пластиковая мисочка, в которой на чистой салфетке лежали кусочки корма, собачьего или кошачьего — было не совсем понятно. «Или кошка, или маленькая собачка, — решила Катя. — Скорее, здесь живет кошка — собака принялась бы лаять на гостью, а кошка, наверное, спит себе где-то в теплом углу».
— Животных любите? — спросила Катя хозяйку.
Та неожиданно всхлипнула, достала платок и промокнула глаза.
— Завтра девять дней, как нет моего Тосика… — Она кивком указала на стену, и Катя увидела фото, которое раньше не заметила. Симпатичная мохнатая черно-белая морда, глаза из-под длинной челки, пуговка носа. Фотография на уголке была перевязана черной лентой.
— А что случилось? Под машину попал? — участливо спросила Катя.
— В клинике сказали — энтерит… быстрая форма. Ну, хоть не мучился… Как раз в тот день заболел, когда эта Столярова к Ане, соседке моей, приходила. Он на нее так лаял, так лаял! Захлебывался прямо! Она, видно, животных совсем не любит, не то что Анечка! Та всегда Тосику что-нибудь вынесет — то косточки, то печеньице. Ну, люди разные бывают. А эта, смотрю, сторонится собаки, а может, боялась, что укусит. Только он совсем не кусался, он такой смирный был, ласковый… а мне совершенно как ребенок! Я ведь одна живу. Теперь и словом перемолвиться не с кем. Бывало, все с ним разговариваю: пойдем, говорю, Тосик, гулять? Как он радовался! Шею подставляет — это, значит, чтобы я ошейник надевала. А когда грязь, так дальше порога не пойдет — ждет, значит, когда лапки помоют… Вот вы говорите — у собаки души нет! Неправда…
Катя ничего подобного не говорила и даже не думала, но возражать не стала. Эта потерявшая любимую собаку гостеприимная соседка Белько была ей симпатична, и Катя решила не мешать, дать ей выговориться. Ведь когда у человека горе, он ищет сочувствия и понимания. А здесь, несомненно, было настоящее, большое горе…
— Да, так он, говорю, на эту Столярову вдруг лаять стал! Я ему — что ты, Тосик? Пойдем! Пойдем гулять скорей! А он ни в какую! Лапками упирается и даже рычит!
— А зачем она к соседке вашей, Ане Белько, приходила, не знаете? — неожиданно спросила Катя.
— Не знаю. — Хозяйка задумалась. — Только, простите…
— Катя, — подсказала симпатичная милиционерша свое имя.
— А я Катерина Михайловна. Тезка ваша, выходит. Вот и познакомились. Давно в милиции работаете, Катенька?
— Давненько уже.
— И звание есть? — полюбопытствовала Катерина Михайловна.
— Старший лейтенант. — Катя улыбнулась. — И отец мой в милиции служил. Умер он, а я, значит… — этой симпатичной женщине, так горюющей по своей собаке, Катя отчего-то смогла сказать об отце. Хотя об этом она предпочитала умалчивать не только в разговорах с посторонними, но даже с близкими людьми.
— Вы, значит, по его стопам пошли. — Хозяйка слегка улыбнулась.
— Вроде того.
— Ну, у каждого свое призвание… Да, а насчет Столяровой — не знаю, не скажу, зачем она к Анечке приходила. Вернее, не хочу сплетни сводить — к вашему делу, убийству певицы этой, Кулиш, я думаю, это не подходит…
— Катерина Михайловна, какие тут сплетни, — поощрила хозяйку Катя. — Знаете, бывает, такое подходит…
— Ну, вам виднее. Чаю вам наливать?
Не дожидаясь согласия, она разлила по чашкам чай, придвинула тарелку с бутербродами.
— Тосик мой… тоже колбаску любил.
Катя деликатно промолчала.
— Так эта Столярова, она, я думаю, насчет мужа своего приходила. Честно говоря, он здесь, у Ани, все время… Ну, что тут поделаешь, когда любовь. Ходи, не ходи — уж если решил из семьи уйти, то никакими уговорами не поможешь. А она точно насчет мужа с ней разговаривала, потому что у Ани глаза красные были. Видно, плакала она. Ну, я вам скажу: плачь, не плачь, а что случилось, то случилось. Она девушка скромная и не такая, чтобы мужа от жены уводить. Я и в театр хожу постоянно, и у Анечки бываю… все про этого Савицкого знаю. Думаю, он от жены сам ушел… Ну, что тут скажешь. А она, по всему, приходила к Анне-то с обвинениями. Да. Только зря она это затеяла — уж если муж от тебя ушел, веди себя достойно. Только так его вернуть можно, а если бегать за ним, выслеживать, да еще и обвинять кого-то… Я так считаю — один виноватым никогда не бывает. Если что случилось в семье, значит, оба себя не так вели. А она сюда заявилась. То-то я и смотрю, что после ее визита Анечка сама не своя ходит — совесть мучает ее, что ли?
— А во сколько Столярова приходила? — на всякий случай уточнила Катя.
— А мы как раз с Тосиком гулять шли… часов в шесть, наверное. Они и вышли. Так он лаять начал на даму эту, даже бросался! Та сначала сторонилась да сумочкой прикрывалась, а потом, видно, неудобно стало, что собака так кидается, и она его пирожным прельщать принялась. Ну, он, конечно, сладкоежка у меня… был. Сменил гнев на милость и осторожненько так у нее с рук взял. А Анечка еще его и уговаривала:
— Ешь, Тосик, ешь…
И наклонилась, вроде как собачку мою погладить и успокоить, а сама только для того, чтоб я ее глаза заплаканные не видела. Ну, я, разумеется, вид сделала, что ничего не заметила, поблагодарила их от имени Тосика и увела его. А потом мы во двор пошли. Я, честно говоря, только себя и виню: заговорилась с соседками и его с поводка спустила. Ему ведь делишки свои сделать нужно было… извините.
— Ну конечно! — тут же согласилась Катя.
— А я, глупая, даже не посмотрела, куда он побежал… Да он далеко никогда не уходил. Наверное, тут же, на помойке, что-то и схватил. Как ни корми, а все норовил что-то подобрать с земли… бедненький мой! Потом ему худо стало… ближе к ночи уже. Я сначала ему уголек давала, а потом смотрю — плох совсем, надо «скорую» вызывать. Поехала вместе с ним. Только не спасли. К утру Тосика моего и не стало… Оставил он меня одну… — Хозяйка всхлипнула и полезла в карман за платком. — Ну зачем я вам все это рассказываю? Наверное, потому что вы, я вижу, животных любите. Ведь правда?
— Правда, — согласилась Катя.
— А дома кого держите?
— Никого не держу. Я тоже, как и вы, одна живу, да и работа такая…
— Понимаю. — Хозяйка промокнула глаза.
Кате стало почему-то неудобно. Чай пила, бутерброды ела, животных любит — а вот дома почему-то никого не держит. Лысенко и тот кота завел, а она…
— Вы знаете, у моей подруги кот есть, — сказала она. — Удивительный просто. Такая умница! Я с ним иногда остаюсь, когда она уезжает. Так этот кот мне, можно сказать, жизнь спас.
— Да что вы говорите! — ахнула хозяйка. — Расскажите!
История была длинная и не очень веселая, и рассказывать ее Кате не хотелось.
— Как-нибудь в другой раз, — пообещала она. — А пока не могу.
— Служебная тайна? Понимаю…
Пока она распивала чаи в соседней квартире и слушала о жизни и смерти Тосика, Аня Белько, конечно же, не появилась. Как и предупреждал ее Лысенко, в театре на днях должна состояться премьера, так что певица, вероятно, все еще находилась там.
— Ну сколько ждать-то можно? Написала — к шести, а уже все восемь, — сказали Кате в спину противным визгливым голосом, и она удивленно оглянулась.
На лавочке сидела бомжиха и держала в руках Катину записку.
— Вчера приходила — никого. Позавчера — тоже никого. Узнала, какая-такая Катя тут в тридцать пятой живет. Рыжая, сказали. Ты и есть Катя-рыжая?
— Ну, — сказала Катя, подходя. — Выходит, это я и есть!
— Вот, бродишь ты, Катя, незнамо где! Написала — приходи, а сама шалаешься! Сегодня думаю — кровь из носу, дождусь. Ты всегда, что ль, такая аккуратная?
— А где Володя? — спросила Катя, рассматривая незнакомку.
— Я за него! — отрезала та.
«Так, — подумала Катя, — значит, это она взяла посылку. А я до сих пор Володю жду». Бомжиха была немыта, нечесана, одета в какие-то уж очень заношенные лохмотья, и разило от нее за версту. К тому же правый глаз у нее сильно косил, что не прибавляло ей женской прелести.
— Пожрать есть? — спросила она. — С пяти часов тут сижу, голодная как собака! Все тебя боюсь пропустить. Спросила — какая-такая Катя из тридцать пятой квартиры во втором подъезде? Рыжая такая, говорят, — повторилась она. — Вот, сижу, жду, как договорено. А тебя носит бог знает где. Жрать хочется! И выпить… желательно.
— А Володя где? — настойчиво, но, уже не надеясь услышать ничего вразумительного, спросила Катя. Скорее всего, бомжиха нашла ее передачу случайно, и никакой полезной информации она из нее не выудит.
— Заладила: Володя, Володя… В больнице твой Володя, — пробурчала пришедшая.
— А что случилось?
— А он тебе кто будет? Родственник?
— А ты ему кто?
— Кто, кто… Конь в пальто, — сказала бомжиха, запустила грязную лапу внутрь многослойного одеяния и яростно поскреблась.
— Так, — сказала Катя. — Никуда не уходи, сиди здесь. Сейчас вынесу поесть.
— А выпить? — немедленно оживилась бомжиха.
— Выпить у меня нет.
— Ну, так ты в магазин сбегай! Открыто еще. Или давай деньги, я сбегаю…
Давать деньги этой особе Катя не собиралась. Ибо, получив наличные, та немедленно ушла бы их пропивать, а Кате позарез нужно было узнать о Володе: правда ли, что он лежит в больнице, в какой больнице и почему. Однако при одном взгляде на продувную физиономию косоглазой бомжихи у Кати появились сомнения в правдивости любых полученных от нее сведений. Она могла просто выследить конкурента у прикормленного места, а теперь морочила Кате голову, чтобы получить дармовую еду, а желательно и выпивку.
— Сиди здесь, — грубо сказала Катя, и привставшая было бомжиха плюхнулась обратно на лавочку. — Поесть сейчас вынесу, а выпить… от того, что расскажешь, будет и выпивка. Или не будет. Поняла?
— Поняла, поняла. — Бомжиха снова вскочила и засеменила рядом, обдавая Катю волнами трудноописуемого запаха. — Володя говорил, ты в газете вроде работаешь, да? Тебе что, историй каких нужно из нашей жизни, да?
— Потом скажу, — пообещала Катя и захлопнула дверь парадного, отсекая от себя косоглазую вместе с ее ароматами.
— А ты скоро? — прокричала та ей вслед, но ломиться в подъезд благоразумно не стала, вернулась на лавку и приготовилась терпеливо ждать. И то, торопиться ей вроде было некуда…
Тим, которого Катя ожидала с минуты на минуту, не одобрил бы такого знакомства, и она только порадовалась, что его пока нет дома. Она открыла холодильник, быстрым взором оглядывая, что бы вынести бомжихе. В холодильнике, прямо скажем, было не густо. Если не считать яиц, то дать этой особе нечего. А, вот колбаса, которую она благоразумно не положила в посылку. И правильно сделала, потому что колбаса пригодится прямо сейчас. Катя разбила на сковородку четыре яйца, густо накрошила колбасы, отхватила толстый ломоть хлеба. Класть все это на родную тарелку не хотелось — потом ее хоть выбрасывай. Сколько ни мой, а принюхиваться все равно будешь… А, вот есть одноразовая посуда, которую Тим покупает, чтобы вывозить ее, Катю, на природу. А от природы она почему-то всячески уклоняется. Впрочем, как и от дачи Тимовых родителей…
— А сладенького ничего нет?.. — спросила бомжиха, корочкой подчищая остатки яичницы.
— Так выпить или сладенького? — спросила Катя, наблюдая за тем, как бомжиха с сожалением доела последнее и облизала земляного цвета пальцы.
— Можно выпить сладенького. Как говорится, два в одном. Ликера там какого-нибудь. Просекла, ну?
— Баранки гну! — рассердилась Катя. — Ты мне про Володю скажешь что-нибудь?
— А зачем он тебе? — удивилась бомжиха. — Я сама тебе расскажу чего хошь. Еще и почище его! Ну, чего рассказывать?
— Как Леня Водолажский от тортика помер, — навскидку сказала Катя.
— А-а-а… — плотоядно протянула бомжиха. — Про жлобяру этого… Только это не очень интересно, — предупредила она. — Хочешь, я тебе расскажу про ужасы на кладбище? Я там одно время тусовалась. Там по ночам, когда луна светит, такое…
— Нет, — перебила Катя. — Мне про кладбище неинтересно.
— Или про свалку много чего знаю — как туда бандиты трупы прямо настоящие вывозят…
— Ты это сама видела? — подозрительно спросила Катя.
— Не-е-е, сама не видела, но наши рассказывали!
— Нет, про трупы не надо, — поморщилась Катя, не желая слушать очередную байку из обширного фольклора бомжей.
— Ну, как хочешь… О, давай я тебе щас расскажу, как ночью видела, как мужик мужика трахал? Уссаться можно! Стонали прям оба! Сама видела! Для газеты в самый раз.
— У меня другая газета, — сказала Катя. — Давай про Леню Водолажского, как договаривались.
— Ну, как хочешь. Только я сразу скажу — как Леня помирал, я не видела, мне это неинтересно. Я вообще на жмуров не люблю смотреть. Фу, гадость… лежит… синий… и вонь от них!.. Как не от людей прямо!
— Расскажи, как вы торт нашли, — перебила Катя излияния остро пахнущей отнюдь не духами «Шанель» персоны.
— Это я его нашла, — быстро сказала бомжиха, видимо стараясь внести в историю для газеты хоть какой-то драматизм. — А он у меня, сволочуга такая, отнял! Воспользовался тем, что я женчина… слабая! Я хотела хоть кусок урвать, так зараза эта не дала!
— Так ты вроде кусок выхватила, — напомнила ей Катя.
— Ну, чего я там успела… крема чуток только. Вкусный был! Жирный такой, сливки сбитые, что ли… А рожа эта депутатская так развонялась! Наорал да по горбу меня! Ах, ты, пидор такой, думаю, на женчину руку поднял! Ну ничего, думаю, будет и на нашей улице праздник. Ну, я на следующий день на кладбище поехала, пасок надыбала, конфет… Да всего набрала, сумку полную, оно ж проводы как раз были, ага. Да, а потом Володю встретила возле сдачи бутылок… мне тогда так свезло, так свезло! Бабка какая-то насобирала сумку и за мусорный бачок сунула. А сама, слепая, забыла, за какой именно. Смотрю, ищет! Во смехота! А я потихоньку и притырила ее…
— Ты мне про Леню рассказывай, — напомнила Катя.
— А чего про него рассказывать? Жлоб он — жлобом жил, жлобом и помер. И на том свете небось жлобствует! Женчине тортика зажалел!
— А в каком дворе вы тортик нашли?
Бомжиха снова поскреблась, и Катя на всякий случай отодвинулась подальше, хотя и так сидела почти на самом краю скамейки.
— В каком дворе… А зачем тебе? Я двор уже и не помню. Тебе ж про жмуров вроде историю?
— Ты выпить хочешь? — спросила Катя непонятливую бомжиху.
— Конечно, хочу! — обрадовалась та. — Давай деньги, я сбегаю!
— Сначала на вопросы отвечаем, потом — деньги! — рявкнула Катя. — Тебя как зовут?
— Танька-косая я…
— Имя, фамилия, отчество!
— А зачем тебе? — подозрительно спросила та, что гордо именовала себя «женчиной».
Вместо ответа Катя достала из сумки двадцатку и помахала ею под носом у Таньки-косой. Та сглотнула, зачарованно уставившись на купюру.
— Губатова я… Татьяна Петровна. Уроженка с Воронежской области…
— Документы есть с собой?
— Есть…
— Покажи.
— А ты не из ментовки? — снова почуяв неладное, спросила Татьяна Петровна. — Документы тебе мои зачем?
— А гонорар тебе газета как платить будет? Деньги-то на кого списывать нужно? На жмуров на твоих?
— Ага, поняла, — сказала Танька-косая, порылась где-то в области почек и достала замызганный паспорт. — Только в руки не дам, — предупредила она и раскрыла первую страницу.
С фотографии на Катю глянула вполне приличная женщина: круглолицая, русоволосая, с аккуратной стрижкой каре. Судя по дате рождения, Губатовой Татьяне Петровне было сейчас 32 года, а особе, сидящей на скамейке, — все шестьдесят.
— Да ладно, это не ты совсем… — протянула Катя.
— Да как не я… Вот смотри. — Бомжиха ткнула в фотографию корявым пальцем, и Катя увидела, что глаза у женщины на фото и у ее собеседницы — одни и те же. Карие, и правый глаз сильно косит. — А то говорит — не я, а бля какая-то… Я и есть! — гордо заявила она.
— Ну так что, двор показать сможешь, где Леня тортик нашел? — еще раз спросила она.
— Не, двор не смогу. — Бомжиха покрутила головой. — Не помню уже. Времени-то столько прошло! Как по мне, все дворы одинаковые. А тебе тот двор зачем сдался?
— Ну, фото для газеты сделать.
— Ну, бляха-муха, сказала! — развеселилась Танька-косая. — Да ты любой двор возьми, оно ж без разницы! — посоветовала она. — Двор — он двор и есть. А там такой двор был… не шибко красивый. И темный. Вот у тебя двор — зашибись прямо: грибочки покрашены, и песочек, и зелень кругом! Тут фотки и сделай. И меня заодно. Я тебе за десятку всего спозирую! Давай я завтра утром приду, когда солнце будет? Только ты того… на завтрак мне спроворь чего, а то мне искать-то некогда с утра будет… И выпить. Ты ж обещала!
— А что мне начальство скажет, что я в собственном дворе снимаю? Скажут, тебе что, лень пойти было на настоящее место происшествия?
— Да, действительно… — озадачилась свидетельница. — Как-то я не дотумкала… Слышь, да не помню я этот двор совсем! Я ж в нем не жила! Я ж туда случайно зашла. Там же Володька с Ленькой-жлобом тогда гоношились! Ленька меня всякий раз оттуда гнал — наша территория, говорит, а ты, тля огородная, не суйся!.. Сам он деревня, чтоб он еще раз сдох на том свете, сука!
— А женщину помнишь, которая вам тортик вынесла?
— Какую женчину?
Катя начала терять терпение. Сведения, полученные ею от Таньки-косой, не тянули даже на съеденную яичницу, не говоря уже об обещанной двадцатке.
— Тортик женщина вынесла, — терпеливо объяснила она. — Женщину помнишь? Высокая, низкая, старая, молодая?
— А зачем тебе? — Сомнения насчет Катиной профессиональной принадлежности, похоже, стали снова одолевать бомжиху.
— Ну что я в статье писать буду? Он что, с неба вам свалился, тортик этот?
— Да при чем тут тортик? Он что, жлоб, от тортика помер, что ли?
— Да, — сказала Катя. — Отравился. Он весь тортик сам и съел. Так мне Володя сказал.
— О-о-о! — взвыла Танька-косая на весь двор, и голуби, усевшиеся было спать на карнизе, испуганно захлопали крыльями. — О-о-о! Есть справедливость на свете! Так ему, пидорасу грёбаному, и надо! Тортик-то что, отравленный был? — спросила она, переходя почему-то на шепот.
— Просроченный, — осторожно произнесла Катя. — С сальмонеллой. Так мне в милиции сказали, — многозначительно добавила она. — Они же вскрытие делали.
— Хорошо, я немного ухватила, — порадовалась бомжиха. — Помню, срач еще на меня тогда напал… Или это после пасок? — спросила она саму себя.
— Так женщину помнишь?
— Не помню я никакую женчину. — Татьяна Петровна вздохнула. — Не видела, честно скажу. Я тогда в бачке рядом рылась, а потом смотрю — они тортик нашли. Я тогда расстроилась, что не я его надыбала, а оно радоваться надо было… А Володька чего? Как он жив-то остался? — спросила она Катю.
— А ему Водолажский тортика не дал, — напомнила Катя.
— Совсем?
— Совсем. Ни кусочка.
— Вот! — Бомжиха подняла вверх грязный палец с обкусанным ногтем. — Хорошие люди на свете жить остались, а гниде всякой туда и дорога!
— А сейчас Володя где? — поинтересовалась Катя. — Знаешь?
— В больницу его забрали. Сама видала.
— Он что, заболел?
— Да нет. Не заболел. Ногу сломал.
— А в какую его больницу повезли, не помнишь, случайно?
— А тебе зачем? — Бомжиха, видать, либо была непонятливой от природы, либо никому не доверяла. А скорее, наличествовало и то, и другое.
— Деньги ему причитаются в нашей газете, — пояснила Катя.
— Так давай я передам.
Особой хитростью Татьяна Петровна Губатова также не отличалась и быстро реагировала только на слово «деньги».
— Расписаться надо, а еще данные паспортные.
Танька-косая помрачнела. Эта журналистка, рыжая оторва, Володькины тугрики, похоже, ей не отдаст. Ну и то хорошо, хоть харчи нашла. Давно думала, чего Володька с этого двора радостный такой выходит?.. Это она, рыжая, значит, его подкармливает. А он ей истории всякие, значит, за жратву рассказывает. Да еще и деньги ему причитаются! Ну ничего, она, Танька, тоже кой-чего порассказать может.
— Хочешь, расскажу, как на помойке ребенка новорожденного нашли?
— Живого?
— Конечно, живого! В прошлом году…
— То, что в прошлом году было, мне не нужно. Про того ребенка по телевизору уже показывали.
— Ну, у меня-то телевизора нет, — пожала плечами Танька. — Откудова мне знать, что показывали, а что нет?
— В какой больнице Володя лежит? — оборвала ее журналистка.
— А я знаю! Родственница, что ли, чтобы мне докладывали!
Так. Значит, с переломом в больнице. Сейчас вернется Тим и подскажет ей, в какую больницу могли забрать бомжа с переломом. Или утром она наведет справки по своим каналам. Если дотерпит до утра, конечно. А еще лучше позвонить в дежурную прямо сейчас. И Катя встала с намерением тотчас же засесть за телефон, но ее остановил горестный вопль:
— Ты куда?! А деньги?!!
— Извини, задумалась. — Она достала обещанную двадцатку и отдала бомжихе.
Та мгновенно подобрела.
— Ну спасибо… так тебе историй всяких порассказать или как?
— В следующий раз расскажешь.
— А когда приходить-то?
— Когда я свободна буду. У меня работа, сама понимаешь…
Танька-косая с понимающим видом покивала.
— Ну, работа… конечно. А как я узнаю, что ты меня ждешь? Я женчина простая, у меня мобильника нет… пока.
— А я записку вот сюда, на ящик, положу, тогда и приходи.
— Ладно, договорились. И пожрать чего-нибудь не забудь. Да, и напиши, что это для меня. А то еще залезет всякая тварь…
— Катенька, здравствуйте! — Бомж Володя просиял, увидев Катю в дверях палаты. — Вы что, прямо ко мне или как?
— Конечно. Здравствуйте, Володя! А это вам.
— Ух ты! — Бомж Володя заглянул в пакет. — Ну, вы даете! В гости, с передачей.
Был он в ситцевой полосатой больничной пижаме, с загипсованной правой ногой.
— А я тут парюсь, парюсь. На улице погодка какая, а я здесь… Выпишут, уже когда слякоть пойдет, дожди, а потом морозы… Подвал-то мой, наверное, уже заняли… Буду на зиму глядя без крыши над головой. Вот не свезло мне с ногой этой! А как вы меня нашли?
— Я вам передачку оставила и записку, ну, как всегда. А ее ваша знакомая взяла. Танька-косая.
— Ну, вша прыткая! Кругом залезет! Любопытство ее и сгубит, как пить дать!
— Вот от нее и узнала, что вы в больнице. Поговорить мы можем?
Бомж Володя покосился по сторонам. Соседи уже проявляли к ним интерес.
— Давайте в коридор выйдем? — Он ловко сбросил загипсованную ногу с кровати, прихватил костыль и поскакал к выходу.
— А может, лучше в ординаторскую? Я договорилась, они нас пустят поговорить.
— Катя, вы, наверное, из милиции, а не из газеты? — догадался Володя. — Журналистов с бомжами в ординаторскую не сильно впускают.
— Из милиции. — Катя кивнула. — И у меня к вам важное дело, Володя.
— Ну, важное так важное.
Катя открыла дверь кабинета, и Володя проскакал внутрь. Лечащий врач, который любезно предоставил Кате эту услугу, встал со своего места.
— Если можно, я вас потом позову, — сказала ему Катя.
— А что случилось-то? — Крайне заинтригованный, Володя прислонил костыль к стене.
— Володя, вы двор, в котором тортик нашли, сможете показать?
— Какой тортик? — удивился Володя.
— Тортик, от которого Леонид Иванович Водолажский умер.
— Так он все-таки от тортика того скопытился?
— Похоже на то.
— Ну, дела… — Володя покрутил головой. — И я, выходит, мог от этого тортика помереть?
— Могли, — подтвердила Катя.
— Так он что, действительно был того… несвежий?
— Не буду от вас скрывать, скорее всего, он был специально отравлен.
— Неужто это именно нас с Ленькой хотели отравить?! — ахнул бомж. — Чего мы им сделали? Ну, понимаю, бездомные мы… воруем… иногда. В мусоре роемся. Ну, воняет от нас… Но мы ж никого не убиваем! Не травим! Детей маленьких в помойку не выбрасываем… как мамаши некоторые!
— Вы женщину, которая этот тортик вынесла, узнать сможете? — спросила Катя.
— Давно уже это было… — засомневался Володя.
— Хотя бы сказать — молодая, старая, сможете?
— Молодая вроде… Да нет, не может быть! Что ж это она… людей живых травить! Пусть мы никому не нужные, но зачем же нас, как крыс в подвалах! Леня… что ж, Леня дрянь был человек! Свои родные от него отказались, но все ж душа живая. Жил… никого не трогал… Ну, жадный был, так у кого их нет, недостатков-то? Что ж, разве те, кто на машинах дорогих раскатывает, не жадные? Депутаты да власти наши дорогие… да они в день больше воруют, чем мы с Леней за всю жизнь!
— Посмотрите. — Катя выложила на стол фото всего театрального коллектива.
Володя медленно просматривал фотографию за фотографией, решительно откладывая в сторону те, которые явно не вписывались в образ доброго ангела, угостившего бомжа Водолажского последним в его жизни тортиком.
— Не эта… и не эта. Это — бабка старая какая-то… А это вообще мужик… Вот! — вдруг вскричал он. — Она это была! Ну, точно!
— Точно? — засомневалась Катя. — А не эта?
— Нет, что не эта, сто пудов. Нет, я ж помню — она это была. Не каждый день тортики нам выносят… с ядом. Души у нее нет…
— А адрес вы помните? Где это было?
— Адрес я помню! Конечно! Я ж там два года обитал, старожил, можно сказать. Пишите… — И Володя продиктовал адрес дома Ларисы Федоровны Столяровой.
— Здравствуйте, Катерина Михайловна!
— А, это вы, Катенька! — Женщина улыбнулась ей уже как старой знакомой.
Из коридора с писком выкатился какой-то крохотный мохнатый клубок, остановился на полшага от Кати, поднял вверх голову и нерешительно тявкнул. Глаза у него были как пуговицы, а одно ухо — черное. Катя засмеялась и присела на корточки.
— Ух ты, какой!
— Да, хороший… А вы, наверное, снова к Анечке? Она, я видела, еще с утра ушла.
— Нет, я как раз к вам, Катерина Михайловна.
— Милости прошу.
Катя осторожно, боясь наступить на мохнатое чудо, переступила порог. Хозяйка подхватила щенка на руки.
— Вот… Тосику недавно девять дней было, как раз вы и приходили, помните? А назавтра я к нему на могилку пошла. Обратно возвращаюсь — девчушка какая-то в метро стоит: отдам, говорит, в хорошие руки. Ну, я и купила его у нее.
— А зачем покупали, если в хорошие руки отдают?
— Живую душу за так брать нельзя. Обязательно нужно денежку дать. Ну, я и дала ей десятку… на мороженое. Я думаю, Тосик только рад будет, если я его возьму…
— Конечно! — поспешила заверить хозяйку Катя.
Она понимала. Когда в душе поселяется огромная пустота, с этим невозможно жить. Природа не терпит вакуума. И чтобы кровоточащая рана затянулась быстрее, ее врачуют. Но лечат душевные раны по-разному. Одним невозможно не любить. Наверное, другим точно так же невозможно не убивать…
— А как его зовут? — спросила она, протягивая щенку руку.
Он тут же подбежал, смешно обнюхал ее пальцы, тычась черным мокрым носом, а потом попробовал прикусить их зубами. Зубы у него были мелкие и очень острые, как иголки. Катя ойкнула и, засмеявшись, подхватила щенка под толстое теплое пузо. Он с удовольствием дал усадить себя на колени и тут же нашел занятие — стал теребить и тянуть к себе кончик носового платка, торчащего из кармана джинсов.
— Ах ты, разбойник! — прикрикнула на него хозяйка, и он на мгновение притих, а потом снова возобновил свои игры. — Такой непоседа… Я сначала хотела его тоже Тосиком назвать, но потом как-то передумала. Решила Семеном. Сема, Семочка… По-моему, хорошее имя.
Услышав кличку, Семен тявкнул и вопросительно посмотрел хозяйке в глаза.
— Знает уже! — удивилась Катя.
— На редкость смышленый. Нужно ему игрушек купить. Я же все Тосиковы вещички выбросила, чтобы зараза, не дай бог, к нему не прицепилась. И чистоплотный какой! — похвалила питомца женщина. — Мы с ним пока на улицу не ходим, я его на газетку приучила. Вот прививки сделаем, ошейник, поводок купим — тогда и гулять пойдем. Правда, Семочка? — Правый, главный, карман ее одежды уже не пустовал — туда насыпан был специальный сухой корм, который можно было давать щенку. И так же, как карман, полны были радостью ее душа и сердце…
Кате нужно было переходить к тому щекотливому делу, по которому она пришла, но она все не могла решиться. С чего начать? Однако хозяйка сама спросила ее об этом:
— Так по какому поводу вы ко мне, Катенька?
— Мне очень неприятно вам такое говорить, Катерина Михайловна, но, боюсь, ваш Тосик умер не своей смертью.
— Как?! — Хозяйка, хлопотавшая с чайником у плиты, буквально рухнула на стул.
— Его отравили.
— Не может быть… Я всегда слежу… Когда у нас в подвале крыс травят, я всегда загодя узнаю, мне дворничиха говорит. Я тогда его гулять в парк вожу… водила… Господи!..
— Мне очень жаль, но, я думаю, вы в этом не виноваты.
— А кто же виноват?! — Слезы заструились по немолодому морщинистому лицу. И впервые в жизни эта женщина перепутала карманы — вместо того чтобы достать из привычного места носовой платок, ее рука бесцельно шарила, натыкаясь на очки, пульт от телевизора, ключи, квитанции, валидол… Она машинально достала таблетку и сунула под язык. Маленький кудлатый комок у Кати на руках, видя горе хозяйки, отчаянно завертелся, заскулил и, нетерпеливо перебирая крохотными лапками, почти сполз с колен, готовясь перепрыгнуть к тому человеку, которого он будет боготворить и которому будет предан до самого конца своей жизни…
Катя пересадила щенка туда, куда он так стремился, и руки женщины немедленно погрузились в густую шелковистую шерстку.
— Ничего, Семочка… будем жить… ничего, — приговаривала она, как будто это щенок был расстроен и утешить требовалось именно его.
Катя не могла сказать пока больше, чем уже сказала. И еще — как ни жаль ей было свою тезку, нужно было переходить к самому неприятному:
— Катерина Михайловна, придется, наверное, отправить тело вашего Тосика на экспертизу. — Она вздохнула. — Вы его где-нибудь в парке похоронили?
— Нет, — гордо выпрямившись, сказала хозяйка, и глаза ее заблестели. — На собачьем кладбище. Как человека. Да он лучше человека был! Оградку уже поставили, и памятник заказала. А вы что… выкапывать его будете?
— Придется…
— А без этого нельзя обойтись?
— Боюсь, что нельзя. Вот координаты следователя по делу Оксаны Кулиш — ну, той певицы, которая умерла.
— Слыхала, — кивнула хозяйка. — Анечка такая расстроенная как-то из подъезда вышла, вся в черном, я к ней, думала, из родни кто, а она говорит: «Вот, на похороны иду. У нас в театре похороны».
— Так вы подойдите к следователю, Сорокина ее фамилия, она вам все объяснит. Если ваш Тосик на кладбище похоронен, нужно будет ваше письменное согласие и присутствие.
— А при чем тут Оксана Кулиш?.. — вдруг растерялась хозяйка, соотнеся следователя и «дело Оксаны Кулиш». — Ведь это та певица, на похороны которой Анечка ходила? Та, что в театре умерла, да? Ее что, тоже?..
Катя промолчала. Щенок, которого владелица спустила на пол, обладал не только завидной энергией, но также исключительным даром улавливать человеческие эмоции: утешив одну из присутствующих, он тут же соскочил на пол, поцарапался коготками по джинсам, потом подпрыгнул, и Кате ничего не оставалось, как взять его на руки. Он немедленно завертелся, заглядывая ей в глаза и пытаясь добраться выше и лизнуть ее в лицо.
— Вы только подумайте, Катя, ведь он нас утешает! — всплеснула руками пожилая женщина. — Кроха такая… отзывчивая…
— Катерина Михайловна, вы не вспомните, кто именно дал вашему Тосику пирожное — соседка ваша, Анна Белько, или же Лариса Столярова?
— Столярова ему дала… с рук. Он на нее кидался… как чувствовал. Господи, зачем?! — Хозяйка снова заплакала.
Щенок совсем растерялся. Поскуливая, он хотел спрыгнуть с Катиных колен, но, по-видимому, ему показалось высоко, и он неловко стал соскальзывать задом, поэтому Катя спустила его на пол. Он подбежал к хозяйке, и та прижала его к себе, пряча заплаканное лицо в густую шерсть.
— Такой же был… ласковый… игривый… не трогал никого!
Собака… Человек… Собака выражала присущие людям эмоции: сострадание, любовь, ласку, преданность, желание утешить и разделить горе. Человек, убивший собаку ради эксперимента, опыта не ради науки, не ради того, чтобы спасать другие человеческие жизни, а только лишь затем, чтобы забрать еще одну, — кто же из них в таком случае должен называться животным?
— Души у нее нет! — твердо сказала хозяйка дома, прижимая щенка к груди и не догадываясь, что повторяет то же, что сказал сегодня ее собеседнице другой человек. — Вот так… ни за что, ни про что… погубить живое!
— Извините, Катерина Михайловна. Работа у меня такая, — сказала Катя, пряча глаза, потому что задала еще не все вопросы, которые хотела. — А откуда Столярова достала это самое пирожное, вы не видели?
Хозяйка задумалась.
— Она вроде бы с сумкой была. Из сумки, наверное…
— Так вы видели, как она его доставала? — гнула свое Катя. — Пожалуйста, вспомните. Это очень важно.
— Нет, пожалуй, не видела. — Женщина с сомнением покачала головой. — Врать не стану — не видела. Я как раз дверь закрывала и никак ключом не могла попасть, потому что Тосик из рук рвался. Так я поводок прицепила на крючок возле двери — ну, такой, чтобы сумки вешать, я его специально там привинтила. Вы думаете, она его достала, положила в него яд и дала собаке? Или она его прямо с ядом принесла с собой? О! — вскричала хозяйка, потрясенная страшной догадкой. — Я знаю! Она принесла яд, чтобы отравить Анечку! Ведь ее муж ушел к ней! А эта Кулиш… она ведь тоже была его любовницей, правда ведь? И она отравила сначала одну его любовницу, а потом явилась и к другой! А Аня, наверное, есть это пирожное не захотела, и она скормила его моему Тосику! Господи, это значит, что Анечка в такой опасности! Ведь ее тоже в любой момент могут отравить!
— Знаете что, Катерина Михайловна, — Катя решительно встала, — давайте поедем к следователю прямо сейчас.
— Ларочка, вы не представляете даже, какое доброе и благородное дело вы сделали. Это действительно поступок. И не просто поступок, а поступок с большой буквы! Я так уважаю вас и понимаю ваши чувства…
Господи, хоть бы побыстрее все это закончилось… Так хочется уйти домой, уйти из театра… Да, уйти из театра — оставить наконец это проклятое место, где за многие годы ей осточертело буквально все: и косые взгляды, и борьба за собственного мужа, и молодые напористые, талантливые и просто беспринципные конкурентки, постоянно дышащие в затылок. И эта высокопарная, велеречивая старуха, которая — Лариса Столярова только сейчас это заметила — была очень похожа на черепаху. Как могла она долгие годы находиться под постоянным неослабевающим давлением и не сломаться? Впрочем, сегодня, кажется, им это удалось — она уже ничего не хочет, кроме покоя… покоя и одиночества. И у нее, оказывается, совсем нет друзей. Впрочем, эта участь уготована большинству талантливых людей. Вокруг полным-полно завистников, прихлебателей, так называемых доброжелателей всех мастей, таких, как эта старуха, которая никак не может заткнуть фонтан своего красноречия!
— Вы, Ларочка, пример для подражания. В нашем театре очень многие желали бы завершить карьеру таким поступком — но не всем это дано.
Завершить карьеру… Что ж, она действительно уходит. Она больше не в силах выносить хроническую неприязнь, окружающую ее со всех сторон. Она буквально задыхается в атмосфере всеобщей ненависти, ей уже нечем дышать здесь…
— И только вы со своим великодушием даете шанс проявить себя молодому дарованию, вашей ученице, можно сказать…
Никто, ни один человек в этом проклятом театре, оказывается, не хотел, чтобы она пела завтра на премьере Измайлову, кроме нее самой. Ни Андрей, ни возвеличивающая сейчас ее вынужденный отказ от роли Елена Николаевна, ни молоденькая любовница ее мужа, не желающая понять, как хотелось стареющей приме спеть эту, может быть, последнюю партию в своей жизни. Только романтичная и чувствительная Людмила Сегенчук, подвергающаяся сейчас молчаливому бойкоту со стороны остальных членов труппы, понимала и жалела ее. Но Люда, наверное, уйдет, не выдержит травли, как не выдержала и сама она. Если тебя окружают со всех сторон и загоняют в капкан…
— Вы, Ларочка, конечно, придете на премьеру?
— Конечно, — сказала она холодно и встала.
Разумеется, она будет на премьере. Если эта маленькая, так хорошо рассчитавшая все мерзавка раздумает петь. Или ей по какой-то причине станет плохо. Она готова. Она выйдет и заменит ее. И тогда мы еще посмотрим… Лариса Столярова сжала пальцы.
— Без вас этот настоящий триумф оперного искусства будет неполным. Вы столько сил и времени посвятили нашему театру, и мы всегда рады видеть вас…
Оказывается, старуха до сих пор с ней разговаривает!
— Вы что-то неважно выглядите сегодня, Ларочка.
— Я прекрасно себя чувствую. До свидания.
Она вышла из театра, захлопнула дверь. Никто не провожал ее, никто не смотрел ей вслед. Эта история началась ранней весной, а сегодня в парке уже, оказывается, попадаются желтые листья. И яркая зелень запылилась за лето, потускнела, померкла. Осень. Осень в природе, осень в ее жизни… как будто лета никогда и не было… Как хорошо идти, никуда не спеша. Никуда не торопиться. Ни с кем не спорить. Ничего не желать. Она почти ничего уже не желает. Хотя она не права — эта тягостная история началась не этой весной. Эта история началась очень, очень давно. Еще тогда, когда она поняла, что муж ей не верен. У него всегда были любовницы. Но она запретила себе думать об этом и вела себя очень мудро — не замечала ничего: ни его романов, ни измен. Она не мешала ему жить своей жизнью — и что выиграла в конце? Во что превратилось ее собственное существование? Что она получила, кроме постоянного одиночества и сомнительного преимущества — именоваться его женой? А ее супруг с каждым годом становился все свободнее и свободнее. А его любовницы — все моложе и моложе. Однако ни одна не была талантливее ее, и это как-то мирило их, не давало окончательно распасться союзу — пусть только творческому, но все же союзу. Но эта, последняя, Аня Белько…
Лариса Столярова стиснула зубы, представив соперницу на сцене. Молодую, ослепительно-красивую и бесспорно талантливую. Это зрелище, явившееся ее внутреннему взору, было настолько ярким и настолько мучительным, что у стареющей примы чуть не остановилось дыхание. Она села на скамейку и откинула голову на спинку, чтобы прийти в себя. Вот как, оказывается, умирают от ненависти… Наверное, так же умирают и от любви. Ну что ж… она сама согласилась на это. Она отдаст сопернице и мужа, и роль, и этот предстоящий триумф. Пусть Анна Белько занимает ее место и поет Измайлову… если сможет.
— Маш, ты совершенно в этом уверена?
Эксперт Мария Камышева подняла искусно подведенную бровь, и ее полные накрашенные губы сложились в презрительную улыбку. Этим самым она давала понять, что ей надоели недоверчивые и нахальные опера, у которых в головах одни только версии, меняющиеся каждый день. А у нее — надежные и окончательные выводы, подкрепленные показаниями приборов, которые невозможно обмануть!
— Вот профиль токсина из тела собаки, вот этот — из тела бомжа… как его… Водолажского, а этот — токсин из тела Кулиш. Ну, какие тебе еще подтверждения нужны? Сама видишь, все профили — абсолютно идентичные. То, что отравил их один человек, — это вам доказывать, а то, что их отравили одним и тем же ядом, — это я уже написала. Все. Вот тебе бумажки, и освобождай помещение. У меня времени на дискуссии нет, мне работать надо.
У Кати сердце провалилось куда-то, застучало часто-часто, и она сглотнула набежавшую слюну. Вот, значит, как…
— Игорь, в театр бежать надо! — быстро набрав номер, сказала она в трубку и помчалась по коридору.
— Успеется. — Лысенко небрежно махнул рукой, когда она, с умоляющим лицом, запыхавшись, влетела к нему кабинет. — Ты чего, Катька, так взбудоражилась? Под контролем же все! Там еще ночью наши побывали. Камер кругом понатыкали. Бухин и Бурсевич с утра там сидят. Нас с тобой только и не хватало…
— Игорь, у них сегодня премьера! — предчувствуя недоброе каким-то неизвестным науке органом, выпалила Катя. — Я знаю… не спрашивай откуда, но я просто знаю, что сегодня что-то произойдет…
— Ну, если хочешь, пошли, — неохотно согласился Лысенко. — Все равно с работы пора уходить.
Когда они явились, опера уже началась. У главного входа на них шикнула контролерша:
— Куда? Без билетов не пущу!
Напрасно они совали ей под нос удостоверения — упрямая старуха перегородила дверь:
— Ходят тут всякие, на базаре документы купят и ломятся на каждый спектакль, совести нет! Вместо того чтобы билеты в кассе купить… И без вас уже полон зал!
— И правда, хватит базар разводить. Пошли через служебный. — Лысенко потянул Катерину за руку.
На служебном их, разумеется, хорошо знали.
— Ты смотри, даже телевидение приехало, — заметила Катя.
У входа действительно стоял здоровенный автобус с надписью «ТВ». Какие-то люди сновали туда-сюда через служебный проход, занося аппаратуру, вместе с ними на глазах у оперов просочилась и группка девиц богемного вида, которые, выжидая удобного момента, покуривали на улице. Катя саркастически бросила:
— Охрана! Нас с центрального не пустили, а здесь видишь, что творится? Тут любой войдет и насыплет отравы куда захочет!
— Ну, положим, не любой… а только тот, у кого фантазия работает. Видала, как ловко они проскочили? Ну, ты придумала, что мы здесь делать будем? Ладно, не горюй, сам понимаю… предчувствие есть предчувствие. Ну, хоть музыку послушаем. Пошли пока в зал.
Они тихо вошли в зал с бокового входа и тут же сели с краю. Опера уже началась. На сцене под ярким светом софитов пела Аня Белько, а в оркестровой яме играл невидимый оркестр. Катя закрыла глаза. Музыка волшебными волнами накатывала на нее, а голос женщины на сцене был такой красоты и мощи, что хотелось плакать от счастья, не открывая глаз. А потом открыть их и смотреть, потому что смотреть тоже было на что. В каждом движении певицы сквозили сдерживаемая страсть, и мука, и любовь… Господи, как это страшно, оказывается, — любовь убийцы…
— Какой талант, — прошептал рядом Лысенко.
Катя только кивнула. Она никогда особенно не любила оперу, но сегодня происходящее на сцене буквально заворожило ее.
Действие разворачивалось стремительно, и, когда пошла сцена безжалостного убийства, в которой певица была особенно убедительна, в зале кто-то не выдержал и вскрикнул.
— Прекрасная режиссура, — услышала Катя шепот у себя за спиной. — Какие мизансцены! Какой голос! Какая пластика! Где он откопал такое дарование?
По центральному проходу змеились провода, и камеры телевидения снимали спектакль с нескольких точек. И все же, несмотря на то, что действие захватило ее, Кате почему-то не сиделось на месте. Было страшно и радостно одновременно. Радостно оттого, что они наконец-то нашли убийцу, а страшно…
— Хоть бы антракт быстрее, — бросила она Лысенко, ерзая от нетерпения.
Капитан кивнул с отсутствующим видом. Кате внезапно захотелось встать прямо посреди спектакля и броситься за кулисы искать Бухина с Бурсевичем. Она тяжело вздохнула, и Лысенко нашел и сжал ее руку. Она благодарно ответила на его сочувствие и немного успокоилась, хотя десять минут, оставшиеся до антракта, показались ей нескончаемыми.
— Сейчас, — шепнул он ей на ухо. — Сейчас пойдем, не волнуйся. Все будет хорошо…
Наконец опустился занавес, зажегся свет, но публика не сразу задвигалась и зашумела, еще несколько мгновений в зале висела абсолютная тишина. Потом шквал аплодисментов обрушился на зал, но Катя все равно расслышала тот же голос за спиной, который хвалил режиссера:
— Великая певица! Потрясающее открытие сезона!
Она запуталась бы в нескончаемых коридорных поворотах, если бы не Лысенко, который уверенным шагом шел впереди. Вот наконец и нужная дверь. Борис Бурсевич, совершенно спокойный, позевывая, сидел рядом с техником-компьютерщиком напротив полудесятка мониторов, на которых была выведена черно-белая картинка.
— Casta-a di-i-v-a, — вполголоса напевал он приятным тенорком.
— Боря, ты чего?
— Прицепилась, проклятая! — с чувством сказал Бурсевич. — Сашка тут кассеты крутил с утра… развел оперу! Еще и в зале сейчас пели. Целый день, как в музыкальной школе.
— Есть что-нибудь? — нетерпеливо спросил Лысенко и указал глазами на экраны.
— Пока ничего.
— Ну ладно. Боря, я тебя прошу, не пой, а смотри!
— Мог бы и не говорить, — обиделся Бурсевич. — Я и так весь внимание!
— Ладно, прости. Если что, я на связи. Савицкий где? — негромко справился он в лежавшую на столе рацию, не желая мешать Бурсевичу следить за событиями на мониторах.
— За кулисами, — ответил чей-то голос, искаженный прибором.
— Хорошо. Глаз с него не спускайте. А Столярова?
— Она тоже здесь.
— Следите за ней внимательно. Чтобы не дай бог…
— Да не волнуйтесь так, Игорь Анатольевич… — Рация смолкла.
— Ну, я в зал. Нечего мне за кулисами светиться, — сказал Лысенко. — Катерина, ты со мной?
— Я здесь посижу.
— Зря. Когда еще на опере побываешь!
Лысенко вышел. Техник внимательно наблюдал за экранами, а Бурсевич снова немедленно завел свое:
— Ca-ast-a di-iva-a-a…
Он обладал довольно приятным голосом, но Кате было не до оперных арий. Она сидела, напряженно всматриваясь в изображения на мониторах, пока в глазах не появилась резь. Помещения, просматриваемые камерами наблюдения, были совершенно пусты. Вот в коридоре промелькнула какая-то неясная фигура и пропала. Она взглянула на часы. Скорее бы хоть что-нибудь начало происходить! Неподвижное и неопределенное ожидание в течение последних десяти минут, пока спектакль не закончился, вымотало ее больше, чем часы напряженной работы. Наконец и эти томительные минуты истекли, но еще некоторое время тут, в глубине театра, скрытой от зрительских глаз и далеко от сцены, ничего не происходило. Вдруг почти разом на всех экранах началось бурное движение. Разрешение было слишком слабым, чтобы хорошо различать лица, и она занервничала. Рация пискнула, и Катя схватила ее.
— Игорь?
— Белько идет в свою гримерку. Спокойно, не беги, она не скоро там появится.
— Почему?
— Ну, букеты там всякие, поздравления, интервью…
— Ты ее видишь?
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги