За кулисами театра военных действий I

Картина 22-я Завтра была война: первая жертва

Действующие лица:

✓ Жан Жорес (1859–1914) — видный деятель французского и международного социалистического движения, убеждённый пацифист, активный борец против милитаризма.

✓ Жорж Клемансо (1841–1929) — политический и государственный деятель, министр внутренних дел (март-октябрь 1906 г.), премьер-министр Франции (с октября 1906-го по июль 1909 г. и в 1917–1920 гг.).

✓ Рауль Вийен (1885–1936) — недоучившийся французский студент, экзальтированная личность с неадекватной психикой.

Автор (из-за кулис): Его голос в начале двадцатого века знала вся страна. Этот грузный бородатый мужчина был дипломированным профессором, много лет избирался депутатом парламента Французской республики, ездил по городам, выступал на многолюдных митингах. От этого «тучного человека с красным лицом нормандского крестьянина, с огромной шевелюрой, целым лесом волос на голове, любая новая аудитория ожидала густого ораторского баса». А он начинал говорить высоким, звенящим голосом — да так, что с первой фразы в зале устанавливалась молитвенная тишина. Жан Жорес был не просто лидером французских социалистов. Он был непревзойдённым оратором. И всю свою жизнь он положил на алтарь борьбы против войны.

НОВЫЕ знакомые, да и старые друзья тоже, нередко спрашивали его: «Кто ваш главный враг?» Видимо, они ожидали, что Жорес назовёт конкретное имя. Он, как всегда, честно и с неизменной страстью отвечал:

— Мой враг — это война. Она уже принесла много бед человечеству. И сегодня она снова на пороге. Прошли времена, когда из-за войны лишь вытаптывали посевы на поле битвы, когда война носила внешние черты грозной красоты, рыцарства и благородства. Теперь все, от мала до велика, почувствуют её. Миллионы будут противостоять друг другу на фронте. Они обрушат друг на друга невиданную мощь огня и железа. Представьте поля Шампани, где всё выжжено, сама земля изуродована, где страшный фейерверк взрывов ослепляет и оглушает солдат, где звон металла, грохот, пламя, дым, где стоны раненых и последние слова умирающих сливаются в картине ада! Людские потери будут исчисляться миллионами. Современная промышленность станет орудием войны и будет работать только на разрушение. Дальше — падение экономики, голод, эпидемии. Европу поразит такое страшное бедствие, что повергнутые в горе и ужас народы увидят, как на них надвигается Апокалипсис! Вот что такое будущая война!..

Однажды он приехал с лекцией в Лион. Это было 25 июля 1914 года. За полчаса до выступления Жорес прочитал переданную ему телеграмму: «Австро-Венгрия разорвала дипломатические отношения с Сербией». Он обмер, застыл в каком-то оцепенении. Сразу заболела голова, как это часто бывало с ним за последнее время. Очнулся уже на трибуне.

— Граждане! Никогда за последние сорок лет Европа не находилась в состоянии более угрожающем и более трагическом, чем сейчас, — так начал он свою речь. — В настоящий момент мы, быть может, находимся накануне того страшного дня, когда Европа окажется в огне, весь мир будет в огне…

И дальше он скажет то, что не раз повторял в своих выступлениях, о чём писал в своей газете «Юманите»:

— Пока соперничающие Германия и Англия открыто или тайно ставят друг другу палки в колеса во всех уголках земного шара, Соединённые Штаты Америки под шумок растут и начинают претендовать на мировое господство. Что это значит? Это значит, что если Англия и Германия сейчас передерутся и ослабят друг друга, то они назавтра окажутся лицом клицу с окрепшим могуществом США, которые, воспользовавшись их распрей в Европе, расширят свои рынки сбыта, опутают мир своими сетями…

В переполненном зале стоит гробовая тишина. Люди почувствовали глубокую тревогу, ужас перед надвигающейся войной, картину которой нарисовал перед ними лучший оратор французского парламента Жан Жорес. А он продолжает:

— Все европейские правительства сейчас повторяют: война будет преступлением и безумием! Но те же самые правительства, может, уже через несколько недель скажут миллионам людей: ваш долг — участвовать в войне. Да, участвовать в этом преступлении и в этом безумии! И если люди будут протестовать и попытаются разбить цепи этого безумия, их назовут предателями и злодеями, на них обрушат все кары!..

Он говорит об ответственности буржуазии всех стран за то, что смертельная угроза нависла над Европой. Он говорит и об ответственности французского правительства — не выбирая слов, прямо, резко. Зал чувствует, как сильно взволнован и потрясён оратор, даже голос его порой срывается на фальцет. Но профессор Жорес по-прежнему страстен, по-прежнему сверкают его голубые глаза, помогая жестикуляции его порывистых рук.

— Как бы то ни было, граждане, и я говорю это с отчаянием: в час, когда нам угрожают убийство и варварство, выход по-прежнему есть, — несётся с трибуны в зал. — У нас имеется лишь одна возможность сохранить мир и спасти цивилизацию. Единственный выход состоит в том, что пролетариат, рабочие всех стран должны сплотить все свои силы и объединить их в борьбе за мир…

Жан Жорес возвращался из Лиона в Париж совершенно обессиленный, опустошённый. В пустом купе молча смотрел на злополучную телеграмму, в кратком тексте которой ему виделись все ужасы надвигающейся войны. Он знал, что она расколет человечество на друзей и недругов, братья по крови станут кровными врагами. И кто теперь наш враг? Что ответить знакомым и друзьям?

Жорес никогда не боялся врагов. Даже тех, с кем его взгляды расходились, он уважал, предпочитая побеждать аргументами и иронией в парламентских дискуссиях. И никогда не мстил. Был, например, такой добрый приятель Жорж Клемансо. Тоже радикал с уклоном в социализм. Но честолюбив, агрессивен. Дорогу ему Жорес не переходил, наоборот, старался помочь.

Восемь лет назад адвокат Фердинанд Сарьен неожиданно для самого себя стал главой правительства и на радостях пригласил на лёгкий ужин узкий круг своих друзей. Как попал в этот круг журналист Клемансо, неизвестно. Естественно, разговор заходил и о будущих министерских портфелях. Когда подали десерт, Сарьен подвинул к новому гостю поднос:

— Вот ликёры, сыры, фрукты, печенье — берите что хотите!

— Я беру министерство внутренних дел, — гордо глядя перед собой, заявил Клемансо.

Ошарашенные друзья Сарьена молча смотрели на хозяина. Они знали, что адвокат собирался по традиции, как это делали премьеры раньше, сам взять этот портфель. Сарьен не стал портить вечер, протянул миролюбиво:

— Ну-у, ладно! Мне останется министерство юстиции…

…Нет, Клемансо не был врагом. Даже когда стал премьер-министром, «подсидев» Сарьена. Жорес не без удовольствия пикировался по-журналистски с Жоржем. Уважал нового главу правительства за острый язык и напористость тигра. И за точные формулировки. Особенно ему нравился афоризм Клемансо про Соединённые Штаты:

— Америка — единственная страна, которая от стадии варварства перешла прямо к упадку, минуя стадию цивилизации.

Молодец, золотые слова! Побольше бы таких врагов, тогда и друзей не надо вовсе!

Лучшими друзьями для Жана Жореса всегда была семья, жена и двое детей. Он их любит совершенно искренне. Жена, правда, никогда не понимала, чем он занимается. Луиз обожает наряды, увеселительные посиделки, вот и сейчас, встретив мужа из Лиона, спешит поделиться событиями прожитого дня:

— Я тоже ужасно устала. Ты не поверишь, нанесла восемь визитов, выпила двенадцать чашек кофе!

— Дорогая, может, как-то надо поберечь себя? — беспокоится у порога заботливый муж.

— Не надо считать меня дурой, я хожу только в те дома, где есть лифт! Кстати, когда ты, наконец, станешь министром?

Тут она попала в точку. Как раз позавчера ему в очередной раз предлагали перейти в правительство. И в очередной раз Жорес отказался сменить трибуну парламента на пыльный министерский кабинет.

С детьми у него тоже не всё просто. Точнее, с внуком: он родился больной — глухонемой и парализованный. Конечно, тяжело было читать в некоторых газетах о «божьей мести врагу святой церкви» — недруги показали своё лицо. Соратники-жорезисты удивлялись его способности не слушать это «энциклопедическое невежество». А у Жореса просто не оставалось времени как-то реагировать на такие нападки. Он знал свою судьбу и предсказывал:

— Не пройдёт и шести месяцев, как начнётся война. Я получаю столько писем с угрозами, что не удивлюсь, если окажусь её первой жертвой. Заранее прощаю того, кто меня убьёт. Виновными будут те, кто даст ему оружие. Мечтаю только о том, чтобы мне не пришлось слишком мучиться…

И при всём при том профессор философии Жан Жорес находил время для необычных, на первый взгляд, занятий. Так, однажды друзья застали его за учебником русской грамматики. В ответ на удивленный вопрос Жорес сказал:

— Надо торопиться, надо учить русский язык. Россия, возможно, скоро сыграет выдающуюся роль в жизни Европы!

…Настал последний день июля, 31-е число. В Париже какая-то суета на улицах. Сразу много стало военных. Полиция разгоняет демонстрантов, выкрикивающих пацифистские лозунги. Студенты поют «Марсельезу»: «Святая любовь родины, поддержи нашу руку мести!..» Народ штурмует магазины, сметает с полок мыло, консервы, соль. Утренние газеты сообщают о мобилизации в России.

Жорес отправляется в редакцию «Юманите», тотчас садится писать статью в вечерний выпуск. Назвал её «Главное — хладнокровие».

«Пусть правительства ждут наихудшего, пусть, считаясь с самой страшной перспективой, принимают необходимые меры, но, ради всего святого, пусть хранят ясность мысли и твёрдость духа, — так пишет великий пацифист. — Международное положение не представляется безнадёжным. Спору нет, ситуация очень серьёзная, но возможность мирного урегулирования пока не исключена…»

И дальше в этой статье:

«Самая большая опасность в настоящую минуту кроется, если можно так выразиться, не в самих событиях. И даже не в реальных намерениях государственных канцелярий, как бы преступны ни были эти намерения, и даже не в реальной воле народов. Опасность — в растущем возбуждении, в распространяющейся тревоге, в безотчётных поступках, подсказываемых страхом, мучительной неуверенностью, длительным смятением. Панике поддаётся не только толпа, против неё не застрахованы и правительства. А основное их занятие сейчас (восхитительное времяпрепровождение!) — друг друга стращать и друг друга успокаивать. И это, незачем себя обманывать, может длиться неделями.

Чтобы выдержать такое испытание, людям нужны стальные нервы, им нужен твёрдый, ясный, спокойный разум. И мы должны апеллировать к разуму, к мысли народа, если хотим, чтобы он владел собой, если хотим пресечь панику, преодолеть смятение и следить за поступками людей и развитием событий во имя избавления рода человеческого от ужаса войны. Самое главное — непрерывно действовать, настойчиво будить мысль и сознание рабочих масс. В этом наш истинный оплот. В этом и только в этом гарантия будущего».

Жорес отдаёт статью в набор и едет в Бурбонский дворец. Пытается достучаться до самых верхушек власти. Не получается.

— Ах, господин Жорес, как жаль, что вас нет среди нас, а то помогли бы своими советами, — с глумливой улыбкой говорит высокий чиновник. — А что думаете делать вы и ваша социалистическая партия, если обстановка станет ещё более грозной?

— Мы ещё сильнее будем выступать против войны, — заявляет Жорес.

— Но вас убьют на первом же углу. Вы хотите самого худшего?

— Самое худшее — это война!

Уже вечер. С утра во рту ни крошки. Жорес и его сотрудники идут в кафе «Круассан», это рядом с редакцией «Юманите». Здесь у каждого своё место. Профессор Жорес обычно сидит на клетчатом диване, спиной к окну. Но сейчас он расстроен, озабочен. Ходит вокруг стола, что-то насвистывает. Он всегда негромко свистит, когда сильно взволнован. Наконец садится. В раскрытое окно заглядывают любопытные лица, потом они исчезают. Вдруг из-под занавески вылезает рука с револьвером — выстрел, второй. И дикий крик на улице: «Жореса убили!» Где-то падает и разбивается посуда, все суетятся, куда-то побежали, давка в дверях. А на тротуаре одиноко стоит растерянный молодой человек, он, похоже, не понимает, что натворил…

На следующий день после убийства Жана Жореса началась Первая мировая война. Великий французский гуманист пророчески предсказал, что станет её первой жертвой.

Молодого человека звали Рауль Вийен. При аресте он не оказал сопротивления и не отрицал вины. Этот 29-летний недоучившийся студент, неудачник по жизни, вёл себя смирно и странно.

— Поначалу я хотел убить немецкого императора Вильгельма Второго, но узнал, что кайзер страстный коллекционер, большой ценитель живописи и скульптуры, а я тоже искусство уважаю, — заявил он в полиции. — Мой идеал — Жанна д’Арк…

Некогда и некому было с ним заниматься, потому что во Франции началась всеобщая мобилизация. Посадили его в тюрьму и занялись войной. Всё время, пока она шла, Вийен терпеливо ждал. Молился каждый вечер. И дождался…

Французские власти вспомнили про убийцу Жореса незадолго до подписания Версальского договора о мире. Немало поспособствовал этому премьер-министр Жорж Клемансо. Принимая титул «Отец Победы», бывший приятель Жореса заявил публично:

— Провидение помогло нам в июле 1914-го. Я не шучу, ведь если бы во время войны у нас был Жорес, мы никогда бы не одержали победу. Жорес был опасным идиотом. Его убийство дало Франции шанс…

Зря он сказал эти скверные слова. Они многих возмутили до глубины души. 19 февраля 1919 года молодой анархист Эмиль Коттен несколько раз выстрелил по «ролллс-ройсу», в котором ехал Клемансо. В премьер-министра попала лишь одна пуля, ранение оказалось неопасным. Клемансо в больнице с удовольствием шутил с газетчиками:

— Мы только что выиграли самую ужасную в истории войну, а вот вам француз, который попадает в цель всего один раз из семи, стреляя в упор. Конечно, этот парень должен быть наказан за неосторожное обращение с оружием. Предлагаю его посадить, пусть тренируется в тюремном тире…

Служители закона тут же вспомнили про убийцу Жореса, который провёл за решёткой четыре с половиной года. Так что в марте 1919 года в Париже проходили сразу два громких судебных процесса. Двенадцать присяжных заседателей, словно двенадцать апостолов, единогласно вынесли оправдательный приговор Раулю Вийену, сочтя «простительным убийство на почве страсти» и обязав оплатить судебные издержки… семью Жореса. А Эмиля Коттена суд приговорил к смертной казни.

Странно даже не то, что получилось как-то всё наоборот. Трудно поверить в другое: что оба политических террориста переживут многих во всей этой истории.

Рауля Вийена освободят из зала суда чуть ли не под аплодисменты. Он уедет в Испанию, на Ибице построит себе дом без единого окна, станет зажигать свечи перед гипсовой статуей Жанны д’Арк. Чтобы прокормиться, он делает всякие безделушки для туристов. По ночам бродит по пляжу, не желая никого видеть и слышать. И однажды — это случится уже в 1936 году, во время гражданской войны в Испании — его окликнет республиканский патруль. Он не ответит, побежит и получит пулю в спину.

Смертный приговор Эмилю Коттену будет по ходатайству Клемансо заменен десятью годами тюремного заключения. После смерти бывшего премьер-министра он выйдет из тюрьмы и некоторое время проживёт под домашним арестом. В 1936 году присоединится к братьям-анархистам, отправляющимся на войну в Испанию, где и погибнет в бою.

Автор (из-за кулис): Можно было бы не упоминать имён убийц. Но история Франции оставила нам и другие имена. Как быть с этим высокопоставленным шутником, по-тигриному безжалостным «Отцом Победы»? Он не просто осквернил память о великом гуманисте Жане Жоресе, гордости нации. Миллионы людей восприняли гибель Жореса, как личное горе, а его это горе не тронуло. К месту или нет, но вспомнились поэтические строчки: «Чужого горя не бывает. Кто это подтвердить боится — наверно, или убивает, или готовится в убийцы». А правильнее всего о Жореса сказал нобелевский лауреат Ромен Роллан: «Для его добродетели не оставалось места на земле в наступавшую лихорадочную эпоху». Вот это действительно золотые слова!

Картина 23-я Учительница из Лооса

Действующие лица:

✓ Эмильен Моро (1898–1971) — французская героиня Первой мировой войны. Храбрость и отвага этой школьной учительницы были отмечены многими военными наградами, в том числе иностранными.

✓ Генри Тэнди (1891–1977) — во время Первой мировой войны рядовой Йоркширского полка «Зелёные Говарды» (Шотландия). После войны был награждён за храбрость Крестом Виктории (высшим орденом Британии) и другими высокими наградами разных стран.

Место действия — Франция, коммуна Лоос.

Время действия — осень 1915 года.

Автор (из-за кулис): После Первой мировой войны эту женщину называли «Жанна д’Арк из Лооса». Даже вышел художественный фильм с таким названием. Учительницу Эмильен Моро лично награждали президент Франции Р. Пуанкаре и британский король Георг V. Позднее она активно участвовала в движении Сопротивления и стала видным деятелем французской Социалистической партии.

В ШАХТЕ отец оставил своё здоровье, но без дела усидеть не смог: сложил из камня пристройку к дому, большую печь и открыл пекарню. Мать помогала ему, но тиф в одночасье унёс её вместе с младшими сёстрами Эмильен. Остались они вдвоём с отцом. Эми как раз школу заканчивала. Училась хорошо, мечтала сама учить ребятишек. Так и шло: с утра, задолго до рассвета — хлеб и булочки, потом школьные экзамены, вечером курсы на учительскую лицензию. Жить можно. Если бы не война…

Немцы как-то быстро вошли в маленький городок Лоос. Ни французской армии, ни союзников здесь не видали. Боёв в августе четырнадцатого не было. Правда, боши всех, кто мог лопату в руках держать, заставили копать за околицей траншеи. Заходили и в их дом, глянули на старика, на девушку (ей только-только шестнадцать исполнилось) — смели в мешок булочки и ушли, не заплатив.

— Всё, дочка, — сказал отец. — Больше сдобу не печём, только хлеб.

Так и жили почти месяц. Потом началось. Весь сентябрь под Лоосом шли жуткие бои. Снаряды залетали во дворы. Немецкая кавалерия металась по улицам. Уже казалось, что вот-вот французы освободят коммуну. Но боши получили подкрепление, и сражение затихло. Снова немцы собирали по домам жителей, заставляли их тянуть ряды колючей проволоки перед окопами, хоронить убитых. Убитых было много — десятки. Слава Богу, никто не знал тогда, что через год их будет в сотни раз больше.

Дисциплина стала жёстче. Но документы в порядке, никто не приставал. На улице ей обычно в спину свистели и гоготали. Но это не страшно, а даже смешно — и строем боши ходят по-гусиному, и гогочут, как гусаки.

Однажды вечером Эми прибежала домой с курсов и не увидела отца. Он собирался после обеда за углём — а до сих пор нету. Пошла по соседям.

— Арестовали твоего отца, — вздохнула сочувственно старая соседка. — Прямо на моих глазах увели. Вроде не было ещё шести, а они кричали, что за нарушение комендантского часа.

Несмотря на темноту, помчалась в комендатуру. В караулке сидит тощенький такой гусак — сабля, каска с шишаком. Лыбится:

— О, мадемуазель!

Стала объяснять ему, как могла, отпусти, мол, папу:

— Я принесла тебе хлеба и бутылку домашнего вина — отпусти!

Подарки взял, по щеке своей пальцем стучит: «Ещё поцелуй с тебя!».

Эми следила в окно, когда отец скроется за поворотом. Не успела отойти, как бош схватил её за плечи, пытаясь повалить на пол. Закричала на всех языках, едва устояла на ногах, вырывалась изо всех сил.

На счастье вошёл, видать, начальник, капрал по нашивкам. Глянул недоумённо, рявкнул что-то сердито. Эми метнулась к двери, капралу выдала на бегу по-французски:

— Мерси боку, господин офицер! Там вино на двоих. Солдат поцелуя ждёт — сделайте это за меня!

Понял тот или нет, но для них с отцом обошлось без последствий. Назавтра капрал пришёл за хлебом, Эми протянула ему бутылку вина, он молча кивнул и ушёл, не прощаясь. Повезло.

К Рождеству она, наконец, получила лицензию и открыла частную школу. Жаль, отец не увидел этого, умер.

С утра Эмильен учила малышей, десять человек пятисеми лет. После обеда — мальчики от семи до десяти лет. Учила, конечно, грамоте. Писать, читать, считать. За малышами к концу занятий приходили мамаши, а мальчиков провожала до дома сама учительница. Так ей было спокойнее. Теперь в городке все её знали, и городок она знала, как свои пять пальцев.

Летних каникул не стала делать: надо навёрстывать отставание, да и родители просили — с такой опекой можно за детишек не волноваться.

День 25 сентября они запомнили на всю жизнь. Да и не только они — весь мир человеческий узнал, что под Лоосом произошло страшное побоище. А утро начиналось тихое, мирное. В конце второго урока кто-то из малышей спросил:

— Мадам Эмильен, а почему птицы так носятся по небу? Они с ума сошли, да?

Все повернули головы к окну, и тут на них тягучей волной навалился непонятный гул. Первое мгновенье он походил на раскаты далёкой грозы, потом на скрежет гигантских машин — и тут же страшный грохот, шквал непрекращающихся взрывов. Это с разных сторон начала бить артиллерия.

Спасибо папе, такой большой подвал вырыл в доме. Туда детей — быстро, быстро.

— Никому не высовываться! Я скоро приду!

Сама бегом на улицу. А там… Стрельба идёт отовсюду. Со второго этажа дома пастора не переставая бьёт пулемёт. Суматоха, хаос. И куда все стреляют, в кого — ничего не понятно. Вот, вроде, потише стало. Но всё равно по улице не пройти, солдаты немецкие бегают туда-сюда. Орут, глаза бешеные. Вернулась в дом.

С полчаса было тихо. Потом вдруг запахло хлоркой. Да так сильно, что схватила простыни с кровати, ведро воды — и мигом в подвал, к детям.

— Глазки закрываем, дышим через мокрые тряпочки, сидим не шевелясь, слушаем сказки!

Так пересидели они до вечера. Вылезли, когда стало безопасно. Ещё и удивились, какая странная вокруг тишина. Эми повела детей к их родителям. Мамаша в последнем доме, вся в слезах, рассказала ей ужасное…

В тот день под Лоосом в страшной битве погибли тысячи солдат. Причем неизвестно, кто больше их убил — немцы или англичане. В тот день британцы впервые применили отравляющие вещества. Более ста тонн ядовитого хлора ветер погнал на немецкие позиции. Но вдруг его направление переменилось, и атакующие пехотинцы оказались в ловушке. Тысячи англичан погибли в страшных мучениях, остальных солдаты кайзера уложили пулемётами на нейтральной полосе…

Все следующие дни командование Британии регулярно посылало под пули резервы свои и союзников-французов. Огромное поле пред Лоосом было сплошь усеяно мертвецами, да не в один ряд. Более трёхсот тысяч погибших с обеих сторон. Нейтральная полоса, это изъеденное воронками поле, превратилась в сплошное месиво из грязи и человеческих останков. И дикая, непереносимая вонь. Страшный смрад с той стороны вползал во все дома, и не было никакой возможности прятаться от него. Запах хлеба или французских духов неспособен перебить зловония войны.

А через полторы недели союзники пошли в новое наступление. Занятий все эти дни не было. Из окошка пристройки Эми видела, как по улице, отстреливаясь, бегут немцы в своих мышиного цвета шинелях. Их буквально по пятам преследовали солдаты в голубых и красных штанах — это свои, французы! А рядом — странные люди в чёрных меховых шапках и клетчатых юбках. Во дела! Кто это?

— Это адские фурии! — кричали друг другу пробегающие мимо боши. — Это небесные дьяволицы, спасайтесь!

Один из немцев упал замертво прямо у крыльца её дома. Эми подняла его винтовку. Её тут же окружили французы.

— Мадам, вы за кого воюете? — улыбаясь, спросил один солдат.

— «Вставайте, сыны Отечества, настал день славы!» — пропела она.

Голубые и красные штаны подхватили разом «Марсельезу»:

— «Святая любовь Родины, поддержи нашу руку мести!..»

— Белый дом с крестом на башенке видите? — спросила учительница соотечественников. — Там на втором этаже у бошей пулемёт. Через площадь нельзя, всех положит. Давайте слева, по винограднику!

И сама поползла за ними, волоча за ремень чужую винтовку. Сквозь не опавшие ещё листья, сквозь тоненькие стволы старых виноградных лоз Эми видела, как засверкали огоньки в окне пасторского дома, как попадали на площади солдаты-освободители. Одна пуля попала в плечо человеку в клетчатой юбке, он упал, неловко подвернув ногу и уронив чёрную мохнатую шапку. К нему кинулись два немца. Один остановился, чтобы подобрать упавшую шапку, второй наклонился глянуть, что за «адская фурия» разлеглась тут.

— Добьют! — ахнула мысленно Эми.

До них было всего метров десять-пятнадцать. Она подняла винтовку, прицелилась в широкую спину второго немца и нажала на спусковой крючок. Немец остался стоять, как стоял. Потом первый что-то спросил у него, подошёл — и убитый вдруг стал валиться, оседать, и чтобы его удержать, первый немец как-то неожиданно повернулся лицом к Эми. Девушка снова нажала на спусковой крючок. Приклад опять толкнул её в плечо, но не больно. Этот бош тоже упал замертво. Она поползла к раненому.

— Гранд мерси, мадемуазель! — белозубо улыбнулся парень.

И добавил по-английски:

— Это счастье, что у вас винтовка-полуавтомат. Повезло нам обоим.

Она поняла, что он хотел сказать, но сейчас это мало её интересовало. Схватив лежащего за ворот зелёной куртки, Эми потащила его в виноградник, куда пули не залетали. Стянула с головы платок, этим жгутом перетянула плечо. Парень вытащил из кармана пакетик с крестом, и она прямо поверх куртки туго перебинтовала, убедившись, что ранение сквозное, — вот уж кому действительно повезло.

Теперь они оба молча смотрели, как боши поливают свинцом городскую площадь.

— Э-и-эх! — вздохнул раненый и вытащил из-за пояса две гранаты.

Он попробовал ползти, да куда там. Эмильен забрала у него гранаты. Тогда раненый попытался показать, как с ними обращаться: мол, сначала прижимаем вот этот рычаг, потом выдёргиваем кольцо и бросаем. Показал четыре пальца:

— Фор секондс… энд — буум!

Чего непонятного-то? Зажав рукоятки гранат в одной руке, она поползла к дому пастора. Это здание она знала прекрасно — каждое воскресенье ходила сюда на проповедь, здесь принимала причастие. И знала: главный вход — с паперти, а запасной — со двора. С той стороны и зашла. Треск от пулемёта стоял такой, что Эми собственных шагов не слышала. Поднялась по деревянной лестнице на второй этаж и сразу их увидела через открытую дверь: склонились у окна за пулемётом двое, ничего не видят и не слышат.

Как этот парень в юбке учил? Прижимаем рычаг, выдёргиваем кольцо и бросаем…

Буум! Рвануло так, что горячей пыльной волной оттолкнуло её от двери обратно к лестнице. И тут опять повезло: не успел дым рассеяться, как Эми увидела ещё двух солдат в касках с шишаками, они поднимались наверх. И ещё раз — рычаг прижимаем, кольцо выдёргиваем и бросаем. Четыре секунды. Успела и отшатнуться, и голову нагнуть — буум!

Потом, когда осела вся муть, пыль и дым, Эмильен стала медленно спускаться по разрушенной лестнице. На трупы немецких солдат старалась не смотреть — скорей на воздух! Почти бегом метнулась в спасительный виноградник и только оттуда увидела, как на площади поднимаются раненые. Им помогали товарищи, что уцелели под огнём пулемёта.

— Сюда! Ко мне! Помогите!

Это было единственное, что она знала по-английски. Но солдаты поняли. Подняли раненого в юбке, понесли его и других за Эмильен, в её дом. В пристройке она быстро кинула одеяла на пол, принесла подушек, поставила на печь греться воду. «Её раненый» безотрывно следил за ней глазами, улыбался издали. А она быстренько прибила снаружи на дверь белую наволочку, прицепила к ней крест-накрест красные ленты — и давай рвать на полосы простыни, перевязывать, поить, успокаивать. Через пять минут ещё пятеро или шестеро пациентов пополнили импровизированный госпиталь.

— Мне нужен доктор! — пыталась она с крыльца остановить французов. — Помогите!

Те в горячке не обращали на неё внимания. Бой продолжался, союзники гнали бошей, голубые, красные штаны и меховые шапки с клетчатыми юбками бежали мимо, стреляя на ходу. Боже милостивый! Эми не успела вернуться в дом, как какой-то военный в зелёном форме с белой повязкой на рукаве отозвался:

— Я врач!

Он резал по-живому, кухонным ножом, прогретом на огне. Никаких других инструментов — лишь бы спасти жизнь человеку. Эми бегала в подвал за вином, это единственное, чем она могла облегчить страдания солдат. «Её раненый» помогал: одного за другим таскал на себе только что прооперированных. И так всю ночь. К утру скончался только один пациент.

Врач ушёл, пообещав, что пошлёт санитарный автомобиль. Эмильен и «её раненый» сидели на скамье, прижавшись спинами к стене пристройки, опустошённые и обессиленные. Глядя прямо перед собой, солдат в юбке заговорил:

— Меня зовут Генри Тэнди, — он едва шевельнул раненой рукой, показывая нашивку на рукаве. — «Green Howards», Йоркширский полк. Я из Шотландии. Уже год воюю, и даже был дважды ранен…

Он говорил медленно, а Эми казалось, что она понимает всё. Что неделю назад «зелёным Говардам» досталось по полной, да и остальным тоже. Что «зелёные» успели к лесу отойти, а полк шотландских хайлендеров выбило почти полностью. Ещё бы — германцы целый час стреляли по их обороне из «Большой Берты», словно горцы не в земле, а за стенами бастиона какого-то сидели. Каждый взрыв — ямища десятиметровая, осколки за километр летят. А отравляющие газы — это ещё страшнее…

Он пил вино и всё говорил-говорил. Показывал пальцем на свою юбку:

— Это килт, наша национальная одежда. Обычно шотландские солдаты носят килт в вещевом мешке, но в атаку мы надеваем его. И шапку меховую — тоже. Пусть враги знают, с кем имеют дело, пусть боятся.

«Зелёный Говард» помолчал, искоса глянул на Эми.

— А ты молодчина. Бесстрашная девушка, уважаю. Давай после войны встретимся, а? Я обязуюсь выучить французский язык…

— Хорошо, — усмехнулась Эмильен. — А я выучу английский.

Утром пришёл грузовик и увёз всех раненых в тыл. Там медпункт, кухни, штабы, тылы — короче, все те, кто после войны будет носить медали и ордена, не доставшиеся павшим.

— Мы обязательно встретимся! — пообещал девушке Генри.

Он не соврал. Они встретились. И ни где-нибудь, а в Букингемском дворце, на официальном приёме у короля Соединённого Королевства. Им, Генри Тэнди и Эмильен Моро, героям только что закончившейся войны, король Георг V вручал высшие награды Британской империи. Генри получил Крест Виктории, а Эми была награждена Военной медалью, Королевским Красным крестом и Достопочтенным орденом Святого Иоанна.

После приёма во дворце у них с Генри была возможность пообщаться. Он уже неплохо говорил по-французски, а Эми прекрасно понимала его английский — они же дали обещание. И теперь им было что рассказать друг другу.

Он и дальше воевал все эти годы, она учительствовала. Вспоминали тот сентябрьский день в Лоосе. Эми гордилась успехами своих учеников и честно сказала, что обручена. Генри несильно расстроился, похвастался, что ему за награды идёт доплата, и он сегодня самый богатый солдат в британской армии.

— С разрешения начальства я на нейтралку ночью один ходил, проходы в минных полях делал, — хвастал Генри. — А однажды вышел смешной случай. «Языка» с нейтралки привёл. Вижу, стоит — худой, грязный. Я его за шкирку — и в блиндаж к нашему командиру. А «язык» молчит, трясётся от страха. Орёт только: «Фоксль! Фоксль! Майн Фоксль!» Мы дали ему воды. С трудом удалось понять, что немец ничего не видит, ослеп после газовой атаки, что вчера потерялась его собака Фоксль, и кто-то украл его альбом с рисунками, что солдаты его презирают, хотя он ефрейтор и никому не причинил зла, что отвечает только за доставку писем и никогда не стрелял в англичан. Командир роты мне говорит: «Лучше бы ты заколол его там штыком! Тащи теперь обратно! Дай ему белую тряпку в руки, лицом к своим поставь да пни под зад хорошенько. Доберётся — его счастье, а нам завтра наступать…

Так они сидели и разговаривали, шотландский парень и французская девушка, герои минувшей войны. Если б только они знали, кто был этот слепой, трясущийся ефрейтор!

…В начале 1920-х годов случайно нашлась медицинская карта Гитлера. Оказалось, что он временно потерял зрение не после газовой атаки, а из-за истерической амблиопии. Это редкое заболевание возникает при стрессах, например, у солдат из-за сильного страха перед боем. Мозг как бы отказывается реагировать на жуткие картины действительности и перестаёт принимать сигналы зрительных нервов, само же зрение при этом остаётся в норме. Немецкий профессор выяснил, что у его пациента крайне болезненное самолюбие, и это можно использовать во время гипнотического сеанса. В абсолютно тёмной комнате психотерапевт ввёл Гитлера в транс и сказал: «Ты ослеп, но раз в тысячу лет на Земле рождается великий человек, которого ждёт великая судьба. Возможно, именно тебе суждено вести Германию вперёд. Если это так, то бог вернёт тебе зрение прямо сейчас». После этих слов профессор чиркнул спичкой, и — случилось чудо. Больной заорал: «Я вижу-у-у!»

Стоит ли говорить, что после 1933 года все, кто знал об этой медкарте, бесследно исчезли? А известна эта история станет лишь в 1938 году. Английского премьер-министра Чемберлена будут торжественно встречать в лондонском аэропорту, и с трапа самолёта он торжественно объявит: «Я привёз вам мир!» А на банкете расскажет, как подписывал с Гитлером мюнхенское соглашение, и фюрер рассказал ему, что двадцать лет назад британский солдат проявил к нему милосердие, и лишь благодаря этому он остался жив…

Генри Тэнди и Эмильен Моро расстались добрыми друзьями. Больше они никогда не встречались.

Автор (из-за кулис): Четырнадцатого июня 1940 года немцы вошли в Париж. По требованию победителей, парижане должны были тянуть руки вверх в нацистском приветствии. Почти все так и делали, прижимая платки к заплаканным глазам. Эмильен с мужем стояли в первом ряду, они не собирались приветствовать фашистов. Сжав зубы, они вспоминали, наверное, как в 1914 году немцы под командой Вильгельма II уже вплотную подошли к стенам французской столицы. Чтобы остановить их, нужны свежие силы, и резервы-то были, а вот доставить их к передовой не на чем. И тогда все парижские таксисты повезли подмогу на своих легковых автомобилях. В Первой мировой войне парижане отстояли свой город. Нынче — нет. Жаль, что времена настоящих героев проходят быстро.

Картина 24-я Пастырь звал на обед: последняя жертва

Действующие лица:

✓ Огюстен Требюшон (1878–1918) — французский солдат, вестовой 2-й роты 415-го полка 163-й пехотной дивизии.

✓ Фердинанд Фош (1851–1929) — французский военачальник времён Первой мировой войны. Маршал с 6 августа 1918 года.

Место действия — Франция, Западный фронт, Арденны.

Время действия — 1916–1918 годы.

Автор (из-за кулис): Пастырь — это пастух. Пастухом и был Огюстен Требюшон. Он родился в небольшой деревне на юге Франции. Рос в семье старшим, ещё четверо братьев и четыре сестры. Так что ему первому выпало родителям помогать. Сначала подпаском ходил, а в двенадцать лет уже деревенский пастух. Дудочки из камыша делал сам — вот и вся начальная школа. Ещё на аккордеоне выучился, на свадьбах играл. Родители рано умерли. Когда началась война, Огюстен передал пастырские заботы брату и ушёл добровольцем в армию.

НА ЛЮБОЙ войне рядовому солдату, как правило, не удаётся дожить до победы без единой царапины. Огюстен не был исключением. Он был дважды ранен в той мировой войне.

Первый раз Огюстен был ранен в самом конце сентября 1915 года при наступлении на Лоос-Артуа. План французских генералов состоял в серии атак вдоль Западного фронта, они надеялись, что итальянцы поддержат через реку Изонцо. Но те не сдвинулись ни на шаг. Французы, несмотря на помощь англичан, не смогли прорвать вторую линию немецких траншей. Наступление захлебнулось. Генерал Фош приказал перейти к обороне. Настало время осенних дождей, взаимных обвинений в штабах и скорбного подсчёта убитых и раненых.

Огюстену повезло: ранило осколком до распутицы. Он сам перевязал ногу и теперь лежал на спине, глядя в хмурое небо, мечтая о тёплом доме, но больше всего — о том, чтобы санитары не прошли мимо.

Он слышал, как они перекликаются, разговаривают между собой. Пытался ползти им навстречу, но голоса вдруг стали удаляться. И тогда, понимая, что его оставят здесь умирать, достал из вещмешка недавно сделанную дудочку и заиграл мелодию, которую всегда выбирал, созывая стадо.

Ему показалось, что пиликал долго, до самых сумерек. Или это в глазах стало темнеть?

— Эй, друг, ты живой, что ли?

Чьё-то бородатое лицо заслонило весь белый свет. Как его донесли до госпиталя, Огюстен помнил плохо. Осталась в памяти только дикая боль, когда врач вытаскивал осколок из бедра. А потом — всё хорошо, чистые простыни и кровать, первая кровать за год его солдатской жизни. От счастья достал дудочку и заиграл. Ходячие больные расположились кругом. Улыбаются:

— Подуди ещё, друг! Так дом напоминает!

А врачи примчались, давай всех разгонять:

— Мигом по койкам! Командующий идёт!

Оказалось, сам генерал Фош решил в свой день рождения раненых проведать, которые под Лоос-Артуа себя геройски проявили и которым повезло в живых остаться. А тут дудочка пастушья, понимаешь…

— Кто играл?

Попытался раненый привстать, доложить:

— Огюстен Требюшон, рядовой второй роты 415-го пехотного полка.

— Лежи, рядовой! — генерал сел на подставленный свитой табурет. — Давно воюешь?

— Год, можно сказать — с первого дня.

— И что, победил уже страх?

— У меня его и не было, господин генерал. Я доброволец.

— А раз не боишься, скажи мне, солдат, почему немцы такие злые?

— Они-то как раз и боятся, потому и злые. Трусливые люди всегда злые, словно волки.

Генерал улыбнулся в свои роскошные усы. Встал.

— Молодец, рядовой! Поправляйся — и в строй! А на дудочке играй, я разрешаю.

Вышел, свита за ним. Весь госпиталь потом ахал: наш пастух с самим командующим армии запросто говорил. Со знаменитым Фошем, о котором газеты писали, что неделю назад он телеграмму отбил в генштаб: «Мой центр сдаёт назад, правый фланг отступает, положение превосходное, я атакую». Ой, что творится! Быть тебе капралом, пастырь Огюстен!

Теперь он в палате выздоравливающих на дудочке подавал сигналы: обед, ужин, отбой. Вроде как полковым трубачом был. На поправку шёл быстро, даже палочка не потребовалась, чуть-чуть прихрамывал. Выписали и назначили в тот же полк вестовым, разносить приказы туда-сюда.

Второй раз его ранило через год — на Сомме. Это была одна из крупнейших битв Первой мировой. Сражение на обоих берегах реки Соммы планировалось почти полгода и продолжалось четыре с половиной месяца. Здесь, на севере Франции, погибло в общей сложности более миллиона человек. Здесь страны Антанты хотели разгромить армию Вильгельма II и его команды.

Общее руководство этой широкомасштабной операцией было возложено на французского генерала Фоша. Он продумал всё до мелочей. Не учёл только одного: что «Верденская мясорубка» не закончится к июлю. Более того, там французская армия оказалась в таком жутком положении, что из Парижа улетела срочная телеграмма российскому императору Николаю Второму с истошным призывом о помощи. На юге итальянцы ждут Брусилова, а на севере французы застряли под Верденом. Ладно, чего уж тут, помогли русские солдаты союзникам, да так, что Фердинанд Фош, будучи уже маршалом, скажет:

— Если Франция не была стёрта с карты Европы, то в первую очередь благодаря мужеству русских солдат!..

В июле 1916-го началось сражение при Сомме. Семь дней подряд артиллерия союзников крушила германские укрепления. Сотни самолётов бомбили оборону немцев, которые зарылись в землю на много метров, настроили блиндажей и бункеров, окружили себя колючей проволокой в несколько рядов, пристреляли из орудий и пулемётов каждый бугорок. Неделю продолжался этот кромешный ад. А потом пошла вперёд пехота.

На берегу Соммы рядовой Требюшон впервые увидел танки: под их прикрытием полк Огюстена шёл в атаку. Британские бронированные чудовища расчищали пехоте дорогу, легко сминая кайзеровские укрепления, наводя дикий ужас на немцев. Издалека артиллерия врага пыталась бить по танкам, калеча своих и чужих солдат. Один из таких снарядов разорвался рядом с Огюстеном.

— Не дам резать руку! — кричал он в госпитале, как только очнулся.

— Тогда молись богу, чтоб само зажило! — отвечал усталый врач.

И он молился. Не переставая, вслух, пытаясь шевелить раненой рукой. Она не слушалась, болела. Только однажды медсестра, меняя бинты, сказала:

— А чернота-то уходит! На поправку пошло, помогла молитва…

Соседи справа и слева тут же попросили:

— Помолись и за меня, а?

Слух быстро разлетелся по госпиталю: какой-то пастырь деревенский волшебное слово знает, чуть руки не лишился, а вылечил себя сам и другим помогает. Так и пристало — пастырь. Распятие возле его койки повесили.

А на Рождество Огюстен смастерил новую дудочку. Двумя руками…

Война шла без него. Вязкая, окопная, неизвестно кому нужная. На всём Западном фронте практически без перемен. Но и такое позиционное противостояние — в окопной грязи, в вечном ожидании смерти, ранения или перемирия — не может обойтись без перестановок и замен. Резервисты и выздоровевшие должны занять место тех, кто отсидел своё в сырой траншее. Огюстен вернулся в полк.

Сидеть в траншее ему не пришлось. Снова вестовым — разносить приказы и распоряжения по позициям. Порой захватывал и почту, в дудочку свистел, чтобы солдаты знали: вестовой весточки из дома несёт. А кому «ещё пишут», тех утешал словом господним — пастырь же. Любили его солдаты. А командование представило к очередному званию, написав в характеристике: «Хороший солдат, добросовестно исполняет свой долг, при любой обстановке сохраняет спокойствие, для своих молодых товарищей служит примером, пользуется у них уважением».

Довелось бывшему пастуху участвовать и во второй битве на Марне — последнем крупном сражении, которое немцы проиграли после мощной атаки французов. Командовал союзными войсками всё тот же Фердинанд Фош.

Генеральный штаб кайзера планировал в разных местах разделить французскую армию на части, и теперь немцы били мощной «свиньёй» в стыки между дивизиями. На западе немцы продвинулись на пятнадцать километров. И тогда Фош приказал контратаковать: такой был его стиль, его излюбленный метод ведения боевых действий.

Две недели продолжалась эта мощная атака, и каждый день французы возвращали по километру своей территории. К шестому августа 1918 года обе стороны выдохлись, понеся огромные потери. Немцы вернулись на старые позиции. Битва закончилась, и это была явная победа французов. В тот же день генералу Фошу было присвоено знание маршала.

С того дня и началось солдатское ожидание перемирия. Сидели в окопах, лишь изредка постреливая в сторону врага. Читали газеты — интересно же: в России революция, солдаты сами выбирают командиров, свобода! Писали письма родным: «Скоро войне конец, ждите с победой». Почту носил всё тот же рядовой первого класса Требюшон.

— Огюстен, а ты что будешь делать после войны? — спрашивали друзья-сослуживцы. — Снова пасти коров?

— Не, я грамоте выучиться хочу, — отвечал миролюбиво. — Племянники в школу ходят, помогут. И жениться, конечно, своих детей заиметь. А корова, что корова — будет своё хозяйство, будет у нас с женой и корова. И телёночка принять, и подоить я умею. Дом построить братья помогут…

— Молодец, пастырь! — одобряли друзьям. — Правильно мыслишь. Лишь бы война поскорей закончилась. Давай-ка сыграй на своей дудочке, погрей душу! «Марсельезу» сможешь? «Святая любовь родины, проведи, поддержи нашу руку мести»…

Прошла-пролетела осень, наступил ноябрь. Требюшон узнал о подписании перемирия первым. Он не имел права сказать об этом своим друзьям — иначе трибунал и расстрел. Показательных казней он насмотрелся за четыре года на всю оставшуюся жизнь.

Огюстен не знал, не мог знать, что в Компьенском лесу идут переговоры, что маршал Фош требует от немцев немедленного перемирия, а те просят отсрочки, на что-то ещё надеясь. Выпросили-таки: подписано соглашение рано утром, а прекращение огня — в одиннадцать часов одиннадцатого числа одиннадцатого месяца.

Как только германская делегация покинула штабной вагон, маршал Фош отдал приказ — перейти Маас и атаковать немцев на их берегу. У французского полководца были давние счёты с этой рекой: здесь в начале войны погибли его единственный сын и любимый зять. И ещё — по условиям только что подписанного соглашения, противоборствующие стороны остаются на тех землях, где их застанет одиннадцать часов. А это значит, что можно за оставшееся время отхватить немалый кусок Фландрии. Так что — вперёд, пехота, в атаку!

…Ночью, не переставая, лил дождь вперемешку со снегом. Маас вышел из берегов, все мосты давно взорваны, противоположный берег не виден из-за тумана. Как атаковать, на чём переправляться?

— За невыполнение приказа — расстрел на месте! — кричат командиры и гонят солдат в ледяную воду.

Кто не умел плавать, пропал первым. Первым из последних на этой войне. Тут Огюстену повезло: задержался в штабе, где полковник радостно сообщил ему:

— Кайзер Вильгельм Второй отрёкся от престола! Конец войне, солдат! Разнесёшь по батальонам приглашение на праздничный обед в одиннадцать-тридцать. Будет горячий суп и вино. Исполнять! Бегом, солдат!

Он решил начать со своего батальона, но догнал его, когда почти все уже были в воде. Командир отмахнулся от протянутой бумаги:

— Потом! Быстро в роту!

И снова Огюстену повезло, потому что первые смельчаки уже были на той стороне и протянули верёвку, за которую можно держаться тем, кто плавать не умел.

Промокшие, продрогшие сидели они на берегу. Часы показывали десять-тридцать. Когда стало светлее и туман рассеялся, увидели прямо перед собой немецкие траншеи. Свисток — и полк поднялся в атаку. Без артподготовки, на пулемёты, в последнюю свою атаку.

Девяносто человек остались там навсегда. Девяносто первый — рядовой Огюстен Требюшон. Когда подошли санитары, он был ещё жив. Протянул им приглашение на праздничный обед — и всё, пастырь умер.

Автор (из-за кулис): Огюстен Требюшон стал последним солдатом французской армии, убитым на Западном фронте. Всего в последний день боевых действий в Европе погибло несколько тысяч человек. Окончательную точку в Первой мировой войне поставит Версальский договор о мире, подписанный 28 июня 1919 года. Впрочем, маршал Фош скажет: «Это не мир, это перемирие на двадцать лет!» И будет прав.