Юность Татищева

Глава 5 Огненные голуби

«Иуний — месяц, шестый в году, а первый в лете, имеет 30 дней, солнце в нем преходит звездницу Рака, ибо возвращается вспять от северной к югу и день у нас умаляется, а в южной стороне прибавляется. Имяни сего причину латинисты разную кладут, одни мнят от Иуния Брута, перваго бургомистра римская, другие от молодости, что в сии жаркие дни одни молодые в воинстве оставались, а старые в советах и управлении внутреннем упражнялись».

Рука медленно водит пером по бумаге. Правая рука отвыкла от письма, хотя и срослась у плеча и боли в ней Василий Татищев уже не ощущает. Много слов вписано в заветную тетрадь, а когда их соберется поболее, то расположит их Василий Никитич в азбучном порядке с надеждою великою положить тем начало первому лексикону российскому — историческому, географическому, политическому и гражданскому.

В раскрытое окно наносит ветер волнующий запах лиственничных крон. Старая аллея в Боредках вовсю зеленая, лишь две-три сухие верхушки печально уставились в небо. В окно виден пруд, обсаженный кругом березами. На трех его островах уютно белеют беседки. Немало потрудился в Боредках Никита Алексеевич, приводя в порядок псковское свое именье. Но все Василию мнится, что теперь не начало лета 1710 года, а та давняя уже пора младенчества, когда окружающее его здесь виделось впервые и заменяло ему целый огромный мир…

Иван Татищев подошел со своим полком к Полтаве, когда бой был кончен и шведы сметены русскими, потеряв до 10 тысяч убитыми. На три версты окрестность была усеяна трупами. Лишь треть русской армии решила исход дела, и в этой передовой линии оказался Василий Татищев. Иван не мог сыскать раненого брата, ибо в составе отряда князя Меншикова устремился в преследование уходящего врага. Тогда был пленен на днепровской переправе у села Переволочны генерал и рижский губернатор Левенгаупт, а с ним почти 17 тысяч человек, в их числе генералы, наводившие страх на Европу, — Крейц, Круз, графы Дугласы. Освобождены русские пленные, сотни офицеров. Армии Карла XII не стало.

Лишь три дня спустя братья Татищевы встретились, и Иван получил дозволение сопровождать раненого брата в госпиталь в Лубны, где была и аптека. В Лубиах навестил Татищева генерал-фельдцейхмейстер Яков Вилимович Брюс, передал по повелению царя Василию золотую медаль в награду и годовое жалованье обоим братьям. Сам назначил лечение, сам сделал чертеж лубка, в который взяли руку Василия Татищева. Присутствие земляка-псковича обрадовало, рука срослась быстро, но пальцы действовали плохо, да и много крови потерял, потому получил поручик годовой отпуск на поправку в своей деревне.

Едва придя в себя после ранения, отправил Василий Татищев бывшего неотлучно при нем Александра Васильева на поиски рядового драгунского полка Ивана Емельянова. Просил о том же уехавшего в Киев, в полк, брата. В числе убитых рядовых, погребенных с воинскими почестями на Полтавском поле в присутствии царя, рядового Емельянова не оказалось. Васильев нашел его в обозе раненых с оторванной ядром левой рукой. За серебряный рубль Ивана перевезли к Татищеву в Лубны, а оттуда Василий с двумя своими верными людьми и конем Кубиком, уцелевшим под пулями, отправился 30 сентября на Псковщину, в родные Боредки.

Комнаты в доме обклеены были голубыми и бланжевыми обоями, в комнатах — кирпичные печи с каминами. Тут же стояли кресла простого дерева, выкрашенные краскою, с кожаными зелеными подушками, стулья, переплетенные камышом, сосновые складные столы, диваны, обтянутые подержанной выбойкою. В шкапу нашел Василий отцовы мундирные треугольные шляпы пуховые, несколько шпаг. В каретном сарае пылились дрожки парные с крыльями на рессорах, каретные старинные железные дроги и две кибитки: одна обтянута кожею внутри, другая циновкою, колеса кованы железом. В углу располагались дровни и разъездные телеги и свалены были хомуты со шлеями, узды, седелки с подпругами, чересседельники, вожжи, привожжики, щетки конные, пожарная труба. Все это принялись они приводить в порядок с младшим братом Никифором, которому уже сравнялось 20 лет. Отправились и на кузницу, где нашли наковальню, молотки, клещи, насеки, сквозники, тиски железные с винтами, винтовальные железные доски, подпилки, натяг железный, ножницы для резки железа, конские клещи и пару мехов. При ветряной мельнице — ларь с машиною для делания пеклеванной муки. За мельницей была мастерская и склад. В мастерской стоял станок токарный, аккуратно были разложены долота, стамески, циркули, шерхебель в станке, винтовальня с ручкою, пилы продольные, пилы поперечные для пилки дров, ломы, рубанки, гири от пудовых до полуфунтовых, три пуда черного дуба, водонос с железною цепью, ступка каменная с железным пестом, кадка, топор, ножи кривые для прививки деревьев, ножницы для стрижки шпалеров, бороздники железные, лейки жестяные, косы, пенька, овечья шерсть, мерлушки, овчины неделанные, гвозди двутесные и однотесные, дегтю два ведра, соль, масло постное, свечи сальные, кожи говяжьи, мел, стекло в малых листах, холст посконный, клей мездряной, масло чухонское. На мельнице управлялся с одной рукою Иван Емельянов вместе с несказанно счастливой женой Марьей.

С детства Василий не любил попов, и тут случилось: в конце зимы островский священник отец Савватий донес во Псков, что-де живет в Боредках бунтовщик Иван Емельянов из войска Кондрашки Булавина, вора и богоотступника. Василий с Никифором воротились домой с охоты, а сестрица Прасковьюшка плачет, говорит: увезли Ивана в город и кандалы надели на ноги, чтоб не убежал. По случаю проезжал Псков Яков Вилимович Брюс. Василий, хоть и не больно здоров, бросился к земляку-генералу с челобитной на имя царя. Брюс ехал в Петербург, где ждал его Петр, сочинявший морской устав, и обещал хлопотать перед государем. В апреле Иван Емельянов воротился в Боредки, весь седой, но свободный по указу царскому, «яко в славном деле Полтавском кровью смывший вины свои».

В июне пришло письмо из Москвы. Поручику Татищеву, «коли укрепился в здравии и бодр», надлежало ехать немедленно в город польский Пинск и набрать там для пополнения полка команду в 300 человек, как о том договорено между русским царем Петром и польским королем Августом. К письму приложено распоряжение великого канцлера Польши князя Радзивилла ко всем польским властям споспешествовать поручику Василию Татищеву в сем наиважнейшем деле. С тем Василий Татищев поехал. Простился с меньшим братом Никифором, поцеловал сестру. Прасковье исполнилось уж пятнадцать лет, и пора было подумать о приданом, но что поделаешь: упрямая мачеха и говорить о том не желала. Решили, что, коли не будет проку от новой челобитной, Василий отдаст Прасковье то, что сам имеет за службу, — сельцо тверское о восьми душах близ Ракова. Четыре года не бывал в том сельце Татищев, а все помнится ему свадьба, бывшая тогда в церкви Раковского монастыря, — в другой уж раз выходила замуж соседка его дворянская дочь Авдотья Васильевна Андреевская, в девятнадцать лет ставшая вдовою. Шла она, теперь уже Реткина, от венца и вдруг сверкнула черными глазами на молодого поручика и улыбнулась так, что у Василия от непонятной тревоги забилось сердце…

Не провожала Василия в путь из Боредков его старая няня Акулина Евграфовна. В самый день Полтавского сражения она умерла, так и не дождавшись ненаглядного своего Васеньку с поля боя. Никифор и Прасковья отвезли ее тело и погребли, как она просила, на погосте Рождествено, под Москвой, рядом с Татищевыми, коим честно служила она много лет.

Василий ни за что не захотел расстаться с конем своим. Кубик был подкован, оседлан и готов к новой дороге. Марья Емельянова напекла в дорогу лепешек. Поутру выбрались вместе с верным Васильевым на Полоцкую дорогу и пошли на рысях, минуя Опочку, к древнему Полоцку.

Нигде подолгу не останавливаясь, на третий день были в Минске, а вечер того же дня застал путников в верховьях Немана.

Здесь свежи еще были следы шведского нашествия. Под большим белорусским селом Узда наткнулись на пепелища деревни, дотла сожженной шведами. Жители поплатились за то, что вышли встречать незваных гостей не хлебом и солью, а дубинами и рогатинами. Возле села Могильно зарисовал Татищев древние курганы, возраст которых определил в тысячу лет. Противоположный высокий берег Немана был сплошь покрыт розовыми от заката соснами. От Узды взялся проводить драгунского поручика до ночлега молодой кузнец Иван Ярмолович. Он помог найти брод. Кони долго пили кристально чистую воду Немана, стремительно бегущего в песчаном русле. Татищева поразила и очаровала тишина реки — ни всплеска волны, ни журчанья у берегов. «Немон, — записал Василий в тетрадь, — значит «нем он», от корня словенского «немота» происходит имя сей реки, длиною она в тысячу верст и уходит в Литву. Начало же ея стремления — у селенья Песочное, от коего обозревал в тридцати верстах».

Пройдя неширокий поток, Иван Ярмолович вывел путников на берег, объясняя им, что находятся они на острове, образованном Неманом в старом русле реки. В реке плескалось множество рыбы, там и сям видны были бобровые хатки, и выдры уходили в глубину. Темный, полуразрушенный замок возвышался посреди острова. Кузнец-белорус охотно рассказал, что недавно еще в замке этом жил польский князь, не покорившийся шведскому королю. И Карл XII послал сюда своих рейтар, дабы замок разрушить, а князя с молодой женою и с сыном взять в полон. Отважно защищали замок княжеские слуги, немало полегло тут королевских солдат, а когда вошли шведы наконец в самый замок, то никого там не нашли: запряг, сказывают люди, князь в телегу медведей и уехал с семьей своей по подземному ходу, что уводит далеко в поле, аж за Могильно. Василий очень жалел, что вечер не позволит ему осмотреть подробно замок, и записал кратко рассказ Ярмоловича.

По неширокому мостику кони перешли старое русло, ватененное вековыми дубами, и перед путешественниками открылся просторный луг. Одинокие дубы, будто могучие богатыри, разбрелись по его простору, а там, где в далях сумерки сгущались, нарушив тишину тугим крылом, скользнул широкой тенью в небе аист. Белые лилии складывали свои большие лепестки на поверхности озера. Кони шли шагом, Ярмолович вел Кубика за узду по ему лишь ведомой тропе, чтобы не оступиться в болото. Но вот топь кончилась, перед глазами возникло старое кладбище с покосившимися крестами и деревянная церковь на взгорке. Отсюда налево шла деревенская улица. «Деревня Прусиново, — объяснил кузнец. — Тут и ночуйте. Вон добрая хата в том конце, против корчмы, у Семена Королецкого». И широким шагом пошел прочь.

Татищев и Васильев тронули коней по деревенской улице искать хату Семена Королецкого. Подъехали к трактиру, спешились. Васильев вошел в калитку, через минуту лязгнула дверь и вышел синеглазый черноусый хозяин:

— Прошу, панове-господа, до хаты. Только, простите мою мужицкую глупость, кто вы и куда путь держите?

— Государево дело, Семен. Едем мы в город Пинск, да видишь, ночь скоро. Постоим у тебя до утра и в путь. — Василию было интересно разговаривать с хозяином, который немедленно повел гостей в хату, в самую чистую горницу, где земляной пол укрыт был чистыми рогожками, а потолок и стены побелены.

— Не больно богаты наши хоромы, а все лучше, чем в тесной корчме, — ни блох, ни клопов у нас нет. — Семен позвал жену свою, которая смело вошла в горницу, статная и высокая, с грудным дитятею на руках.

— Прошу повечерять разом с нами, господин офицер, — сказала и пригласила в соседнюю горницу, где была печь с трубою; рядом с припеком, на каминке, горел смоляной корчик, озаряя неверным светом стол, добела выскребленный ножом, и две простые лавки вдоль стола. Хозяйка вынула из печи дымящийся чугунок с грибной мачанкой, стопу пышных блинов, поставила кринку кислого молока. И Татищев, усадив рядом Александра, долго говорил с Семеном Королецким о старине, о белорусских обычаях и преданьях, покуда не стал угасать на каминке корчик и не пропел полночь петух.

В горнице Татищеву постелили на лавке, а Александр забрался на печь. Еще попросил Василий хозяина запалить «деда»[25] и, вынув тетрадь, записал свои впечатления за этот день. «Дед» нещадно коптил, Василий задул пламя и лег на лавку, скоро забывшись молодым сном.

Поутру дружески простились с Семеном, вывели на улицу отдохнувших коней. Корчмарь Мота, кланяясь офицеру, старался загнать обратно в дом целый выводок черноволосой и чумазой ребятни своей. На высокой липе, что стояла на самой улице, лежало старое тележное колесо, и аисты свили на нем гнездо. За белорусской деревней Прусиново бежала криница, а дальше, за лугом — была еще деревня с польским населением. Татищев легко объяснялся по-польски, охранная грамота Радзивилла служила и пропуском, и защитой от недоверия квартировавших в деревнях польских рейтар. За сельским костелом свернули на проселок и, миновав можжевеловую опушку, въехали в лес, до того мрачный и густой, что Татищев перестал оживленно переговариваться с Васильевым и рукою поминутно ощупывал рукояти сабли и пистолетов. Несмотря на то, посреди леса они спешились и полакомились спелою земляникою, коей россыпи в изобилии украшали обочины дороги. Так и подъехали к деревне Николаевщина, откуда в двенадцати верстах стояло на неманском берегу местечко Столбцы.

В Столбцах переходивший дорогу ксендз подробно рассказал, как найти хату московского Посольского приказа. Когда-то приказные дьяки усердно выписывали тут длинные и узкие столбцы бумаги, сообщая в них иноземные вести для царских «Курантов, или Вестовых писем». Теперь в просторной избе Татищев встретил дьяка из Москвы Мартемьяна Саблина, а с ним двух писцов — Никиту Сомова и Владимира Ловушкина. Из многих газет иноземных извлекали они вести для петровских «Ведомостей» и всякий день почти отправляли их в столицу. Как ни поспешал Василий Татищев к Пинску, а порешил остановиться на весь день в Столбцах, дать отдых коням да узнать новости от земляков.

Отобедали. Васильев пошел разнуздать лошадей и дать им овса, а Василий Никитич углубился в чтение. Гамбургские газеты писали о встрече Нового года в Москве при пушечной пальбе, огненных потехах, карнавальных масках и катаньях с ледяных гор. Победитель Карла XII повелел с нового, 1710 года именовать полки русской армии по названиям городов, а не по именам полковников, как то было прежде. Отныне дозволено всем христианским вероисповеданиям иметь в России свои церкви. Английская газета сообщала о публичной аудиенции Витфорту, чрезвычайному английскому посланнику. Витфорт от имени английской королевы преподнес русскому царю Петру Алексеевичу титул императора. То же сделал и голландский посланник. Шведский король находится в Турции и делает все, что только можно сделать, дабы разорвать мир России с Турцией, договор о котором был недавно ратифицирован стараньями русского посланника Толстого. Из самых свежих новостей отрадными были сообщения о новых победах над шведами: взятие русскими войсками крепости Эльбинг и города Выборга. Апраксину пожалована Андреевская лента, в Выборге Петр оставил свой Преображенский полк, сам, как полковник оного, разведя караулы. В осажденной нашими войсками Риге явилась моровая язва, которая перешла было и на осаждающих, но вскоре пресечена.

Татищев дождался Александра, и вместе они сходили в гости к местному леснику, великому мастеру делать чучела птиц и зверей. Василий оглядел все, похвалил лесника и, переписав с его слов все названия, дал леснику серебряный полтинник. Лесник, знавший за долгую свою жизнь белорусские дороги на триста верст вокруг, помог Татищеву выверить бывшую при нем ландкарту. Ввечеру Василий вычертил еще одну такую же для Саблина по его желанию, а рано утром до восхода солнца тронулись дальше, отказавшись от провожатого. Следующий ночлег был уже в городке Лунинец, в краю Пинских болот. В Лунинце ждала царского посланца богато сработанная карета и слуги князя Друцкого-Любецкого. Васильев коня своего продал на ярмарке цыганам, уселся рядом с поручиком на атласные подушки, и карета покатила по дороге, аккуратно замощенной камнем. Василий вначале поминутно выглядывал из окошка, опасаясь потерять коня, но Кубик отлично понимал, где находится его хозяин, и не отставал от кареты ни на шаг.

В тридцати верстах от Лунинца дорогу пересекла довольно широкая река. На карте Татищева ее не было, — видно, столбцовский лесник о такой не слыхивал. Русло, местами песчаное, местами болотистое, уводило на юг. Карета остановилась у моста. Солнце припекало. Княжеские слуги с улыбкою и почтением следили с моста, как русский поручик скинул одежду и ловко прыгнул в реку, поплыл к другому берегу. На середине реки оглянулся, позвал Кубика. Конь потрогал воду губами, вошел по брюхо, напился и поплыл к хозяину. Александр Васильев купаться не стал, лишь умылся, скинув мундир, и остался на берегу поджидать поручика. Татищев, ухватя Кубика за гриву, переплыл снова реку, выбрался из желтоватой от торфяников воды на травянистый бережок, с наслаждением растерся поданным ему Васильевым рушником. Одевшись, расстелил тут же, на берегу, ландкарту и аккуратно занес на нее реку, расспрашивая по-польски провожатых. На плотный лист бумаги, испещренный многими пометками, легла волнистая линия реки, проведенная Татищевым от деревни Камень до имения князя Друцкого-Любецкого Парохонск. Выше Василий выписал своим четким почерком имя полесской реки — Бобрик.

Еще через два часа, проехав мощеною дорогою вниз но течению Бобрика, поднялись на холм. Справа, за оградой, потянулись кресты сельского кладбища; у калитки стояла часовня-каплица, аккуратно срубленная из сосновых бревен. На краю кладбища высились купола деревянных же церкви и колокольни. Далее по обеим сторонам дороги поднялся. яблоневый сад. Но вот и самая высокая точка холма: внизу — деревенские избы, сверкающая на солнце лента Бобрика, прямо — кирпичные ворота, аллея, посыпанная кирпичною крошкою, и, наконец, — деревянные колонны большого дома, княжеского дворца. На широком крыльце Татищева ждал сам хозяин дома князь Онуфрий Друцкий-Любецкий и его жена княгиня Бронислава. Князь был невысок, плешив, с подергивающейся бровью, а княгиня — совершенная польская красавица лет тридцати, белокурая, высокая, в длинном лиловом платье, широкие складки которого она придерживала обеими обнаженными руками. Василий представился князю коротко, по-военному, поцеловал руку его супруги и просил прежде всего позаботиться о своем коне, бывшем при нем под Нарвою и при Полтаве. Князь немедленно подошел к Кубику, провел в восхищении рукою по атласной шее коня и отдал слугам распоряжения. Затем Василий представил Друцкому-Любецкому своего спутника и объявил, что хотя Васильев — его крепостной, однако он видит в нем своего верного товарища и потому просит быть за столом и в доме им вместе. После чего в сопровождении Александра отправился вслед за князем в его кабинет, пообещав княгине непременно через час быть к ужину.

— Знаю, что Татищевы ведут свой род от князей Смоленских, природных Рюриковичей, потому счастлив приютить в моем дворце господина поручика, — говорил Онуфрий Стефанович Друцкий-Любецкий, усаживая гостя и не замечая стоящего у дверей Васильева.

— Садись рядом, брат Васильев, чего оробел, вишь, и мы с тобою не лыком шиты, — улыбнувшись Александру, поманил его Татищев. Васильев подошел к столу, на котором стояло чернолаковое бюро, сел рядом с поручиком, держа на коленях кожаную сумку с бумагами.

— Князь Друцкий-Любецкий, — начал Василий. — Государь Петр Алексеевич жалует тебе грамоту на беспошлинную торговлю с твоих винокуренных и полотняных заводов, так же и своего величества портрет с алмазами за то, что не пошел ты к Лещинскому, а верен остался государю, привел отряд и самолично бился со шведами при Лесной, где виктории российской споспешествовал, а тую викторию государь Петр Алексеевич наименовал матерью Полтавской победы, понеже ровно чрез девять месяцев приключилась. Драгун Васильев, подай грамоту и портрет его величества.

Князь принял из рук Татищева грамоту и царский портрет с алмазами, поклонился, внимательно разглядел и положил в бюро, щелкнув замочками. Затем снова попросил гостя садиться.

— От меня государю великую благодарность прошу передать, яко от слуги покорнейшего.

— Иная благодарность надобна, князь. Вот тебе бумага, где разъяснено, что должен ты, не мешкая, поставить его величеству полтораста солдат, а еще столько же помочь мне набрать в Пинском крае. И тотчас же приступить строить на реке Бобрике суда, дабы на тех судах мог я доставить команду в триста человек в град Киев, в полк. Сей путь кратчайшим вижу, понеже надобно мне еще и двадцать пушек в Пинске отлить и на корабли погрузить, а Бобрик, яко левый приток Припяти, к Днепру нас приведет.

— Мы все сделаем с господином поручиком, но теперь нас ждет ужин. Прошу господина поручика и его холопа… его спутника к столу. Нас ждет великолепная индейка, приготовленная по рецепту ее сиятельства княгини Брониславы. — Князь, улыбаясь приятственно, распахнул двери кабинета.

Когда шли галереей, Васильев шепнул Татищеву: «Пойду-ка я, Василий Никитич, к слугам: ведь за княжеским столом, чай, не наешься, а я страсть как оголодал». — «Иди, Васильев, и я бы с тобой, да нельзя мне, чиниться надобно тут, никуда не денешься». — Василий легонько подтолкнул Александра, а сам шагнул впереди князя в столовую.

За ужином слушал рассказ князя о происхождении их рода. Узнал, что есть в Белоруссии к югу от Толочина, на берегу реки Друть, старинный город Друцк. Во времена Киевской Руси — крупнейший центр Полоцкой земли, куда больше Витебска. В начале XVI века город захирел, претерпев многие пожары, — тогда и ушли из него князья Друцкие на Москву, бросив литовское княжение, и получили от Василия III новые имения…

Поутру уж застучали топоры на тихих берегах Бобрика, вспугивая горделивых аистов, бродящих по лугам. Рубили черную ольху, в изобилии росшую окрест, сплавляли по реке корабельные сосны из села Погост Загородский, что стояло у деревни Камень, выше по Бобрику. Василий, отличный плотник, весело поблескивая голубыми глазами, распоряжался, пилил доски, выстругивал реи. Василий Татищев, скинув мундир, в одной нательной рубахе, весело взмахивал топором, обрубая сучья, или вымеривал аршином остов будущего бота. Положено было сделать четыре небольшие галеры, да струги для снаряжения и один головной бот; полотно для парусов соткать на княжеском заводе. Сотни мастеровых согнали со всей округи. Татищев несколько раз ездил верхом в старинный Пинск, где по его распоряжению и под его присмотром отливали пушки. Тридцать верст до Пинска, столько же обратно. Да еще уезжал на юг от города, объезжая деревни Плещицы, Морозовичи, Лопатино, Колбы. В Пинске, на берегу реки Пины, обучал Василий новобранцев пешему и конному строю, обращению с оружием. Тут нашел его царев посланник капитан Семеновского полка Иван Блюмен, доставивший повеленье сделать ему, Татищеву, не менее тридцати пушек. Единственный литейный мастер Осип Колб трудился не покладая рук. Вся деревня Колбы помогала односельчанину.

И все жители деревни этой носили ту же фамилию — Колб, отличало их от прочих туземцев еще и редкое трудолюбие и скуластые лица, хотя Татищев знал по книгам, что монголо-татары не дошли сюда, увязнув в болотинах. Потому и названа земля эта Белоруссией, а еще от белых — с ветвями-косами до земли — берез, белых песчаных дорог, белых мхов болот. Но вот, роясь в богатой библиотеке княжеского дома в Парохонске, нашел Василий летописное преданье о том, что пробился-таки сюда давным-давно передовой отряд монголо-татар. Пробились, а назад уж пути не было: леса и непроходимые болота сомкнулись за спиной. Перековал тогда их предводитель Колб меч на орало, стал мирным хлебопашцем, и пошла порода скуластых и голубоглазых белорусов из деревни Колбы. Приняли православие, потом польско-литовские завоеватели обратили их в католичество, однако редки были здесь Карлы, Адамы и Станиславы — все больше Иваны да Степаны…

В два месяца суда были построены и спущены на воду. Татищев сам прикрепил на мачтах флаги русского речного флота. Оставалось ждать, когда будут готовы пушки. Василий Татищев отпустил новобранцев к семьям, велев собираться к 25 августа на княжеском подворье в Парохонске. Сам ездил в Пинск, искал по богатым дворам медь, велел снять два колокола с костела, сославшись при том на указанье Радзивилла. А все немногие свободные минуты проводил в княжеской библиотеке, читая за столом грусть в глазах прекрасной княгини. В библиотеке, как во всем дворце, пахло яблоками, богато уродившимися в том году. Звуки свирели доносились из лугов. Татищев перечел историю Турово-Пинского княжества Киевской Руси, в которой Пинск назван городом еще в 1091 году. В конце XII века Пинск сделался центром самостоятельного княжества и тем себя погубил, попав с 1318 года под власть Литвы, а с 1521 года — Польши. Из другой древней рукописи извлек Василий поразивший его рассказ о смерти Ивана Грозного и сына его Федора Ивановича, последних представителей рода московского князя Ивана I Даниловича Калиты. То была история монаха Иосифа, келейного патриарха Иова, его доверенного человека, коему ведомы были многие тайны двора. Монах писал: «Бельский отцу духовному в смерти царя Иоанна и царя Федора каялся, что зделал по научению Годунова, которое поп тот сказал патриарху, а патриарх царю Борису, по котором немедленно велел Бельского, взяв, сослать. И долго о том, куда и за что сослан, никто не ведал…»

Наконец пушки были доставлены и погружены частью на галеры, где был небольшой запас пороху и ядер, частью на струги. На струг же привел Василий и Кубика, хорошо отдохнувшего и ухоженного. Велел следить за конем своим, а сам с Васильевым и десятью гребцами сел в бот. Все триста человек были рассажены на суда. Берег Бобрика был полон провожавшими крестьянами. Плакали, пели малороссийские песни, которые очень нравились Татищеву. На носу бота стал лоцман из новобранцев Степан Лемешевский. В последний момент князь сбежал на пристань, передал Василию только что вышедший и присланный ему из Петербурга Брюсов календарь на 1710 год, переписанный княжеским писцом специально для поручика. Василий был рад такому привету знаменитого своего земляка, руководившего всей артиллерийской службою в русской армии, шефа первой Артиллерийской и Инженерной школы. Наскоро перелистал календарь: сведения по астрономии, как находить курс в море, советы медицинские, способы предсказания погоды… Татищеву вспоминаются слышанные не раз в Москве рассказы о Брюсовом имении Глинки, где из посаженных в саду лип читается от дома к пруду имя владельца «Брюсъ», где самый пруд покрывается в июле по мановению платка хозяина льдом, а в январскую стужу так же мгновенно оттаивает, и гости могут кататься на лодках. Однако пора и в путь. «Поднять якоря!» — командует Василий и видит на горе возле дома княгиню в розовом платье под лиловой накидкой. Весла вспенили речную воду. Семь судов, вытянувшись в линию, двинулись по самой середине реки, огибая холм. Татищев повел свой маленький флот в Припять.

В виду удаляющегося Парохонска Татищев приказал троекратно палить из пушек, установленных по правому борту галер. Вскоре суда вошли в воды Припяти, именуемой здесь Струмень. Река непрестанно разделялась на множество рукавов, и доброе искусство лоцмана. Лемешевского очень пригодилось, когда он безошибочно направлял головной бот в нужное русло. Ввечеру бросили якоря возле большого зеленого острова. В протоку завели сети, которые пришли полнешеньки речной рыбы. После ужина команда уснула кто где, только перекликались дозорные на судах, и Василий Татищев, подбрасывая в костер сухие ветки, в неверном свете наносил на карту топографический маршрут от Бобрика до Днепра. По расчету его выходило, что длина Припяти не менее 800 верст, стремление воды составило 15 верст в час, до Днепра было отсюда 300 верст и еще около 80 верст от места впадения Припяти в Днепр до Киева. Ежели учесть, что стремление воды в нижнем течении Припяти больше, а в Днепре и того более да еще присовокупить попутный ветер, то к вечеру следующего дня можно было достичь окрестностей Киева.

Ранним утром двинулись далее. В нижнем своем течении Припять сделалась много шире, к берегам просвечивали сквозь воду белые пески. Более двух часов шли под парусами, но появились перекаты, и Татищев велел паруса убрать и ход убавить, дабы не сесть на мель. Возле деревни Мозырь простояли на якоре почти час, покуда лоцман ходил на шлюпке промерить русло реки. Васильев свел на берег и пустил пастись Кубика. Солнце еще было высоко, когда суда вошли в Днепр. Сверяясь с Брюсовым календарем и постоянно делая измерения, Татищев продолжал составлять карту и наносить на нее маршрут. «Днепр, — записывал он в тетрадь, — река, древле называна от грек и римлян Бористенес. Начало ея в Бельском уезде, близ вершин Волги и Двины, из великих болот и озер разными речками. От Смоленска она большим судам даже до порогов свободный проход имеет, котораго по исчислению более 1000 верст, а от верхняго порога до моря 350 и до Киева столько ж, от Смоленска же до вершин 250, а тако всего течения 1600 верст…»

Был еще один ночлег в 80 верстах выше Киева, на берегу бескрайнего Днепра при ярком свете молодого месяца. Василий почти во всю ночь не сомкнул глаз, лежа на стогу сена, глядя на месяц и на августовские звезды. Невидимая речная вода, звеня, омывала плесы, всхрапывал внизу Кубик, кося умными глазами в сторону забравшегося поближе к звездам хозяина, и в них, этих глазах, тоже отражались звезды. Вспоминались Боредки на Псковщине, добрая старая няня с ее сказками, детство и дальние поездки с отцом, в которых креп ум и мужала младенческая душа. А когда под утро сомкнул наконец глаза, привиделись летящие по полю с громом и грохотом горячие ядра, засвистели в ушах пули, и покрытое пороховой гарью склонилось над ним лицо царя Петра с горящими отвагой глазами, и Василий увидел, что шляпа царя прострелена пулею на вершок ото лба…

Васильев тряс осторожно за плечо: «Подымайтесь, Василь Никитич, в путь пора». В самом деле, солнце уже сияло над приреченским холмом, и гремели цепи подымаемых якорей. Через два часа увидели, идя под всеми парусами, золотые купола Киево-Печерской лавры и стали под горою. Татищев велел Васильеву принять команду, сам верхом на Кубике отправился на Подол, где была полковая изба. Поведал с точностью командиру обо всем, что сделал, тот приказал на стругах выставить дозорных, а Татищеву со всей новоизбранной командой идти на город Коростень, где посадить новиков на-конь и обучение продолжать артикулам и строю, понеже Турцию шведский король на Россию натравить желает. Визирь же турецкий Али-паша, с коим Петр Андреевич Толстой мирный договор в прошлую осень возобновил, свергнут, и государь повелел драгунскому полку их быть к концу сентября в Азове для укрепления оного.

И поутру — снова в поход. 300 солдат в пешем строю вел поручик Василий Татищев по древней киевской земле. На плечах — завесные фузеи, на поясе — драгунские сабли. Сержанты, каптенармусы и фурьеры — с алебардами. В двое суток отшагали больше ста верст и вошли в Коростень, город Киевской губернии, в прошлом главный град древлян. Здесь Игорь-князь великий Киевский, происходивший от Рюрика, гулял со своими дружинами, целовал, уходя в поход на печенегов, красавицу жену, псковитянку Ольгу. И как ни торопился Василий Никитич Татищев исполнить приказ, а остановил свою команду возле валов, рвов и городищ летописного Искоростеня на берегу реки Уж. И сняв треуголку, долго стоял в виду солдат своих у могилы Игоревой — высокого холма, где пал убитый древлянами князь и был погребен Ольгою. Отсюда понеслись пущенные по велению ее огненные голуби в дома древлян, и вспыхнул высоким пламенем Искоростень. 946 год, чуть ли не восемь веков назад. Далекое величие земли Русской, живое величие времени нынешнего — все полнило ум и душу молодого поручика драгунского полка.

…20 сентября 1710 года драгунский полк, получивший имя Азовского, выступил в полном составе из Киева в Азов.