Юность Татищева

Глава 4 От Нарвы до Полтавы

Драгунский полк Асафьева, сопровождавший обоз с нашими ранеными, в августе 1704 года пришел во Псков. Иван и Василий Татищевы нашли отцовский дом запертым и послали нарочного в Боредки уведомить отца своего об их прибытии. Сами оставались в полку, квартировавшем при войсковых складах в Завеличье. Отец Иикита Алексеевич приехал на третий день с меньшим сыном и дочкой. Приехала, одолевши хворь, и старая няня Акулина Евграфовна, с плачем обнявшая взрослых своих питомцев.

Царев указ вновь призывал к службе стольника и воеводу Никиту Татищева. Псковскому воеводе повелевалось употребить Никиту Алексеевича к строительству аптеки в городе для войска, а для народа — городских бань, «тако же и в Новгороде, ибо для народа баня суть главное лекарство». Бани же оные после того надлежало отдать в оброк; тут же прилагался собственноручно государем писанный устав о банном сборе из 13 статей: с бань во Пскове и Новгороде брать оброк с бояр, окольничих, думных людей и гостей по три рубля; со стольников и со всяких служилых, с помещиков и вотчинников, с церковных причетников и прочих — по одному рублю; с крестьян, казаков и стрельцов по 15 копеек в год. «Понеже государю и государству люди зело нужны, отменить наказание смертью», — говорилось в другом указе.

Никита Алексеевич приступил к новой должности, известив о том жену свою Веру, жившую барыней в Боредках. Василий же Татищев с благоволения Шереметева, дозволения полкового командира и с согласия губернатора нарвского Александра Даниловича Меншикова отправился на трофейной шведской шняве водным путем обратно в Нарву, дабы там с учителем своим, нарвским жителем Орндорфом библиотеку и лабораторию в порядок привесть и тем развитию наук споспешествовать, особливо же собрать материалы по географии, понеже государь Петр Алексеевич до конца года сего имеет намерение предозначить будущие границы России. В полк же ему, драгуну Татищеву, воротиться к зиме непременно.

И вновь счастлив был Василий обнять учителя и уйти с головою в столь любезную его сердцу работу. Гвардейцы, стоявшие в Нарве, расчистили место и возводили здание лаборатории, некогда украшавшее Нарву. Оно поднялось на прежнем фундаменте уже к середине октября, и солдаты стаскивали туда найденные в подвалах и на чердаках домов старинные книги, рукописи, подзорные трубки, компасы и всякую рухлядь, имевшую, по их мнению, сколько-нибудь «ученый вид». В полдень сестра учителя Марта приносила запыленным и счастливым обладателям сокровищ книжных кислое молоко в кувшине и каравай свежевыпеченного хлеба. Наскоро перекусив, вновь углублялись в работу.

Василий стирает пороховую гарь с темных, золотом тисненных плотных свитков. Читает: «Оливский и Роскилльский договоры между Швецией и Россией 1660 года». Это те самые кабальные для его родины договоры, что дали Швеции максимум территориальных приобретений. Старая гравюра изображает шведского короля Густава Второго Адольфа из династии Ваза, прозванного Великим. Текст, который Василий переписывает по-русски, повествует о дальновидном деятеле, который, воцарясь на шведском престоле, превратил страну свою в великую державу. Вася вспоминает облетевшие армию слова Петра: «Господа шведы — наши учители» — и углубляется в историю основанного Густавом Вторым города Гетеборга. Великий король очень заботился о закладке порта на западном побережье страны своей, тут он мыслил иметь форпост Швеции в ее заморской торговле, которая бы способствовала развитию промышленности. «Сами-то понимали верно, а вот соседей зачем обокрали?» — оторвавшись на миг от чтения, думает Василий, и ему вдруг становится ясной вся мудрость нынешних деяний царя Петра, заложившего в самом пылу войны в невской дельте город Санкт-Петербург.

Вот шведский король в 1619 году осматривает дельту реки Гета-Эльв. Он выбирает южный берег и строит гавань и укрепления с бастионами. Король проникается идеями голландского градостроительства, и опытные специалисты, приглашенные в страну, составили первый план города. Шведы не пренебрегали иностранными специалистами, в состав совета города вошли четыре шведа, три голландца, три немца и два шотландца. И вот с гравюры смотрит прекрасный город — крупнейший порт северных стран, защищенный надежными укреплениями. Подобно Петербургу, и Гетеборг окружали болота, нездоровый воздух вызывал периодические эпидемии, уносившие многие жизни. Василий выписывает те меры, которые принимались шведами для оздоровления климата. В Гетеборг везли для экспорта из горнопромышленных районов Вермланда железо со всех заводов. Вскоре новый город именуют шведским Лондоном и скандинавским Ливерпулем. Юный исследователь в военном мундире русского драгуна рассматривает план города Гетеборга, составленный в 1644 году. Вскоре этот план увидит царь Петр и учтет его особенности при строительстве русского города-порта, не ведая покуда, чьей рукою вычерчен на сером картоне тонкий рисунок. Типичные для Голландии каналы и геометрически строгие улицы. Прямоугольная сетка каналов и улиц, окруженных укреплениями с бастионами и рвами. С севера на юг прорезали город каналы, их заполнили водою, и тут образовались гавани, а одетые в камень набережные стали оживленными улицами. Вася вчитывается в поблекшие шведские надписи и снова изумляется: он видит двухъярусное строение форта Корона, сложенное из грубоколотого камня, в плане — в виде неправильного многоугольника; вдоль длинных стен прорублено по три окна-бойницы, вдоль коротких — по одному. Форт увенчан короной. Форт охранял город Гетеборг и именовался Кронфорт. Вася берет листы и спешит по крутой лестнице наверх, к учителю.

Иоганн Орндорф разбирал сваленное в беспорядке на полу снаряжение лаборатории, сокрушенно качал головой, тут же выполнял несложный ремонт монокуляров и бинокуляров, укладывая их в чехлы (иные трубы были в полсажени длиною), стирал пыль с буссолей и картушек компасов, живописных полотен старых фламандских мастеров, заодно принесенных сюда же солдатами. Вася показывает учителю находки, делится своими мыслями:

— У шведов есть Кронфорт, а у нас есть Кроншлот и Кронштадт и еще форты строятся. Недавно Меншиков и Роман Брюс отогнали неприятеля от Петербурга. Десант шведский заставили вернуться на корабли артиллеристы Кронштадта. Полковник Толбухин на Котлине счел прибитых к берегу тел до тысячи. Будет жить город на Неве, так ведь, Яган Васильевич?

— Будет вечно, Вася, у меня в этом нет никаких сомнений. И замечательно, что, как верно ты приметил, государь наш учится и не стесняется учиться. Но я, как философы Эллады, наблюдая войны, мечтаю о мире. Мальчишка король шведский, конечно, сразу не образумится, хотя самым мудрым королевским делом было бы признание безусловного права России на свои прибалтийские земли. Воин он талантливый, армия обучена лучшим образом — вот и будет гоняться за призраком славы. Но царь Петр мыслит выше и видит дальше — за всю Россию, за весь мир. И знаешь, Вася, мне думается, что войны уйдут с планеты нашей, Швеция никогда не станет более воевать, подружится с нами, а города Гетеборг и Петербург, в судьбах коих нашел ты много общего, как знать, может быть станут в будущем городами-друзьями, городами-братьями. Однако к делу. Ты не разучился еще составлять ландкарты, как мы то делали в Подмосковье?

— Я всегда старался помнить все, чему научился от тебя, Яган Васильевич.

— Вот эти старинные ландкарты прибалтийских земель изданы в Стокгольме. Нам предстоит означить на них новые границы Швеции и России, нанести новые города, проложить морские пути для торговых судов…

Эта осень в Нарве навсегда осталась в памяти Василия Татищева. Работа рядом с учителем, мудрый сонет, новые открытия. Они составляли карты по географии и ремонтировали сложные оптические и механические приборы, изучали горнорудное дело по шведским и немецким книгам и раскрывали пыльные исторические фолианты, читали стихи Саади Ширази, Алишера Навои и Публия Овидия Назона. Василий досконально изучил труды шведского архитектора и военного инженера Эрика Дальберга, зодчих отца и сына Никодемуса Тессина-старшего и Тессина-младшего. Его увлекли расчеты каналов Гетеборга и его фонтанов, использующих ключи с холмов Рамбергета. Вместе с учителем они проводят метеорологические исследования климата Нарвы и сравнивают результаты с данными Стокгольма, Лондона и Парижа, изучают соленый туман в Нарве, конденсат которого оседает в виде крошечных капель воды на ветвях деревьев. Среди множества книг сыскались труды на латыни двух великих современников — немца Готфрида Вильгельма Лейбница и англичанина Исаака Ньютона. С помощью учителя Василий постигает книгу Ньютона, изданную в 1687 году, «Математические начала натуральной философии», углубляется в основы дифференциального и интегрального исчисления. Они ставят опыты Ньютона в своей лаборатории: разлагают луч света с помощью четырехгранной стеклянной призмы, конструируют зеркальные телескопы. Когда солдаты заканчивают строительство башни над лабораторией, назначенной для астрономических наблюдений, Татищев с учителем с помощью тех же русских солдат устанавливают в башне телескопические трубы длиною в две и три сажени. Специальные зубчатые колеса поворачивали подставку тяжелых телескопов, позволяли наводить их в любую точку небосвода.

Еще подымался запах гари с неотстроенных после штурма улиц Нарвы, а два наблюдателя, используя безоблачную ночь, часами следили за «огненным змием», который уходил уже от Земли и виден был отчетливо лишь в телескоп: яркая сфера и за нею бледный, полупрозрачный конус-хвост. Между тем Нарва быстро поднималась из руин. Здесь, и только здесь хотел отныне принимать иноземных сановников царь Петр. Здесь была дана прощальная аудиенция турецкому послу: претензии султана по поводу строительства русскими крепостей окрест Азова царь отверг в грамоте, переданной послу, произнеся с гордостью: государь на своей земле волен, как султан на своей, о чем азовскому губернатору Толстому даны повеления. В Нарву же приехал и курфюрст Саксонии Фридрих Август, бывший с 1698 года также польским королем Августом Вторым. Карл XII громил войска Августа в Польше, заставил избрать польским королем Станислава Лещинского, и это вынудило Августа просить помощи у русского царя. Тотчас двинулись в Польшу 12 тысяч русского войска из двух соединений — одним командовал Аникита Иванович Репнин, другим — Борис Петрович Шереметев, русская кавалерия была отдана под начало Меншикова.

Топить печи в лаборатории было нечем. Василий, дуя на застывшие пальцы, обмерийал циркулем карту Курляндии, когда на улице по мерзлой земле послышался стук копыт и богатая карета, окруженная конными гвардейцами, остановилась возле лаборатории. Вася успел только крикнуть наверх учителю, как распахнулись двери, и в просторной комнате сделалось сразу тесно. Вошел царь Петр, с ним король Август, нарвский губернатор Меншиков и генерал-майор от артиллерии Яков Брюс. Петр шагнул к вытянувшему руки по швам Василию Татищеву, хлопнул по плечу: «Что, драгун, не рано ли воевать кончил? Молчи, знаю, знаю. Где у тебя тут курляндская ландкарта?» По лестнице сбежал вниз, вытирая промасленной тряпицей руки, Иоганн Орндорф. Расстелил перед государем большую географическую карту с новыми российскими границами. Петр, довольный, подозвал Брюса: «Гляди, Яков Вилимыч, сколь славный труд одолели молодцы. Карту сию умножить числом и отослать в Москву для школ наших».

Вася никогда в жизни не видал столь пышно одетых людей. Государя помнил он всегда одетым очень просто; теперь на нем был темно-зеленый преображенский мундир, на груди — сверкающий медный офицерский знак, двенадцать золоченых пуговиц, на поясе — офицерский красно-желто-зеленый шарф, шляпа солдатская черная, на портупее — шпага. Меншиков был еще наряднее, на шляпе — разноцветные перья; Брюс — в темнокрасном мундире, под шляпою — белокудрявый длинный парик. Но сиял в полном смысле слова король Август. На нем был бриллиантовый гарнитур баснословной стоимости, надетый для представительства русскому царю. Бриллиантами были усыпаны пуговицы камзола, пряжки башмаков, ордена на груди, ножны и эфес шпаги. Сияние разлилось в полумраке осеннего дня, проникавшего отчасти лишь в помещение лаборатории. Среди живых русских лиц лицо короля было румяным, напудренным, глуповатым и бесстрастным. В дверях теснилась многочисленная свита. Не долее пяти минут длилось пребывание высоких гостей в лаборатории Орндорфа, но отданные царем распоряжения были тотчас исполнены.

Прежде всего лаборатория была поставлена на топливное и харчевое довольствие по гарнизонным нормам. Затем явились два картографа-поляка, молодой химик-немец и два русских солдата в помощь. Государь прислал в дар токарный станок и свой портрет, гравированный в Германии с портрета 1697 года, написанного после взятия русскими войсками Азова живописцем Кнеллером. Меншиков с дозволения царя разрешил Василию Татищеву трудиться в лаборатории нарвской до весны, представляя всякий месяц подробные отчеты. Брюс письмом просил немедля изучить взятую у шведов артиллерию, найти выгоды оной супротив нашей и все ему подробно описать, ибо имеет он, Брюс, повеление государя прибавить в Нарве и Петербурге военных снарядов до 7000 трехпудовых и 700 девятипудовых, а число артиллеристов умножить до 600 человек. Перед самым же Новым годом приехал из Москвы артиллерийский поручик Архипов. От него проведали нарвские ученые о том, что недавно на пути из Нарвы в Москву царь сделал остановку в Вышнем Волочке и осмотрел реки Тверцу и Мету, определивши соединить их, а там и Балтийское море с Каспийским, дабы путь был из Индии в Петербург, часть коего была пройдена от Твери купцом Афанасием Никитиным. Архипов взял несколько карт и поспешил в Петербург. Сказал только на прощанье, как торжествовала Москва 14 декабря. Государь-де въехал в Москву через 7 триумфальных ворот, из коих самые великолепные были сделаны пожалованным в генерал-поручики Меншиковым. Под дробь десятков барабанов ведены были по улицам генерал-майор Горн и с ним 159 плененных при Нарве офицеров, несено 40 знамен и 14 морских флагов, везено 80 пушек. При воротах звучали торжественные речи: митрополит Стефан Яворский, ректор Славяно-греко-латинской академии, начальники школ, учителя и ученики говорили слова поздравления Петру. И народ московский в первый раз мирился с нововведениями, изумленный видом пленных шведов и попранного их, доселе непобедимого, оружия.

Особенно радовала Василия Татищева присланная сюда, в лабораторию, стопа русских книг из Москвы. Усевшись за столом под портретом Петра, он с жадностью перелистывал страницы. Вот «Действо о семи свободных науках», изданное недавно. Это пьеса, разыгрываемая на сцене, но действуют в ней герои необычные: Грамматика, Риторика и другие науки. Монолог Грамматики, разъясняющей свои составные части, Вася декламирует вслух:

Просодия — часть грамматики, обучающая стихосложению:

Именно грамматика открывает пути ко всем иным наукам: «До протчих всех наук мног народ повела охотно».

Ночевали почти всегда прямо в лаборатории. Вечером приходила Марта, сестра учителя, разливала по чашкам душистый чай, который сберегла во время пожара, и Иоганн Орндорф, вспоминая нежданное посещение царя, говорил, смеясь:

— А что, Васенька, каков показался тебе король польский и курфюрст саксонский Август?

— Я ослеп, Яган Васильевич, от блеска бриллиантов. Как это он ходит в таком богатстве, по дорогам ездит, ведь даже один алмаз, коли упадет, убыток страшный. А сам король надутый и важный.

— То-то что надутый, — смеется от души учитель. — Ты, брат Василий, не разглядел с перепугу, что вместо брильянтов у короля стеклышки. Настоящие-то гарнитуры — бриллиантовый, жемчужный, рубиновый — хранятся в сокровищнице курфюрстов в Дрездене и практически никогда никем не надеваются, разве что невесть по какому изрядному случаю.

Марта стелет постели на низких дубовых скамьях, гасит свечу, и потом еще долго слышится из соседней комнаты ее молитва, звон убираемой посуды, шелест аккуратно укладываемых рукописей.

А утром, в шесть часов, когда еще темно за окнами, учитель и его люди снова работают. Василий внимательно изучает свежеизданный славяно-греко-латинский букварь своего московского знакомого директора типографии Федора Поликарповича Поликарпова-Орлова. Сей же автор издал и своего сочинения «Лексикон треязычный». На обложке красиво выведено новыми гражданскими литерами: «Алфавитарь рекше Букварь славенскими, греческими, римскими письмены учитися хотящим и любомудрие, в пользу душеспасительную, обрести тщащимся. 1701 год». Василия очень радует вступление к обоим изданиям, наполненное гордостью за «мудролюбивый русский народ». Как замечательно обыгрывает слово «слава» автор: «От Славы славенский и род, и язык преславное свое начало восприяша, а язык наш славенский славе соименный, яко поистине отец многих языков, благоплоднейша. Понеже от него аки от источника неисчерпаема, прочим многим произыти языком, сиречь польскому, чешскому, сербскому, болгарскому, литовскому, малороссийскому, и иныи множайшим, всем есть явно. Немалую же и отсюда наш язык славенский имеет почесть».

Учитель одобрил начатый Василием Татищевым в особой тетради лексикон многих слов, названий, понятий. И посоветовал изучить со вниманием поликарповский «Лексикон треязычный, сиречь речений славенских, еллиногреческих и латинских сокровище из разных древних и новых книг собранное и по славенскому алфавиту в чинах разложенное», ибо содержит он многие понятия, впервые в литературную речь автором введенные.

Рассматривал Василий и светские трактаты об иконописании и музыке, появившиеся в середине прошлого века. Все живое воплощаться должно живоподобно, — указывается в них. В интересной форме письма к другу своему Симону Ушакову пишет Иосиф Владимиров «Послание некоего изуграфа Иосифа к цареву изуграфу и мудрейшему живописцу Симону Федоровичу». Среди книг находит Василий уже знакомые ему «Вертоград многоцветный» Симеона Полоцкого и просветительские труды Николая Спафария. Среди иноземных — книга на французском языке философа Рене Декарта «Рассуждение о методе». И язык французский Василий непременно решает изучить в будущем. Внимание его привлекает «школьная драма, что представляется действием благородных великороссийских младенцев в новосияющих славяно-латинских Афинах, в царственном богоспасаемом граде Москве». Читает он названия современных пьес: «Ужасная измена сластолюбивого жития с прискорбным и нищетным», «Сципио Африкан», «Владимир», «Освобождение Ливонии и Ингерманландии отечества россияа», «Божие уничижителей гордых уничижение» — в них история всемирная и отечественная и современные события.

Так в трудах вседневных проходит зима 1704/05 года. Весной были отосланы Брюсу подробные отчеты об артиллерии шведской. В апреле рядовому драгунского полка Василию Татищеву предписано ехать немедля в Полоцк для вступления в полк. Простившись с учителем и его сестрою, оседлав верного Кубика и снарядившись, Василий отправился в путь. Уезжая, просил учителя сохранить его тетради и книги.

По дороге заехал он во Псков и обнял тут, не ведая, что в последний раз, своего доброго отца, разводившего за Великой аптекарский огород. Побывал в родных Боредках, где был холодно встречен мачехою и душевно — няней Акулиной Евграфовной, поселившейся в старой школьной комнате вместе с Никифором и Прасковьей. Так втроем и проводили они до околицы дорогого Васеньку. А он не утерпел, заглянул еще в Выбор, что на речке Милье. Отыскал залившуюся слезами тетушку свою, жену дяди Федора Алексеевича, узнал, что приемный сын их Степушка, он же Степан Васильевич Татищев, служит в Новгородском полку, о чем писал недавно из Польши, и был уже ранен в бою. Узнав от Василия, что Федор Алексеевич ее жив и храбро бился со шведом под Нарвою, усадила племянника за самовар, велела вычистить и накормить коня, упрашивала заночевать, HQ. Вася торопился в полк. И к вечеру того же дня въехал уже в Полоцк.

Еще переезжая по мосту Западную Двину и любуясь вставшими перед взором храмами, Василий вспомнил слова из старинной «Повести временных лет» XII века: «В лето 862 прия власть Рюрик и раздай мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Самый старинный город западнорусских земель, живая история Отечества взволновали сердце и ум. Полк, куда спешил юный драгун, стоял в старом замке, на левом берегу реки Полоты, впадавшей здесь в Западную Двину. Тут нашел он брата Ивана, с которым не виделся целую зиму. Они долго говорили об отце, о родных местах. Потом Иван заснул, а Василий раскрыл тетрадь и стал записывать историю этого замка, куда забросила его судьба. Он писал о легендарном полоцком князе Рогволде и дочери его Рогнеде, о киевском князе Владимире Святославиче, двинувшем свои рати на Полоцк, чтобы овладеть Рогнедой, о смерти Рогволда в бою и насильственной женитьбе на дочери его князя Владимира. Как пыталась она убить немилого мужа и была за то отправлена обратно в полоцкую землю с малолетним сыном Изяславом. Изяслав и внук Рогнеды Брячислав выстроили этот замок на высокой горе над Полотой, и уже сын Брячислава, знаменитый полоцкий князь Всеслав окончательно порвал с Киевом и стал полностью самостоятельным. Тогда-то и поднялся в Полоцке огромный Софийский собор, который византийские мастера строили 22 года. Вспомнил Василий и Спасскую церковь, связанную с именем замечательной просветительницы XII века Евфросиньи Полоцкой.

Василий успел в свой полк как раз накануне выступления в поход. Сам царь Петр, остановись в небольшом доме, где жил перед уходом в Москву Симеон Полоцкий, созвал военный совет для обсуждения дальнейших действий. Совещались Шереметев, Огильви и Репнин, соединившиеся в Полоцке. Прежде всего Петр повелел под страхом смертной казни запретить войску обижать жителей. Генерал-фельдмаршалу Шереметеву положено в военном совете идти с генерал-поручиком Чамберсом и Розеном в Курляндию на Левенгаупта, чтобы как можно скорее отрезать его войска от Риги. Для скорости идти решено одной только коннице в 11 полков.

Всего этого Василий Татищев, конечно, не ведал. Он просто шел в походной верховой колонне, терпел и голод, и усталость. Конь его ступал по белорусской земле, по литовским дорогам. Полк шел по пятам армии Левенгаупта, выполняя повеление Петра: если Левенгаупт засядет в Митаве, то осадить ее. Получив известие, что Левенгаупт вышел из Митавы, оставив там небольшой отряд, Шереметев направил к Митаве генерал-майора Родиона Боура с 1400 конных. И вновь Василий Татищев оказался в числе оставшихся с армией Шереметева. Он узнал лишь о победе Боура, приведшем в русский лагерь 6 пленных офицеров, 72 унтер-офицера и рядовых; 8 знамен шведских и две пушки — таковы были трофеи. Снова началось преследование по дорогам Курляндии, пока не остановились на возвышенной Мур-мызе, отрезая дорогу Левенгаупту на Ригу и в Митаву и вынуждая его тем самым к сражению. В Митавском замке укрепился сильный шведский гарнизон и находился артиллерийский магазин.

Сражение началось 15 июля 1705 года. Когда рассвело, Василий Татищев увидел прямо перед собой, в полуверсте, синие цепи шведской конницы, на левом фланге — большой обоз, полуукрытый в ольховой роще и защищенный земляным валом. Немедленно ударили шведские пушки и ружья стрелков, засевших на высотах. Первые пули просвистели над головами драгун. По команде полк пошел в атаку. Василий пронесся с ходу сквозь неприятельскую цепь, повернул коня и с тыла врезался в гущу рубки. Он увидел бледное лицо высокого шведа, свалившего палашом двух наших драгун и оборотившегося к нему. Закрываясь саблею от удара, Василий заметил, как бросился между ними Иван Татищев и, умело отразив удар врага, скинул того ударом сабли наземь. В ту же секунду над головой Ивана взметнулась чья-то рука, и Василий, не помня себя, ударил по этой руке, которая вместе с саблею полетела под ноги его коня. В бешеной свалке, отбивая удары, Василий следил только за тем, чтоб не исчезла с глаз его фигура брата. Звон сабель, пистолетная пальба, крики и брань на всех языках, ржанье коней — все смешалось. Разрядив пистолет в мелькнувший перед глазами синий мундир, Вася услыхал предостерегающий крик брата и, оглянувшись, увидел скакавшего прямо на него усатого шведского рейтара с поднятым над головою палашом. В этот миг, отражая чей-то удар, он почувствовал, что сабли более нет в руке. Швед был в десяти саженях и, как показалось Васе, улыбался (или крик искажал его рот). «Вот и все», — мелькнуло в голове, но руки сами собою подняли от седла увесистый ствол ручной драгунской мортиры. Сильно ударило в плечо, пламя ожгло ресницы. Шведский конь взвился на дыбы, сбросил всадника в трех шагах от Василия.

Полк Асафьева смял левое крыло шведской конницы и, несмотря на приказ оставаться на месте, бросился к обозу. Драгуны спешились, сбили охрану и принялись грабить шведский обоз. Один только эскадрон, послушавшись команды, остался возле пушек. Сам Асафьев лежал на окровавленной епанче с разрубленным плечом. Его подняли и в сопровождении десяти всадников понесли туда, где был командный пункт Шереметева. Оттуда скакал уже со своей свитой начальник всей царской гвардии генерал-поручик Иван Иванович Чамберс, он же шотландец на русской службе Джон Чамберс, честный, как все шотландцы, преданный, как все шотландцы, дружный с Огильви и всеми Брюсами.

— Вернуть полк от обозов! Охранять пушки, глаз не спускать… Ты, — ткнул пистолетом в грудь поручика, — ты командир, отвечаешь мне за левый фланг! — И ускакал туда, где кипел бой.

Василий не помнил, как наступил вечер, как брат пытался заставить его есть солонину и лечь отдохнуть. От обозов слышались пьяные крики, в голове гудело. Лишь под утро он забылся сном, но тотчас же крики «Шведы идут!» прогнали сон. Он вскочил в седло щипавшего траву Кубика, сжимая в руке шведскую саблю. Холм, на котором они находились, был со всех сторон окружен неприятельской пехотой. Поручик, оставленный за командира, приказал развернуть пушки. Все тринадцать ударили ровным залпом, в другой раз не успели зарядить: враги нахлынули сзади, завязалась рукопашная. Не успевший сесть в седло Иван Татищев швырнул в голову наседавшего на него с саблею шведа пустой ящик, подхватил упавший пистолет, выстрелил в грудь другого. Покачнулся, поискал глазами брата, упал, зажимая окровавленный бок мундира. С диким криком Василий принялся рубить и крестить саблею перед собой, пробиваясь к брату. Упал пронзенный пикой поручик, русских оставалось у орудий не более пяти человек, но бились все отчаянно, и никто не помышлял о сдаче в плен. Их стаскивали с коней, рубили саблями. Кубик взвивался на дыбы, всадник размахивал саблею уже один. Разом грянуло со всех сторон несколько выстрелов, и последнее, что увидел Василий, была его бегущая кровь из груди на конскую гриву…

Из 7000 шведов, вышедших на поле брани, в Митавский замок вернулось три тысячи. Ночью Левенгаупт скрытно выступил из Митавы на север и, пройдя спешно 40 верст, заперся в Риге. Вскоре под ударами двух пехотных и одного драгунского полка (под началом бомбардирского капитан-поручика Керхина и полковника Балка) сдалась крепость Бауска. Путь в Польшу на сближение с армией Карла был свободен, но Петр решил иначе: он указал дерптскому коменданту Нарышкину взять инженеров и ехать от Пскова до Смоленска, дабы сделать линию обороны от реки Великой до Днепра, защитить броды, а дороги направить в болота, коли вздумает король шведский двинуть полки свои на Москву…

Александр Васильев, двадцатилетний крестьянин из подмосковного сельца Болдино, одетый в драгунский солдатский мундир, попал в Литву в первый раз. 1 сентября попрощался он с матерью и сестрою, а через три дня подъезжал уже к Вильне. В версте от города велено ему было сыскать жилье для постоя его господина — поручика драгунского полка. Поручик доставлял русскому гарнизону в Вильне, коим командовал князь Аникита Иванович Репнин, конную артиллерию из Москвы. По передаче оной указано ему было, господину поручику, дождаться приезда государя из Варшавы и Гродно, где он изволил делать войскам русским смотр.

Жилье для поручика Васильев нашел скоро: на высоком берегу реки Вильны стояла чистая и пригожая деревушка, где жили литовские рыбаки. Хозяин Ионас Каушакис немного разбирал русскую речь; его дом был на самом берегу, у обрыва, за домом — небольшой сад, деревья сгибали ветви под тяжестью антоновки, которой уродилось в этот год несметное множество. Хозяйка — ее Васильев назвал сразу Эльзой Михайловной — весь день хлопотала то на огороде, то возле коров, то у печи. Быт был здесь знакомый, крестьянский, и Александр с удовольствием включился в него, помогая хозяевам то тут, то там. В конце деревни возвышался кисличный костел, темно-красный, с двумя острыми главами. Оттуда ввечеру доносились незвучные отрывистые удары колокола.

Вот и нынешним вечером едва отзвонил колокол, как на дороге, ведущей к дому, показался русский офицер верхом на коне. Здешние дома не имели, и то было непривычно россиянину, ни прясла, ни ворот, ни калитки, а поэтому всадник виден был издалека. Конь буланой масти шел веселой рысью, спрыгнувший с седла офицер был худощав и довольно высок, из-под шляпы видны были темнокудрявые волосы, по-юному сияли карие глаза из-под широких дуг черных бровей, только черты лица, несмотря на округлую их приятность, стали как-то жестче и серьезнее. Офицер выглядел совсем ровесником Васильеву, которому отдал поводья: «Поводи малость Кубика, не спеши разнуздывать, Александр!» — и поспешил в дом. «Слушаюсь, Василий Никитич», — отозвался Васильев, поглаживая бархатистую шею коня, косившего умным глазом в сторону уходящего хозяина.

Татищев, — а это был он, — чуть прихрамывая, вошел в горницу, умылся, плеснув в лицо несколько пригоршней студеной воды из медной лохани, утерся льняным лоскутом и прилег на широкую лавку у высоко поднятого окошка. Сентябрьский вечер был сух и тепел, стояла тишина, только слышно было, как журчит река под обрывом да падают за домом тяжелые яблоки. Легко и грустно думалось в такие мгновения о пережитом.

…О том, чем завершилось то памятное сражение под Мур-мызой в Курляндии, Василий Татищев узнал нескоро. Девять суток был он без памяти, а когда очнулся, увидал над собою незнакомое и юное лицо монахини в черном покрывале, и подумалось бы непременно, что уж сие в иной жизни вершится, но глаза монахини были такие сострадающие, синие, земные, что вера в жизнь возвратилась. Еще день молчала его сиделка, принося питье и пищу, потом, уступая его настойчивым расспросам, объяснила, что находится он в Смоленске, в монастыре, тут же и брат его в соседней келье лежит и еще трое драгун и что говорить много господину офицеру не должно, понеже слаб он и саблею поранен жестоко. Когда девушка вышла, Василий, превозмогая боль в груди и в ноге, приподнялся и задвинул подальше в угол стоявшую рядом с его ложем икону: больно страшен казался темный лик святого. Потом попросил поднять маленькое оконце наверху, чтобы поболе было воздуха в тесной келье. Когда вдвоем со старцем монахом девушка снимала с груди окровавленную повязку, Василий потерял сознание…

Шло время, и молодость возвратила силы. Он уже ходил, опираясь на палку, ухаживал за старшим братом своим Иваном, насквозь простреленным шведскою пулею, но тоже медленно поправлявшимся. Он знал уже, как выручили их тогда подоспевшие пехотинцы генерала Чамберса, как, признав за убитых, везли на подводе до самого Полоцка, куда велено было доставлять для опознания павших дворян, как верный конь его Кубик, переданный другому драгуну, ушел за ним, Василием, и нагнал его почти у самого Полоцка, не отходя более от подводы. Лекарь из немцев, осматривавший убитых, по счастью, определил братьев Татищевых живыми, и они двинулись с обозом раненых в Смоленск, на древнюю землю их предков, что когда-то княжили здесь. Два года минуло с той поры, а в памяти все светло, словно вчера было.

Вскоре они с Иваном так окрепли, что сумели отправить письмо во Псков отцу. Письмо долго бродило по городам и весям, покуда сыскало Никиту Алексеевича. Ответ из Болдина привез статный и ловкий парень Александр Васильев, коего отец посылал состоять неотлучно при раненых сыновьях своих. Отец писал, что много работает, обстраивает Болдино, особливо обсерваторию, памятуя, как она любезна Васеньке, много новых хозяйственных служб завел. Помогает ему в работе подросший Никифор, а дочь Прасковьюшка по весне огород засевает сама и цветники тоже. Извещал отец детей своих, что наведал его в Болдине бывший проездом сам генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс и утешал его надеждою, что оба сына Татищевы живы, а за подвиг их произведены государем в чин поручиков. Брюс интересовался картами уезда, составленными еще Орндорфом, астрономическими приборами, много говорил о родном своем Пскове. И оставил им, Брюсом, изготовленную мазь на соке сосновом, что сабельные раны залечивает.

Братья перечитывали письмо отцово по многу раз, а мазь земляка-генерала очень помогла Василию излечиться от раны на груди. Яков Вилимович ехал через Болдино в пожалованное ему за службу царем именье Глинки, что на реке Клязьме в сорока верстах на восток от Москвы. Тут же, рядом, заведен был по цареву указу завод для выделки лосиных кож на армейскую амуницию. А из брюсовых Глинок пошли гулять по Московии страшные и диковинные легенды о чудесах, заведенных там «колдуном-генералом», хотя сам «колдун», бывший постоянно при армии, наведывался в деревню свою лишь случайно. И Василий загорается мечтою побывать в диковинном подмосковном имении знаменитого своего земляка.

Из новостей, привезенных в Смоленск тогда Васильевым и сообщенных в других письмах от отца, узнавали братья Татищевы о том, что во исполнение указов Петра в Псковском уезде ткут и шелком вышивают знамена для судов русских, что по рекам и озерам ходят, ибо отныне все речные суда должны плавать под флагом. К походной армейской канцелярии повелено брать с 20 дворов по человеку в подмосковных городах Дмитрове, Переяславле-Залесском, Рузе и Звенигороде, и из Татищевой дмитровской деревеньки Горки ушел к войску крестьянин Иевлев. Наладил Никита Алексеевич у себя в Болдине тертый табак производить, тоже царев указ исполняя: на фунт табаку добавляется по фунту и 38 золотников золы, бумаги на обертку 56 золотников, и продает оный табак по 18 копеек за фунт. Поведено также для каменного строения в Кремле и Китай-городе везти в Москву камень и песок из городов, за сто верст отстоящих от оной. Так что Никита Алексеевич весь в заботах пребывает, но паче всего за сынов своих рад, что славный род Татищевых не срамят на поле брани.

Помнит Василий и книги на греческом, латинском и иных языках, что сыскал, в подвалах монастыря в Смоленске. Настоятель гневался, что богослуженье поручик Татищев пропускает, а тот весь ушел в чтение. Еще бы: ведь тут оказались неведомо как попавшие в подвалы «Ораторские разговоры на латинском языке», «Книга действа Александра Македонского о войне», «Книжка метафизика, рукописная на немецком языке», «Книга лифляндская геометрия», «Книга письменная, морская, переведена с шведского языку 1701». Все это скрашивало монастырское унынье. Василий ухаживал за медленно выздоравливавшим Иваном и вновь углублялся в книги. По счастью, и походная сумка, притороченная к седлу, не успела пропасть: ее принес на себе верный Кубик, за которым теперь имел добрый присмотр Александр Васильев. Парень он оказался сноровистый, привозил из города припасы съестные, иной раз тайком и вина, а главное — доставлял свежие новости. Братья перечли множество найденных здесь курантов иноземных и календарей: «Куранты польские», «Гамбургские ведомости», «Куранты, или газета италианская», «Лондонские ведомости с переводом, что происходит в парламенте». Александр привозил и петровские «Ведомости», особенно радовавшие. Читалась почасту «Тетрадка на немецком языке о употреблении лекарства от разных болезней, печатная». А «Ведомости» сообщали, что указом царя по собственному его величества плану на Москве, при реке Яузе, строются первая в России военная госпиталь, а при ней — иностранные лекаря и театр анатомический и еще ботанический сад.

Царь Петр приехал в Смоленск 1 февраля 1706 года и был тут три дня. Помнит Василий, как пошли тогда по городу слова государя о зверствах короля Карла, чинимых над пленными русскими солдатами, и все оттого только, что пожелал он, Петр, иметь порт на Балтийском море, не помышляя никогда ни о каких завоеваниях. Уже похвалялся Карл публично, что говорить о мире станет с царем лишь в Москве, уже, повергший Польшу, готовился он к вторжению всею армией шведской в Россию.

15 марта 1706 года (этот день запомнил Василий Татищев на всю жизнь) царь Петр Алексеевич вновь приехал в Смоленск. Повелено было формировать новые драгунские полки из разночинцев и обучать новобранцев драгунскому строю, а для того сыскать среди раненых драгун тех, кто опыт имеет. Десять поручиков были отобраны в Полоцке и в Смоленске, в числе их — поручики Иван и Василий Татищевы. В тот же день явились они к коменданту Головкину принимать новобранцев, в тот же день увидели Петра, поздравившего их поручиками и повелевшего немедленно учить новиков и укреплять их силами Смоленск. Из рук царя принял Василий чертеж кронверка с фланками, который надобно было соорудить перед мостом, а по сию сторону — бруствер. Под семью башнями у Днепра царь указал сделать пороховые погреба, посад перенести в другое место, ибо вернее всего король шведский на Москву прямым путем пойдет.

С этого дня братья виделись редко, занятые с утра до вечера множеством дел. Василию пришлось обучать солдат, ремонтировать артиллерию, организовать производство рогатин и рогатинами и косами вооружать крестьян, ибо, с легкого слова царя, «все, что может колоть, то уже пика». На дорогах, ведущих к Днепру, делали засеки и завалы. А то и просто, выполняя поручение, скакал Василий на верном Кубике в сопровождении Александра Васильева из Смоленска в Новгород, где дяде своему воеводе Ивану Юрьевичу передал письмо царево о немедленном разыскании, «кто бил инженера Бреклина».

Летом сформированный и обученный новый драгунский полк выступил из Смоленска в Москву. В нем — оба Татищевы, командирами рот.

Одно событие перед отправлением оживило новой силой деятельную натуру Василия Татищева. В конце апреля в Смоленске с паперти древнерусской Свирской церкви дьяк из Петербурга читал громогласно царский указ о затмении Солнца, долженствующем быть первого мая 1706 года. «И дабы народ сего затмения не страшился, а кто где обломок стекла или кусок слюды сыщет, коптил бы его дымом и глядел бы сквозь его на Солнце… А кто криком кричать станет или поносные речи на государя поведет, того бить батогами», — разносились слова указа.

Очень печалился тогда Василий, что нет рядом с ним доброго его учителя, что нельзя настроить те великие трубы астрономические, какие установлены в лаборатории в Нарве или хотя бы в Болдине. Он раскрыл бывшие у него книги, сам рассчитал время полного солнечного затмения для Смоленска и сколь долго диск солнечный будет пребывать в тени. В тот день, поднявшись на заре, отправились братья за Днепр, захватив с собою какие нашли вспомогательные средства: флаг на высоком шесте для наблюдения перемен ветра, зажигательное стекло, секстант, трубку с цветными стеклами, термометр. В 9 часов утра начали наблюдения. В 11 часов 55 минут 30 секунд наступила внезапная темнота. В 12 часов 8 минут 30 секунд Солнце вновь заблистало. В Смоленске явился к Татищевым сам архиерей выговаривать их бесовские затеи. А в тетрадь записал Василий свои впечатления: «Затмение — потемнение, помрачение или отъятие света от какого тела, точно разумеется о планетах и звездах, когда одна другую заслонит и свет солнечной на оную пресечет, которое хотя часто междо телами случается небесными и острономами чрез инструменты видятся или вычитаются, нам же солнца и луны видимы бывают. Солнечное, или паче Земли затмение, бывает, когда Луна, прямо междо Земли и Солнца став, луч на землю отимет… Но говорят, иногда затмение и помрачение ума, оное токмо сие слово образное, а точно сказать — повреждение, ибо ум сила души…»

Как ни торопились в Москву, а не мог Василий не заглянуть в Лужецкий монастырь в Можайске и хотя бы полчаса не порыться в пыльных листах летописей. Отсюда пошли на Борисов-городок, где поручик Татищев, пренебрегая отдыхом, зарисовал план этого удивительного города-крепости, сооруженного Борисом Годуновым в 1598 году: уж больно хороша была тут столпообразная невиданная по архитектуре каменная церковь, крытая шатром с маленькой золотой главкой на самом верху. Летопись можайская говорила о том, что строил всю эту красоту великий русский городовой мастер Федор Конь. И вписал Борисов-городок Татищев в заветную свою тетрадку.

Пришли тогда в Москву и стояли неделю, ожидая, кто будет назначен командовать полком. Братья получили дозволение поехать в Болдино, к отцу. И не успели… Горестная весть ждала их: Никита Алексеевич внезапно скончался посреди трудов своих. Нашли его поутру уронившего голову на незаконченный чертеж кремлевского укрепления, с карандашом в руке, у сгоревшей до основания свечи. А братья поклонились отцу и отдали честь старому солдату возле свежей могилы на погосте Рождествено, где стояло на большом кресте имя их матушки Фетиньи Андреевны. В Болдине уже хозяйничала мачеха, описывая имущество да запечатывая амбары и погреба. Плакала почти совсем оглохшая старая нянька Акулина Евграфовна Иванова. Семнадцатилетний Никифор сразу повзрослел: на него теперь ложилась забота о сестре, о доме. Недолгим было свидание на этот раз. Братья уехали в Москву, в полк.

Тут их ждала новость хорошая, ибо командовать полком Петр поручил своему близкому человеку, прекрасно знавшему Татищевых. Это был руководитель Поместного приказа Автоном Иванович Иванов, тотчас пригласивший братьев в свой старый дом на Ваганькове. Дом как-то опустел: Варенька вышла замуж за пехотного поручика Глинского и переехала в его дом в Замоскворечье; жена Автонома Ивановича зимою умерла. Но зато как обрадовалась Лизанька Иванова появлению в их доме милого ей Васеньки да еще в мундире драгунского поручика! Сколько было вопросов и радостных восклицаний, а Василий поведал Лизе свою сокровенную мечту: изучить артиллерийское дело до тонкостей, чтобы можно было сдать экзамен на чин капитана артиллерии. Лизанька ахнула от изумления — ведь таковой чин имел сам государь! Спросившись у отца, Лиза поехала тогда с Васей смотреть, как укрепляют Кремль. Много нового было кругом: вокруг Красной площади сосредоточились в изобилии торговые и общественные учреждения. Вот оно — у самого рва, за Никольскими воротами, — деревянное здание «Комедийной хоромины» — первого русского общедоступного театра! Вот тут, он знает, возле Спасского моста, где стоит здание книжной лавки Василия Киприанова, — первая русская публичная библиотека. Вон — Главная аптека, к ней пристроен трактир-клуб, или австерия — пей чай или пиво и читай на здоровье «Ведомости», первую русскую печатную газету. Рвы вокруг Кремля, осушенные еще при Алексее Михайловиче, вновь заполнились водою; расширялись бойницы в стене кремлевской и в стенах Китай-города. Повсюду видно было активное каменное строительство домов на месте прежних, деревянных; пепелища больших кремлевских пожаров еще не исчезли совершенно.

Вошли в библиотеку. Из свежих «Ведомостей» узнали о приезде государя в Киев 4 июля, о том, что войска русские также идут к Киеву под началом Огильви и Чамберса. Писали «Ведомости» и об ученом монахе из Киева Феофане Прокоповиче, постигавшем науки в Киево-Могилянской академии, а потом в Польше и в Риме. Феофан Прокопович сказал свою известную и гордую проповедь, приветствуя в Киеве приезд Петра. Тут же было напечатано пожалованье бомбардирскому капитану Петру Алексеевичу чина полковника, сделанное князем-кесарем Федором Юрьевичем Ромодановским.

Облик Лизаньки, столь ясно выглянувший из тумана прошлого, вновь теряется, и Василий Татищев вспоминает выступление полка Автонома Иванова из Москвы. Лиза прощалась с отцом и с ним, и в глазах ее стояла недетская уже грусть. Покинув Москву, шли длинными маршами с поспешением: полагали тогда, что Карл, король шведский, двинет войска на Украину. В Киеве все свободное время, которое давал ему добрый Автоном Иванович, употреблял Василий для знакомства с городом. Впрочем, то же было необходимо и по службе. Киев надо было укреплять. И его укрепляли. Строили рвы и насыпи возле Киево-Печерской лавры. Ставший в том году светлейшим князем, Александр Данилович Меншиков, о безумной отваге которого слагали легенды, самолично распоряжался укреплением города. Говорил, гарцуя на коне перед полками: «Не знаю, как его величеству государю понравится здешний город, а я в нем не обретаю никакой крепости, хотя ездил вокруг Киева, также около Печерского монастыря и все места осмотрел. Посему трудиться надобно не покладая рук».

Запомнилась еще бывшая тогда же в Киеве свадьба князя Меншикова с Дарьей Михайловной Арсеньевой, одной из трех сестер Арсеньевых, состоявших при сестре царя царевне Наталье Алексеевне. Вечером взлетели в небо потешные ракеты фейерверка, за что, сказывают, после царь пенял своему любимцу. Наутро Василий Татищев, как командир роты, получил только что утвержденный светлейшим князем «Артикул краткий» — наставление для обучения драгун военному ремеслу: как правильно организовать атаку, как вести себя на территории союзных России государств (за насилие, мародерство, поджоги — смертная казнь). «Артикул» провозглашал: «Кто к знамю присягал единожды, у оного и до смерти стоять должен»; «Оной, кто крепость без нужды сдаст, голову потеряет». В октябре вновь озарилось киевское небо ракетами: Меншиков одержал великую викторию над шведами под Калишем — 1800 шведов попало в плен, потери русских — 80 убитых и 320 раненых, в числе раненых — сам Меншиков, рубившийся в гуще боя…

И посреди каждодневных забот и трудов в полку выкраивает драгунский поручик Василий Татищев минуту свободы и торопится обозреть Софийский собор и Лавру, со стен которых глядит на него таинственно одиннадцатый век. Он тогда в Киеве переписал для себя древнерусский кодекс законов «Русская правда» Ярослава Мудрого и «Судебник царя Ивана Васильевича» и начал составлять к ним примечания. А какие знакомства сохранились в памяти от посещения Киево-Могилянской академии! Открытая за 22 года до воссоединения Украины с Россией, академия вобрала в себя лучшие черты слагавших ее двух старых киевских школ: братской школы Киево-Богоявленского братства и школы Киево-Печерской лавры, основанной в 1631 году киевским митрополитом Петром Могилой. В академии учились 12 лет, а преподавали в ней самые любимые Татищевым предметы: славянский, греческий, латинский и польский языки, грамматику, риторику, философию, арифметику, геометрию, астрономию, музыку, богословие. Правда, насчет последнего Василий всегда слыл вольнодумцем, но ведь сколько было иного, подлинного знания. Познавая Киев, в то же время живо интересуется он и случившимся осенью 1706 года наводнением в Петербурге, когда по улицам нового города плавали на лодках, а вода в покоях много дней стояла на 28 дюймов.

Часто уезжал из полка в Москву по приказным делам Автоном Иванов и почти всегда брал с собою Василия, ибо никто точнее и сноровистее не мог выполнить сложное поручение, чем молодой поручик. Вскоре получает он за службу и первое пожалованье: сельцо о восьми крепостных душах в четырех верстах от Ракова монастыря, близ городка Зубцова в Тверском краю, место болотистое, но не столь далеко расположенное от старых татищевских мест в Клинском и Дмитровском уездах. Один из восьми крестьян был под судом, и Татищев добивается в Поместном приказе его освобождения. «Вина» несчастного состояла в том, что желал он обучать грамоте сына. «И крестьян хочу видеть умными и грамотными», — скажет тогда в суде поручик Татищев.

В декабре Василий вновь скачет из Москвы в Киев, ведя с собою в полк 198 драгун, и 24 декабря в Киеве передает письмо от Автонома Иванова в руки царя, прибывшего в Киев вместе с царевичем Алексеем. В письме Иванов указывает имя начальника пополнения: «Отпущены сии драгуны с Татищевым…»

В новом году объявлено зарывать хлеб в ямы и прятать его в лесах, дабы неприятелю, коли пойдет на нас, ничего не досталось. Много раз теряли русские войска артиллерию из-за плохой маневренности. Теперь князь Меншиков предлагает создавать летучие отряды — корваланты, легко меняющие свое нахождение и возникающие то в тылу, то перед фронтом врага. Брюс подумывает то же сделать с артиллерией: пушки должны быстро перемещаться лошадьми. Брюса любят в армии. Огильви отставлен, но Брюс не Огильви. Хоть отец шотландец, но сам Брюс — русак, пскович. Не зря среди солдат ходит присловье: «Репнин — господин, Меншиков — из денщиков, а Брюс — рус». Татищев изучает конную артиллерию и в то же время получает от Петра Матвеевича Апраксина две латинские книги, переданные тому самим государем, — чтобы он, Татищев, немедля доставил сии книги для перевода в Москву старцам Лихудьевым. Обоих — старшего Иоанникия и младшего — Софрония — Василий Татищев хорошо знает по Славяно-греко-латинской академии, они, греки, ввели курс латинского языка в академии и первыми стали преподавать пиитику…

Раздумья Татищева прерывает стук в дверь. Эльза Михайловна зовет ужинать. У стола хлопочет уже дочь рыбака Вильма, светловолосая, с тонкими чертами розового личика, голубоглазая. Василий кличет своего человека, и вместе с Александром они садятся за стол. На столе дымится аппетитный кугель — запеченный ржаной хлеб с мясом. Напротив усаживается хозяин дома рыбак Ионас Каушакис, рядом с ним, не поднимая глаз, — Вильма, Эльза Михайловна присаживается у краешка стола.

— Как долго еще будет у нас господин поручик? — спрашивает она.

— Как знать, служба лучше знает, — отвечает Татищев, похрустывая румяной корочкой кугеля. — Может статься, завтра уеду, но быть может и так, что прогостим еще дня три.

— Завтра? — не сдерживает вопроса Вильма и сразу краснеет до слез.

— Ежели Вильма попросит господина поручика, то и погодить можно с отъездом, — вставляет лукаво Васильев.

— Война, — сумрачно говорит Ионас Каушакис, — она все определяет теперь.

Ужин окончен, Васильев идет помочь по хозяйству, а Татищев возвращается в свою комнату. Легкий стук в окно заставляет его выглянуть, а затем и выйти во двор. В полумраке перед ним возникает хрупкая фигурка Вильмы. «Возьми», — протягивает она ему атласный вышитый стеклярусом кисет и вдруг, припав к груди на миг, целует в губы и, вскрикнув, убегает. Василий стоит недвижимо еще несколько минут, но кругом тихо, только Вильня журчит под обрывом да тяжко падают яблоки в саду…

Утром от князя Репнина прискакал посыльный. Татищев быстро оделся, велел Александру готовиться в путь, а сам верхом отправился в город. Проехал мимо строгих зданий Виленского университета и оказался на небольшой улице Бокшто, по-русски Башенной. Здесь встретился ему знакомый поручик с сотней драгун, поздоровался, бросил негромко: «Государя ждем…» Небольшая православная церковь с колокольней стояла на взгорье. В стены ее, окрашенные желтою краскою, были глубоко врезаны изображения креста. Богатая карета с вензелем польского короля Августа подъехала, необычайно высокий человек в простом мундире выскочил из нее, бросился открывать лакированную дверцу с другой стороны. «Государь», — пронеслось среди солдат. На землю сошла роскошно убранная дама, высокую ее прическу украшала маленькая золотая корона. Поручик шепнул спешившемуся Василию, что это королева польская и курфюрстша саксонская. Петр галантно подал ей руку и пошел на паперть. Следом шли вышедшие из кареты двое странных юношей в немецком платье. Один был совсем мальчик, не более десяти лет отроду, примечательный тем, что был темен лицом, словно арапчонок. Другой был постарше, годов шестнадцати, с лицом и станом горского черкеса, коих полк стоял в Киеве. Поручик, поблескивая маленькими глазками, вполголоса спешил объяснить Татищеву:

— Тот, который из арапов, — любимый камердинер государев, другого не ведаю. Сказывают, государь с королевою крестить их ныне будут.

Подъехали еще кареты и верховые. Татищев узнал нескольких полковников и князя Аникиту Ивановича Репнина, коему намедни сдал двадцать мортир в конных упряжках. Все пошли в церковь за Петром, который ждал, оборотись лицом, на паперти. Вдруг зоркие глаза царя заметили Василия Татищева. «Татищев! А ну иди сюда поближе, чего прячешься!» Василий подал повод остолбеневшему поручику, твердым военным шагом подошел к царю: «Автонома Ивановича Иванова драгунского полка поручик…» — начал было рапортовать, но царь хлопнул по плечу, оборвал: «Знаю, браг, знаю, писал ко мне Иванов. Освоил конную артиллерию?» — «Так точно, господин полковник!» Петр заулыбался нервно, глянул пристально в глаза: «Молодец, что дело свое знаешь! А теперь пойдем-ка с нами, господин поручик. У меня тут свое дело есть».

Внутри церковь была тоже небольшая, ярко горели лампады и свечи, со стен и сводов глядели евангельские лики святых. От царских врат сошел священник в новом стихаре, осенил крестным знамением царя. «Вот, отче, славные люди Отечества: секретарь мой Ибрагим да князь кабардинский, коего отправляю ныне в иные земли на ученье. Верши обряд крещенья, а я сам крестным отцом им буду, — говорил Петр, и слова его гулко отдавались под старыми сводами храма. — Купель-то уж будет тесновата, да не беда».

Священник опасливо глянул на темное лицо Ибрагима, на плотные завитки волос, покрывавшие мелкими колечками красивую голову.

— Русскую речь ведаешь, отрок, молитвы знаешь?

Мальчик вдруг улыбнулся, сверкнув белыми зубами, выразительные глаза его загорелись умом:

— Ведаю речь русскую и молитвы знаю.

— Прочти, чадо, «Отче наш».

— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие твое, да будет воля твоя…

— Перекрестись.

Ибрагим крестится.

— Как зовут тебя? Откуда родом?

— Ибрагим. Родом из Лагона, что в Африке.

— Нет такого имени в святцах, государь, — обращается священник к царю.

— Ин не беда, что нет. Петром хотел его назвать, не дается ему это имя, плачет. Ибрагим, стало быть, по-русски Абрам, подойдет? Будешь, Ибрагим, Абрамом Петровичем Петровым. Как, неплохо?

— Неплохо, государь, — вновь улыбка освещает лицо мальчика.

— Крещается раб божий Авраамий, — нараспев произносит священник и проводит благоуханным миром на лбу мальчика крестик, окропляя его святой водою из серебряной купели.

— Славно, Абрам Петров, — отрывисто говорит царь и поворачивает Ибрагима за плечи к королеве. — А вот и крестная мать твоя. Служи во всю жизнь свою верно России, черный мой секретарь!

К священнику шагнул юноша-кабардинец. Обряд повторяется.

— Имя?

— Князь Девлет-Кизден-Мурза.

Царь смеется, глядя на поникшего священника. Не сдерживают улыбок и остальные. Лишь королева серьезно оглядывает князя, поднеся к глазам стеклышко в серебряной оправе.

— Пиши его Александром, ибо нет у магометан лучше и храбрее воинов, нежели кабардинцы. Александром Петровичем. А фамилию дадим ему Черкасский, только дабы различить с князьями Черкасскими и памятуя, что крестная мать у него — польская королева, назовем еще Бековичем. Князь Александр Петрович Бекович-Черкасский[21] служи верно России!

— Крещается раб божий Александр…

Царь подал руку королеве, вышел из церкви, которую окружил народ. У кареты еще раз оглянулся, махнул рукой: «Господин поручик Татищев!» Василий — треуголку на голову, бегом. Петр вынул из-за обшлага мундира письмо: «Автоному Иванову передашь». Карета застучала колесами по булыжнику, драгуны двинулись следом, и скоро один Василий Татищев стоял возле ограды церковной. Верный Кубик подошел, тронул мягкими губами за плечо, тихонько заржал. А поручик все глядел вслед исчезнувшей за углом карете.

Перед отъездом из Вильны в тетрадку заветную вписал он еще одно слово: «Кабарда — область горских черкес по Тереку вверх и впадающих во оную рекам в горах Кавказских. Прежде тут обитали разных званей сарматы, смешанные со словяны, особливо угры, овари, комани и протчия. Птоломей и другие древние множество разных имян народных кладут, междо оными много греческих и словенских, а более сарматских. Оные когда и чрез кого закон христианский приняли, неизвестно, но пред двумя сты леты в магометанство превращены, однако ж оставшиеся каменные церкви и книги греческие хранят, яко святое, и никого не допущают. Они хотя огненное нехудо ружье имеют, но князи, кроме сабли и лука, употреблять за стыд почитают. В земли сей находится неколико немалых каменных городов в развалинах, особливо на реке Малке великое здание и еще несколько церквей христианских и идолопоклоннических видимо. Турки, а особливо крымские ханы, хотя многократно покушались их под власть привести, не токмо ничего не успели, но и с великим уроном возвращались. Однако и они в 1557 году под протекцию русскую поддались добровольно. И мало письму умеющих междо ими. Язык их хотя татарской, однако великую разницу имеет, и для тежелаго их изглашения едва кто может их языка прямо говорить научиться».

Всю зиму Татищев Василий провел в Москве в помощниках у бомбардирского капитана Корчмина, присланного царем для укрепления московского Кремля. Возводили новые бастионы, сближая стены Кремля со стенами Китай-города, расширяли бойницы кремлевских башен, поднимали к бойницам новые пушки. Приезжал из Киева, из полка брат Иван, передавал порученья Автонома Иванова для Поместного приказа. В последний раз виделись уж перед самой весной, когда проезжал Иван Москву по дороге в Полоцк, где должен был обучать пополнение. Дом Ивановых опустел: Лиза уехала к отцу в Киев, в письмах к Татищеву звучит и ее привет.

Весной — новое порученье. Вспомнила о своем юном стольнике царева невестка, царица Прасковья Федоровна. Звал ее настойчиво царь Петр посмотреть на новые города российские. Пришлось покинуть на время насиженные измайловские терема, собраться в путь. Хоть и уверял государь в письмах, что дорога безопасна, не хотел отвлекать солдат от ратных дел (каждый на счету!), царица рассудила иначе. Охранную команду из двадцати драгун поручили Василию Татищеву. Одно в этой царской затее радовало: поглядеть доведется на Санкт-Петербург. Без особой охоты простился Татищев с Корчминым, с московской библиотекой, где просиживал вечерами, 24 марта 1708 года отправились. Впереди — десять драгун, за ними — царский поезд из четырех карет и повозки со снедью, за поездом — Василий Татищев тоже с десятком драгун. В каретах ехали сама Прасковья Федоровна, дочери ее царевны Анна и Прасковья и сестры царя Петра Алексеевича царевны Наталия, Мария и Феодосия. Царевна Екатерина Ивановна, старшая из дочерей царицы, занемогла, осталась в Измайлове.

Если в детстве Василий не замечал окружения царской невестки, то теперь он негодовал, видя всех этих набожных уродов, юродов, ханжей и шалунов. Особенно отвратителен был ему сумасбродный подьячий Тимофей Архипович, которого при дворе Прасковьи Федоровны за святого и пророка почитали. Как ни была рада царица увидать сынка Никиты Алексеевича возмужавшим и разумным, однако нахмурилась, когда Василий наотрез отказался целовать руку Тимофея Архиповича, сказавши громко, что-де он, Татищев, не суеверен и более науку ценить привык, нежели бред юродивого. Зато царевны, пятнадцатилетняя Анна[22] и четырнадцатилетняя Прасковья, захлопали в ладоши и закричали, что они теперь Васю от себя не отпустят.

28 марта поутру достигли они благополучно берегов Ладоги. Озеро, подобно безбрежной равнине, искрилось иссиня-белым снегом. Река Нева, выходившая из Ладоги, показалась Василию необычайно широка. Хоть и была она еще подо льдом, но отличалась от озерной глади тем, что лед большими зеленоватыми проталинами выступил из-под снега, и посередине реки шла санная колея, по ней тянулись обозы из Архангельска в Петербург. Над озером высились черные стены Шлиссельбурга; в деревянной церковке, в посаде, ударили к заутрене. Шлиссельбургский комендант встретил Василия в воротах, пригласил царскую семью в свой дом, но те в шубейках цветных и в пуховых шалях вовсе не замерзли, и порешили ждать царя тут же, на берегу, затеяв игру в снежки. Знали, что Петр выехал им навстречу. Василий послал одного из своих солдат по Неве проведать о приближении царя.

Вдруг сквозь обозные скрипы звучно затрубил рожок, и все увидели вдалеке двойной красный парус, быстро приближающийся к Шлиссельбургу. Прикрывая лицо от довольно свежего ветра, Василий не мог понять, откуда взялся этот парус на скованной льдом реке. Вот уж и совсем близко стало видно: на большой, из досок сколоченной платформе стоит высокий человек в меховом треухе и в громадных ботфортах, упираясь в палубу, ловко перебирает парусные канаты и со сказочной быстротой несется навстречу царскому поезду. Лицо знакомо, но неужто он один, без спутников, в столь дальний путь?1

— Петенька! — кричат царевны хором и бегут к брату. Три железных острия, со звоном взрезав кромку льда, останавливаются. Драгуны замирают в седлах. Царь целует родственников. Потом, оживленный, сбрасывает треух, трет снегом смугло-румяное лицо.

— Славно, Татищев, что привез ко мне ты государыню и царевен. Что уставился на мой корабль? Аль не нравится? А ведь сам я его срубил и снарядил. Именуется по-голландски буер. А ты, комендант, веди-ка гостей да попотчуй кофеем. — Царь ловко вбивает молотом в плотный снег заостренный кол, набрасывает на него канат, опускает паруса.

Драгуны, спешившись, идут вслед за царской семьей в городские ворота. С ними и Татищев ведет в поводу своего Кубика. Рядом — Васильев, постоянный спутник, не сводящий удивленных и немного испуганных глаз с высоченной фигуры царя. С изумлением слышит Татищев Петров рассказ гостьям о том, что и часу не прошло, как покинул он Петербург. «Больше семидесяти верст, если по Неве, и всего за один час. Казаки, небось, отстали намного», — размышляет Василий, ведя коня по шлиссельбургской улице. В самом деле, только три часа спустя появились в городе алые казачьи шапки-трухменки и зеленые мундиры преображенцев. Со стен Шлиссельбурга палили и палили пушки…

На буер поставили теплый шатер для царевен. Уговорил-таки государь осторожных родственниц своих прокатиться под парусом. Прасковья Федоровна все расспрашивала Татищева про Псков, куда собиралась заглянуть. Особливо памятна была ей поездка в Михайловскую губу, которую она отдала уже старшей дочери своей царевне Екатерине. Василий поведал о смерти батюшки, о том, что Федор Алексеевич, дядя его, воюет в Новгородском полку, потом был в Переславле Рязанском воеводою, ныне же ушел в Донской поход на Воронеж, а оттуда — в Черкасск с полком гвардии майора князя Василия Владимировича Долгорукого.

— Это где бунт учинил Кондрашка Булавин? — спрашивала Прасковья Федоровна, сидя в кресле у камина комендантского дома, покуда царь Петр обходил город. — Сказывают, больно мягок Федор, дядя твой. А ведь Булавин-то атамана Максимова казнил и сам срубил голову брату князь-Василия князю Юрье Владимировичу Долгорукому.

— Казаки донские поднялись за древнюю волю свою, а Кондратия Булавина атаманом выбрали на кругу казачьем. — Василий помнит дядюшкино письмо, полученное в Москве. — Да и государь не велит казнить бунтовщиков, понеже люди ему зело нужны.

— Этак, пожалуй, ты и сам, Татищев, взбунтуешь солдат. — Прасковья Федоровна, все еще миловидная, невзирая на свои сорок четыре года, тряхнула черными, подкрашенными кудрями.

Петр увез царицу и царевен в тот же день в Петербург, а Татищева оставил на два дня в Шлиссельбурге для укрепления тамошней артиллерии, коей остался недоволен, повелев быть у него не позднее третьего дня. 31 марта 1708 года Василий Татищев по невскому льду приехал впервые в Петербург.

«Сие место истинно, как изрядный младенец, что день преимуществует», — говаривал Петр о своем городе на Неве. Татищев оглядел все в один день, дивясь преображенью плоской болотистой равнины в невской дельте. Уже высилось славное адмиралтейство, где стучали топоры и гремели якорные цепи спускаемых на воду судов, крепость на Заячьем острове отражала в широких полыньях свои бастионы и укрепилась еще могучим кронверком, подзорный дворец, аптека, дома кофейный, трактирный и два питейных (австерии) — все они, так же как и десятки других домов, были покуда брусчатые, мазанковые, однако спланированные по такому строгому регламенту, с регулярностью и тщанием, что являли собою совершенный вид европейского города. На месте будущих улиц целые просеки прорублены были в лесу. Работа стихала лишь на несколько ночных часов и вновь поутру закипала с небывалой силой. Побывал Татищев в Кроншлоте и на Котлине-острове, где также кипела работа, где вместе с тем царь праздновал приезд гостей, руководя боевыми вылазками полковников своих Толбухина и Островского, сражавшихся с врагом совсем рядом.

Вторя пушечной пальбе, взломала лед Нева и понесла льдины в залив. Татищев стоял в доме Петра, выстроенном вблизи деревянного собора Петра — и Павла, слушал повеления царя и взглядывал поминутно в распахнутое навстречу весеннему ветру окошко, любуясь ширью Невы. Лунные стекла в свинцовых переплетах искрились на солнце. Пахли сосной полы небольшого кабинета Петра, стены и потолок обиты были корабельною парусиною, на столе лежали географические карты, табакерка и длинная самшитовая трубка, тускло поблескивал медный подсвечник. В углу — походная деревянная трость царя, обтянутая змеиной кожей, на лавке — синий плащ-епанча удивительного самодержца, знавшего четырнадцать ремесел и требовавшего того же от своих подданных.

Расторопностью поручика Татищева царь остался доволен, велел выплатить ему жалованье за два года и тут же дал множество поручений. Василий занимался артиллерийской оснасткой кораблей в адмиралтействе, был при отливке пушек в Пушкарской слободе, следил за правильным приготовлением «зелья» — пороха в слободе Зелейной. В Летнем саду, в царской токарне, налаживал с иноземцем-механиком токарно-копировальный станок царя. Тут же следил за регулярной посадкой деревьев и кустов, среди которых торжественно красовались на солнце уже около тридцати беломраморных статуй, все венецианской работы. Наступили теплые дни, и в Летнем саду заблагоухали измайловские нарциссы и гиацинты, астраханские лилии, кабардинские розы и тюльпаны. Много новых деревьев привезли из Гамбурга, а в один из дней поручик сопровождал царя на дальний остров за речкой Смоленной, где его величество сам посадил дуб и велел беречь сие дерево как символ вечности его города.

Зазеленели первые листы на липах в Летнем саду, как двинулся по Неве новый ледоход. Белые-белые льдины-лебеди с Ладоги к морю проплывали под черными фортами белее невест. И было весело стоять на зеленотравном берегу, глядеть на реку, с которой веяло холодом, и слушать, как стучит и клокочет этот город, подобный огромному сердцу новой России. Наконец прошел и этот, второй ледоход, и голубое небо отразилось в бескрайней водной шири самой Невы и множества ее рукавов и протоков, всего этого прохладного и вольного пространства, коему некогда новгородцы дали небесное имя — Нево. И вновь пришедшие сюда русские люди, изнуряемые лихорадкой и цингой, измученные голодом и усталостью, пили сладкую невскую воду, дышали необъятной ширью и верили в славное будущее этих мест, не могли не верить, иначе недостало бы человеческих сил для их немыслимого труда.

В Петербурге был еще и мозг России. Это Василий Татищев понял в том 1708 году, когда с отдохнувшей армией своей Карл XII вторгся наконец в раздражавшую его Россию, поставив перед тем на колени Польшу. Петр помнил первую Нарву и, несмотря на свои последние победы, был серьезен. Карл всего с шестьюстами солдатами атаковал и взял Гродно. Карл двинулся было на Смоленск и Москву, но дорога была страшной и опустошенной, к тому ж преграждаемой русскими отрядами. Король призвал рижского губернатора Левенгаупта с войском и продовольственными и боевыми припасами идти к нему на соединение. Полагали, что Карл дождется Левенгаупта у Могилева, но король двинулся на Украину, где ждал изменник-гетман Мазепа. Петр, узнав про это движение шведов, поехал из Петербурга с гостями своими в Копорье, Ямбург и Нарву, показал царице и царевнам эти города и отправился в Москву. В царском поезде был и Василий Татищев.

В Нарве Василий забежал в знакомый дом, где жил его старый учитель. Огорчился, не застав его: Марта объяснила, что брат ее уехал с утра в попутном солдатском ботике искать на берегах Нарвы диковинные каменья. Мигом вспомнилось детство, Псковщина и Подмосковье; Василий написал несколько добрых строк для учителя, благодарил его за все и обещался скоро снова приехать. Заехал он к комиссару Рунову, который заведовал почтой в Нарве, отослал брату Никифору в Боредки деньги, что получил в Петербурге. Своих поместий у братьев Татищевых так покуда и не было. Хотели было разделить батюшкино наследство, подали и челобитную в Поместный приказ 10 февраля 1707 года, но мачеха не пожелала уступить ничего, хоть и была бездетна. Растолковали им в приказе, что прок от челобитной может быть лишь тогда, когда мачеха их вторично выйдет замуж.

Из Нарвы — на Москву, из Москвы — в Киев. Снова в полк Автонома Иванова, снова каждодневные ученья. На Украину стягивались лучшие полки: сюда шел с армией шведский король; что ни день маневрируя, кружа по белорусским землям, сбивал с толку русских командиров.

В августе узнал Василий о находке будто бы костей диковинного зверя в устье Десны, где строились редуты. Спросившись в полку, поехал туда с Васильевым. Внимательно разглядел все, что раскопали землекопы, убедился, что не кости это, а корни громадного дерева, собрался уезжать, как вдруг один из землекопов подошел к нему и поклонился. Был он строен и высок, зарос бородою, и все же Татищев узнал его. Узнал и несказанно удивился:

— Иван Емельянов, откуда ты тут?

Иван покосился на Васильева:

— Прослышал, что поручик Татищев Василий приедет, глянул: сразу признал, — с батюшкой схож ты, господин поручик.

— Иван, о тебе же с Азовских походов вестей нет. Жена твоя Марья все спрашивает меня, уже двенадцать лет…

— Жива, значит, Марья… Эх, барин, долго рассказывать…

— Так расскажи коротко. Ведь псковичи-земляки в Боредках тебя давно похоронили. Тебя и Егора Костентинова.

— Егор и вправду помер, а я вот, как видишь, живой покуда. В плену мы были у турок, боле десяти лет. Взяли нас тогда в степи под Азовом обоих при пушке без памяти. Трижды бегали от них, три раза и ловили нас в горах крымских. В четвертый раз казаки выручили, лечили под Черкасском. Земля там богатая, казаки — народ хороший. Думали мы с Егором дома там поставить да своих привезть. Никита Алексеевич, что говорить, добрый человек, а все на волюшке-то лучше. А тут нагрянул беглых людишек ловить да казнить князь Долгоруков. Дон и поднялся. Мы с Егором в войске Кондратия Афанасьевича Булавина были. Погиб атаман, предали его. Нас в цепи, это уже не тот Долгоруков, а братец его. Да поутру на виселицу назначили. Только ночью, луна над степью стояла, пришли к нам царевы солдаты и кто, ты думаешь, с ними? Дядюшка твой, Федор Алексеевич, спасай его бог. Выкликает меня и Егора, выходите, говорит. Вышли мы из анбара, где заперты были, он велел цепи-то с нас сбить, бегите, говорит, мужички. Егор и скажи ему: мы-де рады бы бежать, да товарищей своих не кинем тут, а нас эвон в анбаре-то, почитай, человек тридцать было. Поглядел он, видит, все народ простой, русские мужики, и тех тоже ослобонил. Все и кинулись кто куда, врассыпную. Мы с Егором под Киев лесочками да балками вышли…

— А где Егор?

— Егор помер, три недели уж, как я схоронил его. Болел он, кровь горлом шла.

— Иван, не дело тебе тут оставаться, ведь сыщут. И домой идти тоже нельзя. Батюшки уж нет на свете. Выдадут там тебя. Иди-ка ты, брат, ко мне в роту. А я Автоному Ивановичу объясню, что ты мой мужик, и будешь у нас в полку солдатом-драгуном, как вон Васильев. А побьем шведа, война кончится, домой поедем, Марью и детей увидишь, я тебя сберегу. Васильева не бойся: не выдаст.

Ивана Емельянова взяли в полк без затруднений, в числе пришедших новиков, как дворового человека Василия Татищева. Не раз этой зимой слушал Василий рассказы Ивана Емельянова о булавинском восстании, о том, как увел от преследователей казаков булавинец Игнат Некрасов на Дунай, потом в Турцию, и знамя, сказывают, сберег, не досталось оно Долгорукову[23].

Зима случилась такая лютая для Украины, какой не помнили в этом краю и самые древние старики. «Господь за Россию, — говорили в полках. — Померзнет швед, поделом ворогу».

Василий Татищев много писал писем: в Нарву Орндорфу, в Петербург — Ульяну Синявину, с которым познакомился в бытность свою в городе Петра. Синявин возглавлял специально учрежденную Канцелярию от строений, что строила в Петербурге образцовые дома с выведением главного фасада обязательно на улицу. Писал и брату Никифору, и брату Ивану. Письма ходили подолгу, но отважные русские почтари одолевали расстояния и опасности, и всегда приходил в Киев долгожданный ответ.

Об образовании в России губерний и о назначении губернаторов узнал Татищев от Феофана Прокоповича, с которым был дружен. Феофан замечательно говорил свои проповеди, а Василий умел уже отделять зерно от плевел и, отметая религию, впитывал с наслаждением науку. Приглашал Прокопович в свободный час молодого поручика и в классы Киево-Могилянской академии. Василий не стеснялся сесть на одну скамью со спудеями — учениками младших классов, с дидаскалами — учениками средних классов и, наконец, со старшеклассниками — студентами, коим лекции читали профессора. Все почти он уже знал, но здесь приводил свои знания в систему. Записал он и запомнил и новое деленье России на губернии: Ингерманландскую (после — Петербургскую), Московскую, Архангелогородскую, Смоленскую, Киевскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую.

Внимательно следил Татищев за театром военных действий. А нечаянных новостей было во множестве. Изменил и перешел на сторону Карла старый гетман Малороссии Иван Мазепа. Блистательные победы, связанные с именем Александра Меншикова, пересказывались из уст в уста: двухчасовой бой у села Доброе 30 августа 1708 года, битва при Лесной 28 сентября, где Меншиков кроме драгун посадил на коней и пехотинцев, и, наконец, разгром укрепленного Мазепою города Батурина 2 ноября. Укрепленные места, где Мазепа собрал провиант для шведов, попали в руки русских. Все деловые письма Петр повелел писать цифирью, дабы неприятель, заполучив оные, ничего не мог разобрать. В декабре 1708 года морозы на Украйне сделались столь жестоки, что и птицы мерзли в воздухе. Около 100 русских солдат отморозили себе руки и ноги, но Карл, простояв в степи двое суток, потерял до четырех тысяч человек. В Сумы вошли Ингерманландский и Астраханский полки. Тут Петр праздновал новый, 1709 год. Все ждали генерального сраженья, ибо Карл был совершенно отрезан от Польши нашими войсками. Двинулся было к нему на соединение посаженный им в Польше королем Станислав Лещинский, но из Киева вышли навстречу Лещинскому князь Дмитрий Михайлович Голицын и генерал Гулиц с 5800 пехоты и 3600 драгун и отбросили польско-литовские войска.

Однако русский царь повелел изнурять шведские войска и избегать покуда генерального сражения. Весной, по наущению Мазепы, Карл осадил Полтаву. Ее взятие означало пополнение армии продовольствием и оружием, восстанавливало сообщение с Польшей и татарами и открывало путь на Москву. В Полтаве стояло пять батальонов при полковнике Алексее Степановиче Келине, введенных туда повелением Петра еще зимою.

В июне, 8-го числа, драгунский полк, в котором служил поручик Татищев, получил приказ выступить из Киева к Полтаве. 250 верст прошли в два перехода, остановившись лишь в Лубнах. 10 июня 1709 года, обойдя осажденный город с юга, Василий Татищев с седла своего коня увидел Полтаву.

Небольшой городок стоял на холме, укрепленный насыпями и валами. Отсюда, с противоположного низменного берега реки, где находился Татищев и стояли русские войска, хорошо видны были два взгорья по обе стороны Полтавы; на одном высился живописный монастырь. Под каждым из этих холмов шведы возвели укрепление из корзин, насыпанных землею; с монастырских стен постоянно доносились тяжелые удары — это неприятель бил по городу крупными пушечными ядрами. Татищеву показалось невероятным, что этот городок, окруженный многотысячной армией шведского короля, вот уже почти три месяца отражает атаки и будоражит тылы шведской армии. Драгунский полк Татищева стал в передовой линии на левом берегу реки, напротив шведского лагеря. Здесь, у моста, еще прежде был сделан редут.

…Ночью зажглись над головой звезды. Татищев, завернувшись в епанчу, прилег на охапке принесенной Васильевым соломы. Глаза привычно узнавали созвездия, планеты. В нашем и в шведском лагерях горели костры, и можно было угадать по ним, что войска растянулись на целую версту. В передовом редуте огней не жгли, лишь тихо переговаривались солдаты. Ветерок с реки доносил слова.

— Под Гадячем-городом так же заночевали в поле. Мороз — страсть какой, снег. Поутру еле глаза разлепил, вмерз в снег-то, встать не могу. Гляжу, рядом подымается из сугроба большой такой, страшенный человек, отряхнул с себя снег и ну пинать, будить, значит, всех, а сам смеется. Пригляделся: батюшки, сам царь это…

— Седьмого мая крепко шведа объегорили: баталию затеяли, погнали его до Опошни, сам король ихний вышел, ан Меншиков-то и отступил. А тем временем бригадир Головин в Полтаву девятьсот человек наших привел, свинец и порох доставил полковнику Келину.

— Сказывают, Головин-то женатый на сестре Меншикова…

— А как задал он шведу перцу, — вылазку сделал из Полтавы и гнал до самой до реки. Да только лошадь под ним убили.

— А наш-то подполковник Юрлов, что в плену сидел в Старом Санжарове, слыхали, что учинил? Послал к царю Петру свово, то есть пленного солдата, потихоньку. Тот, мол, так и так: шведов при пленных мало. Петр солдатика-то назад послал, скажи, говорит, подполковнику, что я на выручку ему генерала Гейншина с драгунами посылаю. Юрлов тогда всех наших и взбунтовал: разбили они колодки свои и теми колодками стражников перебили, а тут Гейншин и город взял. Сказывают, Петр за это Юрлова, стало быть, в полковники тут же…

16 июня с воинского совета пришел полковой командир[24] и объявил своим офицерам, что Полтаву надобно освобождать, ибо Келин бросает в наш лагерь пустые ядра с письмами: нет у осажденных более пороху и свинца. Писал, что раскрыли они уже двадцать минных подкопов под стены города со стороны шведов, что защитники Полтавы смелыми вылазками своими зажгли шведские укрепления. Пробовали делать апроши, постепенно приближаясь к Полтаве, но шведы построили поперечную линию; мешали также болота. Теперь Петр решил, что без генерального сражения не обойтись. Надо было форсировать реку и дать это сражение.

19 июня полк начал отход с позиций напротив Полтавы. Татищев вел свою роту вверх по реке несколько верст до того места, где был наведен мост для переправы. Двадцатого переправились, остановились за четверть версты от шведского лагеря, ночью сделали ретраншемент. Полтава была в пяти верстах на юг. Татищев в составе русской кавалерии оказался на правом фланге; перед их бригадой, он знал, стоял генерал Левенгаупт, знакомый ему по боям в Курляндии. 22 июня объявили: по договоренности между фельдмаршалами Борисом Петровичем Шереметевым и Реншильдом генеральное сраженье начинать 29-го.

Всю ночь лязгали лопаты: было сделано по повелению царя перед кавалерией 10 редутов, в них поставлены пушки и батальоны, порученные бригадиру Айгустову.

Прошел слух, что король Карл, делавший рекогносцировку, ранен пулею в ногу, а потому командовать шведской армией повелено Реншильду.

26-го на левый фланг бригады, в которой стоял со своей ротой Татищев, пришел полк новобранцев. Василий поехал туда, надеясь увидеть брата Ивана. Полк был одет в серые мундиры и закреплял позицию. Один поручик сказал Татищеву, что Иван идет в составе другого полка, который прибудет к 29-му. Василий возвратился в свою роту. А через час на левом фланге послышались крики, ругань, грянуло несколько выстрелов. Татищев вскочил в седло, помчался на выстрелы с саблею в руке. «Шведы, шведы», — кричали бывшие тут его солдаты. В самом деле, шведские синие мундиры мелькали в роще. Татищев скомандовал своей роте приготовиться к атаке, но тут перед ним вырос знакомый уже поручик, приведший новобранцев. «Стой, стой! — кричал он. — Не стрелять!» На поручике был тоже синий мундир, но, как разобрал теперь Василий, — мундир Новгородского полка, одного из самых боевых. Все разъяснилось: рота Татищева едва не атаковала своих. Утром перебежал к шведам унтер-офицер Семеновского полка, из немчичей, хорошо знавший нашу линию обороны. Немедленно доложили о том государю. И Петр повелел тотчас выстроить напротив друг друга слабый полк новобранцев в серых мундирах и Новгородский полк, так, чтобы всякий стал против похожего на него по стати. Затем все обменялись мундирами. Одетые в мундиры новобранцы оказались теперь обстрелянные во многих сраженьях солдаты Новгородского полка.

Василий решил утром 27 июня опять наведаться к соседям, узнать, не подошел ли с полком его брат Иван. Но все решилось иначе. Ввечеру объехал он свою роту, проверил снаряжение. У каждого драгуна был драгунский пистоль с тридцатью патронами к нему, шпага и палаш, было несколько пикинерных копий и длинноствольных ружей со ста патронами к каждому; к седлам приторочены драгунские мортирки. Стемнело поздно. После полуночи Василий задремал, но заржал Кубик, и он проснулся. Было еще темно, в разрывы облаков проглядывали звезды. Полная луна освещала высь. Василий вынул часы, отцов подарок, пригляделся: было без пяти минут два часа ночи. Прилег снова, но безотчетная тревога заставила открыть глаза. Вдруг небо озарилось, и близкий пушечный грохот потряс землю. «Драгуны, в седло!» — это был крик полкового командира. Множество вспышек и гром тысяч выстрелов — это Татищев увидел и услышал, уже сидя в седле. Казалось, вся шведская армия двинулась против них. Шведы пробивались сквозь редуты, чтобы атаковать нашу конницу, и пушки русские били непрестанно. Услышав команду, Татищев повторил ее и бросился с палашом в руке к редутам, увлекая за собою свою роту. Через мгновенье они сшиблись с чужими всадниками. При вспышках выстрелов отбиваясь от ударов сабель, Василий налетел на насыпь. Отсюда в полумраке раннего рассвета было видно, как эскадроны шведской конницы, оторванные от пехоты нашими пушками, поспешно уходят в лес. Рота его сбила с коней целый эскадрон, и подскакавший Иван Емельянов передал Татищеву два штандарта и знамя. Сбитые с коней уцелевшие шведы поспешно отходили. На редутах кипела схватка. Пушки били, почти не переставая.

«Рен ранен!» — крикнул Татищеву полковой командир. Рен командовал всей нашей конницей. Но тут поблизости Татищев увидел знакомого генерала на красивом белом коне, ясно выделявшемся в сумерках, узнал: Боур! Вместо Рена назначен Боур! «Отходить кавалерии, отходить!» — командовал Родион Христианович, и Татищев, недоумевая, зачем надобно отходить, приказал то же. Отбиваясь от свежей шведской конницы, стали отступать сквозь редуты. «Гору оставлять с фланга, не идти под гору!» — это вновь Боур. Едва отошли от редутов, как ударили фланговые пушки по наступавшим эскадронам шведским. Потеряв множество убитыми, шведы отступили.

Уже совсем рассвело. Наша конница выстраивалась в боевую линию. Васильев, оказавшийся рядом, протянул Татищеву котелочек с водой. Василий пил и оглядывал поле, перед ним лежащее: битва вспыхивала в разных его местах с новою силою. Мимо него проскакал галопом к пушкам генерал-поручик Яков Вилимович Брюс, за ним несколько офицеров. А справа, обтекая редуты, понеслась лавина конных петровских калмыков. Со страшной силой обрушились они на левый фланг шведов. Бешеный слитный крик долетал оттуда и лязг сабель.

В восемь часов утра бой затих. Полки перестраивались. Василий, стоя со своей ротой на прежнем месте, чувствовал, что главное сражение еще впереди. Отсюда, с возвышения, видно было, что русская армия стоит теперь в две линии; Татищев был в передовой, на фланге. В центре — пехотные полки Шереметева, на другом фланге — снова конница. Пыль заклубилась перед фронтом русских войск. И Василий увидел царя. Узнал в других всадниках Боура, Репнина, Меншикова, Брюса. Петр остановил коня перед фронтом саженях в тридцати от того места, где стоял Василий, но слова, произнесенные звучным голосом, долетали до слуха: «Трехтысячный отряд шведов разбит нами. Генерал Шлиппенбах сдался. Розен отступил… Не за Петра сражаетесь, российские воины, но за Отечество, Петру врученное! За Отечество наше!..»

«За Отечество!» — прозвучало внутри Василия Татищева.

Сошлись с врагом пехотные рати Шереметева. Конница обтекала место боя с флангов. Татищев видел, как на левом фланге «новобранцы» в серых мундирах приняли на себя страшный удар отборных полков. В рукопашной первый батальон новгородцев начал отходить. И тогда вновь возник перед глазами Татищева высокий всадник в мундире полковника Преображенского полка. Желтые кожаные краги, черный плащ, шляпа. И горящие гневом глаза Петра. За свистом ядер и пуль Татищев не слышал команду Петра, но понял, что царь сам повел в атаку второй батальон новгородцев. И ринулся со своими драгунами следом. Не выпуская ни на секунду из поля зрения высокого всадника, круша палашом направо и налево под тысячеголосое «ура», с радостью заметил, что приблизился к самому Петру. Справа шведский рейтар в распахнутом синем мундире попытался пикой достать Петра. Василий выстрелил из пистолета в упор, вновь перехватил палаш, схватился вплотную с другим, сбил с коня. Сильно толкнуло в правое плечо, боль пронзила руку до самых пальцев. «Только бы не выронить саблю», — подумалось. И он перехватил палаш левой рукой, видя, что правый рукав мундира темнеет от крови. Поднял глаза: Петр, бросая шпагу в ножны, подъезжал к нему. Драгуны оттеснили от царя шведов и погнали прочь. Татищев услышал слова Петра и понял не вдруг, что слова эти обращены к нему: «Славно, господин поручик! Да это ты, Татищев? Поздравляю тебя раненым за Отечество!» Петр обнял осторожно и поцеловал Василия в лоб. «Лекаря поручику, живо!» — и умчался в битву. Слабея, увидел и навсегда запомнил Татищев мужественное лицо и еще порванный в нескольких местах осколками бомб черный плащ и простреленную пулею шляпу на вершок ото лба царя…