За кулисами театра военных действий I

Картина 17-я «Чёрную руку» перебила «Белая рука»

Действующие лица:

✓ Александр Обрёнович (1876–1903) — единственный сын Милана, первого короля Сербии. В 13 лет Александр стал королём.

✓ Драга Обренович (1861–1903) — супруга короля Сербии Александра I.

✓ Драгутин Димитри́евич (1876–1917) — начальник разведывательного отдела Генерального штаба Сербии, лидер тайного общества «Чёрная рука». Более известен как «Апис».

✓ Воислав Танкосич (1881–1915) — один из основателей «Чёрной руки», майор сербской армии.

✓ Пётар Жи́вкович (1879–1947) — член «Чёрной руки», участник Майского переворота 1903 года, глава движения «Белая рука», позже — премьер-министр Королевства Югославии, генерал армии.

Место действия — Балканский полуостров.

Время действия — на рубеже XIX и XX веков.

Автор (из-за кулис): Самая безумная, самая чудовищная мода, какую только могли придумать люди, — это мода на убийство себе подобных. А «тираноубийство» на переломе веков было в большой чести во многих странах.

КАК ТОЛЬКО ни обзывали Балканы полтора века назад! Только ленивый не нарекал полуостров «пороховой бочкой Европы». Утверждали насмешливо, что там не четыре времени года, а пять: весна, лето, осень и зима быстро сменяют друг друга, а война — идёт постоянно. Заявляли с учёным видом знатоков, что государств, там обитающих, слишком много, и все хотят иметь выход к Адриатике, независимыми стать, освободиться от турецких деспотов. А меж собой при этом ещё и дерутся — никак не могут выяснить, какая нация самая главная на этой плодородной земле.

В старушке Европе побаивались непостоянства и враждебности балканских княжеств. Не переметнётся ли межэтнический пожар с этого южного полуострова на центр материка? Не дойдёт ли опасный огонь до Британских островов? Страх у англичан был настолько велик, что даже «величайший британец в истории» Уинстон Черчилль однажды скажет:

— Балканы закручивают истории больше, чем могут потребить. Если бы можно было утопить все Балканы в Средиземном море, воздух в Европе стал бы чище…

Этот политический долгожитель был вообще неравнодушен к богоданному региону, в частности, к Сербии. Местные платили ему взаимностью, особенно когда стало доподлинно известно, что Милан I Обренович много лет переписывался с матерью будущего премьера. «Ох ты! Ах ты! — гордились сербы. — Дело ясное: Черчилль — незаконнорожденный сын нашего короля! Поэтому…»

Поэтому все верили: «Было! Было! Однажды чем-то недовольный Уинстон плохо написал про нас в газете, а лейтенант Воислав Танкосич подкараулил его в Белграде и надавал пощёчин. Мы, сербы, — народ смелый! А страна наша — самая большая на Балканах!»

В Старом Свете каждый школьник знал, что Балканский полуостров по площади вдвое больше Британии. И народу там проживает немало, все при оружии. Не до шуток. Османская империя слабеет на глазах и уже не в силах поддерживать власть как раньше, как все долгие триста с лишним лет. Короче, на стыке веков внутри «мягкого подбрюшья Европы» опасно забурчало, и в воздухе запахло жареным.

Особенно сербы беспокоились. Они чувствовали себя несправедливо обездоленными, оказавшись без моря, гаваней и портов. Несчастные люди, но гордые ужасно и воинственные внутри. То против османов восстанут, но, уступая туркам, у России помощи запросят. Русские помогут, разобьют янычар турецких, заодно и болгарам свободу принесут. Да только сербам мало покажется, и они к северному соседу переметнутся, к Австро-Венгрии. Задружатся с австрияками, да так, что те загордятся:

— Отныне Балканы начинаются на центральной венской улице!

С милостивого согласия Вены князь Милан Обренович объявил «установление сербского царства» и стал первым королём. Но, честно признаться, Сербии как-то не очень повезло с королями. Да и у самих царствующих особ не всё складывалось в жизни.

Милан I больше всего на свете любил азартные игры, а меньше всего — жену Наталью и сына Александра. Карты погадали на короля, и всё решилось исключительно мирно: за немалую мзду первый король отрёкся от престола в пользу несовершеннолетнего сына. Четыре года страной правил регентский совет, но в 17 лет Александр разогнал его, а заодно и правительство. В 1900 году он решил жениться на Драге — фрейлине своей матери.

Избранница была старше молодого короля аж на пятнадцать лет, имела за спиной довольно длинный хвост скандально-громких связей, а вот детей не имела вовсе. Придворные отговаривали короля, как могли: многие из них знали невесту лучше, чем жених. Но — Александр I был не столько очарован, сколько околдован. Драга в итоге намыла себе золотую корону.

А народ всё равно не мог успокоиться. Страну колыхало, волновало. Тогда Александр заявил, что уедет со своей драгоценной женой за границу, оставив Сербию без короля. Напугал нешуточно. Свадьба состоялась.

Новобрачные проехали по белградским улицам в сопровождении почетного караула из молодых офицеров. Среди них был и поручик Драгутин Димитри́евич. Но о нём речь пойдёт ниже, а пока — небольшая история про семейную жизнь царственной четы.

Королева-консорт Драга как-то утром обрадовала мужа:

— Ау нас скоро появится наследник!

Король тут же подписал манифест, анонсируя на весь мир предстоящее событие. Объявил амнистию всем мелким преступникам и крупным политическим оппонентам, включая Карагебргиевичей, проигравших в битве за престол. Радость была безмерной, праздничный стол накрыли на восемьсот персон. Гости являлись с подарками.

Русский царь Николай II, с которым у сербов была обоюдная любовь, сам не приехал, зато прислал немыслимой ценности подарок — золотую колыбель, которую христианский мир почитает подобно чаше Грааля. Это никак не проявление «панславянского патриотизма» или желание что-то поиметь в ответ — Николай Второй искренне стремился к миру на Балканах и всегда говорил: «Не трогайте Сербию!».

Праздновали громко и долго, а когда все сроки, положенные для появления младенца, прошли, встревоженный супруг стал искать лучших специалистов, кои нашлись в России. Царь Николай II отправил в Белград лейб-медиков своей жены, хотя Александра Фёдоровна вот-вот должна была сама рожать.

Два русских врача осмотрели сербскую королеву и долго молчали: не знали, как сообщить королю, что супруга не беременна, никогда таковой не была и не будет.

— Это вы! — заорал на них король. — Это вы лишили меня наследника!

Он пытался выхватить у охраны оружие, чтобы убить докторов, но их успели спрятать подальше от государева гнева. Кстати, его гнев не коснулся жены, она, как всегда у цезарей, — вне подозрений.

…Давно и не нами замечено: чем меньше выгодоприобретателей, тем ожесточённее борьба за наследство. Особенно, если на кону королевский престол. А тут два княжеских клана сошлись: выморочный Обреновичей и временно проигравших Карагебргиевичей.

Заговор против действующего короля возглавила тайная организация «Чёрная рука». Одним из организаторов заговора стал тот самый поручик Драгутин Димитриевич, который стал уже капитаном и проходил службу в Генштабе. За свой двухметровый рост, мощный торс, звериное бесстрашие и бычью напористость этот щеголеватый офицер с подкрученными кверху усами получил прозвище Апис. Ему это нравилось, он и сам считал себя похожим на древнего священного быка.

Апис получил прекрасное образование, имел широкие связи во всех сферах, дружил с княжеским кланом Карагеоргиевичей. Последнее и определило его судьбу.

Если бы не Обреновичи, первым королем Сербии стал бы Пётр Карагеоргиевич. Но и за то спасибо Александру I, что амнистию дал. А то бы повесили Петра по приговору суда за давешнюю попытку государственного переворота. Теперь же он покойно жил за границей, растил детей, беззаботно тратил деньги да копил мечту, что придёт и его час.

Апис и его верный друг по службе Воислав Танкосич были близки к дому старого князя Петра. Ходили слухи, что Воислав однажды отодрал его старшего сына Георгия за уши. Тот хоть и помладше, но задиристый рос не в меру и «воспитанности не имел никакой». Но они дружили.

Враг у них в то время был один — венценосный Александр I Обренович. Во всём послушный своей Драге, он каждые полгода менял правительство, отменил три конституции. Но — самое страшное — поскольку наследник не появился, король решил сербский престол передать черногорской династии.

Зрел против короля заговор. Апис лично написал клятву членов тайного общества. Первый пункт её гласил: «Видя неизбежную гибель Отечества в случае непринятия в ближайшее время необходимых мер и считая самыми главными виновниками всех бед короля Александра и его любовницу Драгу, клянемся и своими подписями подтверждаем, что убьём их».

Далее в клятве говорилось: «Настоящая организация предпочитает террористическую деятельность идейной пропаганде». Следующие пункты обязывали членов общества «Чёрная рука» не пожалеть своей жизни, но возвести на престол князя Петра Карагеоргиевича. А также предупреждали, что разглашение планов общества карается смертью.

Клятва подписывалась кровью. Члены тайного общества получали номер, и новичок обязан был беспрекословно выполнять приказы старшего — того, у кого номер меньше. Сам Апис стал шестым, Воислав Танкосич — седьмым. Первые номера, понятное дело, оказались у высокопоставленных лиц. Это и есть управа, она раздаёт приказы.

Тайное общество очень быстро разрасталось. Филиалы «Чёрной руки» появились в Черногории, Боснии, Герцеговине, Хорватии и Македонии. В Сербии члены этой организации занимали ключевые посты в правительстве, армии и прочих силовых органах. Они даже стали издавать собственную газету, на которую немалую сумму пожертвовал Александр, младший сын Петра Карагеоргиевича.

Дважды заговорщики пытались убить Александра I Обреновича. Сорвалось. В третий раз решили штурмовать королевский дворец. Эта ночь на 29 мая 1903 года войдёт в историю Балканского полуострова как Майский переворот.

С охраной проблем не было: один из офицеров недавно стал членом «Чёрной руки», он и открыл ворота. Солдаты не оказали большого сопротивления, но главные двери пришлось взрывать динамитом. После этого началась жуткая бойня. Апис первым ворвался на парадную лестницу, стрелял по-македонски с двух пистолетов сразу, по нему тоже стреляли королевские телохранители, трижды ранили. Всех, кто оказывал сопротивление, заговорщики рубили саблями. Бой продолжался больше часа.

А в это время отряды восставших, которых вёл Воислав Танкосич, громили квартиры в доме, где жили члены правительства и родственники королевы Драги.

Русский военный атташе в Белграде полковник Иван Сысоев позже докладывал в Санкт-Петербург:

«Около двух часов ночи я проснулся от сильного шума. На улице и на лестнице дома слышались крики, топот, лязг оружия. Затем раздались удары в двери моей квартиры — били прикладами винтовок. Мой слуга серб отворил парадную дверь, против которой находится дверь в квартиру министра, и мы увидели, что вся площадка лестницы сплошь наполнена вооруженными солдатами; тотчас же три солдата направили на нас штыки…»

Неизвестно, какой бы оказалась его судьба, если б не Танкосич. Узнав Сысоева, он крикнул солдатам:

— Этого не трогать! Это русский!

«Солдаты ломились в дверь министра, но она не поддавалась; тогда начали в нее стрелять в упор из ружей, а затем раздобыли где-то топор и вырубили дверь (я всё это наблюдал из окон своей квартиры, выходящих во двор, из которых видна площадка лестницы), — писал далее в отчёте Сысоев. — Против окон генеральской квартиры, прикрываясь деревьями, встал взвод пехоты и открыл огонь по окну кабинета генерала. Милован Павлович отстреливался из револьвера, пока не был ранен…»

Когда смолкла перестрелка и солдаты удалились, Иван Сысоев вошел в квартиру военного министра Милована Павловича. Повсюду на стенах и даже на потолке следы от пуль. Обломки мебели, битое стекло, обвалившаяся штукатурка. В кабинете на полу лежало в луже крови обезображенное штыками тело боевого генерала, Георгиевского кавалера.

В ту страшную ночь «Чёрная рука» перебила всех главных ставленников королевского двора. А самого короля повстанцы не могли найти до рассвета. Обыскали с факелами все комнаты дворца — ни его, ни Драги.

Наконец один из заговорщиков заметил за занавеской скрытую дверь в тайную комнату. Привели захваченного в плен королевского адъютанта, потребовали от него под прицелом, чтобы он выманил оттуда Александра. Адъютант позвал: «Ваше Величество, откройте!». Услышав знакомый голос, Александр открыл дверь и вышел. Он был в длинной красной рубашке и всё пытался загородить собой полураздетую жену. Грянули выстрелы.

Русские газеты позднее писали: «Сербы покрыли себя не только позором цареубийства, но и своим поистине зверским образом действий по отношению к трупам убитой ими королевской четы. После того как Александр и Драга упали, убийцы продолжали стрелять в них и рубить их саблями… О надругательствах над телами убитых лучше не говорить, до такой степени они чудовищны и омерзительны».

Убийство королевской четы на Балканах потрясло весь мир. Понятно, что любой государственный переворот — это не школа гуманизма. Но чтобы так зверски — это всех монархов Европы насмерть перепугало. Российский император Николай II объявил в своей стране 24-дневный траур.

Сербский престол принял 58-летний Пётр Карагеоргиевич, тут же примчавшийся из Женевы. Его старший сын Георгий в то время учился в Санкт-Петербурге по личному приглашению русского царя. Георгий тоже срочно вернулся в Белград, чтобы получить титул принца, наследника престола. Короче, началась раздача слонов.

Предводитель Майского переворота капитан Драгутин Димитриевич (он же Апис) от наград и придворных должностей принципиально отказался. Едва поправившись после ранений, он вообще ушёл с военной службы. Потом, правда, вернулся в Генштаб, возглавил разведывательный отдел. Имел самые широкие связи по своей работе. Был в тесном контакте с главой австро-венгерской разведки полковником Альфредом Редлем, который работал на русских.

Этот двойной агент знаменит тем, что однажды на маневрах германской армии ухитрился вытащить секретный блокнот из кармана кайзеровского мундира. Редль успел сфотографировать все страницы и вернуть блокнот на место — Вильгельм II даже не заметил пропажи.

Так что обо всех секретах Австро-Венгрии, в том числе о предстоящем Боснийском кризисе, Апис знал заранее. Он регулярно обо всём докладывал Карагеоргиевичам, но ни король Пётр I, ни тем более принц Георгий не обращали внимания на его информацию. А когда кризис случился, вспыльчивый принц обозвал австрийского императора Франца Иосифа вором, российского императора Николая II — лжецом. Да ещё рассорился с премьер-министром Пашичем, разругался с Аписом, избил до смерти своего слугу — и все надежды Георгия на престол тотчас рухнули. Похоже, кое-что из вышеперечисленного подстроил великий комбинатор Апис, предводитель «Чёрной руки».

Братья Карагеоргиевичи терпеть не могли друг друга. Но младший являлся членом тайного общества, а старший нет. Новым наследником был объявлен Александр, и нижестоящий в списке полковник Апис (номер 6) получил приказ отравить Георгия. Хотя, наверное, это был не приказ: ведь невыполнение карается смертью. Скорее, это был намёк, а главный разведчик сделал вид, что не понял его. Все трое из королевского дома Карагеоргиевичей остались живы. Апис тоже. Но прежней дружбы и след простыл.

Котёл страстей на полуострове снова закипал. Начались Балканские войны, в первой Сербии пришлось воевать против турок, а во второй — против болгар. По долинам и по взгорьям собирал партизанские отряды Воислав Танкосич, правая рука Аписа, а сам полковник Драгутин Димитриевич воевал в регулярной армии.

А в это время в Белграде рождалась ещё одна тайная организация. Бывший участник Майского переворота, «чёрноручник» Петар Живкович, не отказавшийся, в отличие от Аписа, от наград и должностей, стал советником королевича Александра. Заметив, что принц-регент недоволен растущим влиянием «Чёрной руки», он предложил ему создать свою собственную карающую «руку». Живкович получил звание полковника, и «Белая рука» тут же определилась с главной целью — борьба с Аписом и его сторонниками.

В сентябре 1912 года к роялистки настроенным членам-«белоручкам» примкнули премьер-министр Никола Пашич, который в очередной раз возглавил правительство, и бывший командир полка, в котором Апис когда-то служил, полковник Пётр Мишич, ныне председатель военного трибунала. Мишич не забыл, как девять лет назад капитан Драгутин Димитриевич оскорбил его, своего командира.

Всё закрутилось дикой каруселью после убийства в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда. Сначала все думали, что обойдётся, войны не будет. Но Австро-Венгрия шлёт Сербии невыполнимый ультиматум. Все пункты его нужно исполнить в 48 часов, иначе… И всё было сделано, кроме ареста Драгутина Димитриевича и Воислава Танкосича (их австрияки заподозрили в организации покушения на эрцгерцога), но и они объявлены в розыск.

Всё невыполнимое выполнено в срок. Даже кайзер Вильгельм II воскликнул: «Блестяще! Отпадают основания для войны!» Впрочем, не ему и не австрийскому императору решать, будет война или нет…

Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Российский император Николай II в тот же день отправил телеграмму королевичу Александру: «Ваше королевское высочество может быть уверенным в том, что ни в коем случае Россия не останется равнодушной к участи Сербии».

Майор Воислав Танкосич погибнет на фронте в 1915 году. Аписа арестуют весной семнадцатого. Более сотни офицеров пойдут за ним под суд. Однажды в камеру к Апису придёт полковник Петар Живкович, руководитель личной охраны королевича Александра. От имени принца-регента он пообещает помилование главному «чёрноручнику» и остальным офицерам, но Апис должен признать, что он и его организация убили австрийского престолонаследника.

— А как мои офицеры? — хотел спросить Апис.

Глава «Белой руки» перебил лидера «Чёрной руки».

— Это нужно для заключения перемирия с Австро-Венгрией, — заявил бывший соратник.

Апис согласился на сделку — ради спасения жизни друзей. Суд «учёл» его покаяние, и Пётр Мишич огласил смертный приговор. Остальных тоже не помиловали.

Говорят, что перед расстрелом, глянув на приготовленную могилу, полковник Апис сказал:

— Для вас она, наверное, как раз, а для меня мала!

После первого залпа он остался стоять на ногах и, улыбаясь, смотрел на солнце. После второго упал на колени и ещё успел крикнуть солдатам:

— Сербы, да вы разучились стрелять!..

Автор (из-за кулис): По некоторым данным, с 1901-го по 1912 год в России политическими террористами было убито и ранено свыше 17 тысяч человек. В 1906–1907 годах это кровавое безумие достигло пика: в день погибало по 15–20 человек. Участники тайных организаций Балкан совершили в начале XX века около 40 покушений на правителей европейских стран. А убийство эрцгерцога Франца Фердинанда стало поводом для Первой мировой войны.

Картина 18-я Гаврош, или Дело Принципа

Действующие лица:

✓ Франц Фердинанд (1863–1914) — эрцгерцог, наследник престола Австро-Венгерской монархии.

✓ София Хотек (1868–1914) — дочь чешского графа из старинного рода, герцогиня фон Гогенберг, морганатическая жена эрцгерцога Франца Фердинанда.

✓ Таврило Принцип (1894–1918) — сербский студент-националист, убийца эрцгерцога и его жены.

✓ Мартин Паппенхайм (1881–1943), австрийский невролог и психиатр, профессор Венского университета.

Место действия — Сараево (Босния и Герцеговина), Терезиенштадт (Чехия).

Время действия — 1914–1918 гг.

Автор (из-за кулис): 28 июня 1914 года в Сараеве, главном городе Боснии и Герцеговины, выстрелами в упор были убиты наследник австрийского престола эрцгерцог Франц Фердинанд и его супруга герцогиня София.

НАСЛЕДНИК австрийской монархии Франц Фердинанд, племянник действующего императора — престарелого Франца Иосифа, был суеверен и искренне верил гадалкам. Одна из них предсказала эрцгерцогу, что из-за него начнётся большая война.

— Никогда мне не быть императором, — жаловался он жене. — Чувствую, что-то плохое случится.

Супруга успокаивала его как могла, но самой не очень-то нравилось быть полузаконной невесткой 84-летнего тестя, который разрешил племяннику жениться, но брак признал морганатическим, то есть ей никогда не стать императрицей.

— Я всегда буду рядом! До последнего дня! — обязалась герцогиня.

И когда наследник был послан дядей в Боснию — наблюдать за военными манёврами, — София засобиралась тоже.

— Я еду с тобой в Сараево!

И всё было чудесно: жара, июнь. Австрийские штандарты рядом с двухцветными флагами недавно аннексированных земель, ликующие людские толпы — Их Высочеств встречают как Их Величеств, нет, не зря приехали.

— Я начинаю любить Боснию! — шепчет наследник жене.

— Как мил и дружелюбен этот народ! — отвечает она мужу.

А у моста, по которому сейчас поедет кортеж, уже расставлены шесть молодых сербских террористов. У каждого бомба, пистолет и ампула с ядом. Всё очень серьёзно, тираноубийцы готовы умереть за идею.

Первые два заговорщика не успели рассмотреть, в какой из четырёх машин едет эрцгерцог. Пропустили момент. Третий поступил мудро — увидев кавалькаду, обратился к стоящему рядом полицейскому:

— Не скажете, в какой машине едет наследник?

— В третьей, — улыбнулся доверчивый офицер.

Когда на мосту прогремел взрыв, люди рванули подальше от этого места. Таврило Принцип — он считался главным у заговорщиков — решил, что дело сделано, и тоже поспешил убраться с моста. Зашёл в кондитерскую, там уже полно народу.

— Было покушение, террориста схватили, к счастью, ни наследник, ни герцогиня не пострадали! — громко шушукаются, обсуждают.

Он уже допил свой кофе, хотел идти — но куда? Столько месяцев подготовки — всё теперь напрасно. И вдруг рядом визг тормозов. Сквозь стеклянную дверь кондитерской — знакомое по официальным портретам лицо. Наследник австрийского престола! В пяти метрах — застрявший автомобиль, и долгожданная цель на заднем сидении!

На ходу выхватывая пистолет, бросился к двери. Выстрел, второй… Потом будут говорить, что он стрелял семь раз, прежде чем на него навалились охранники…

…Почему в тюрьмах такие тяжёлые, скрипучие двери? Наверное, петли специально не смазывают. Какая это камера по счёту — четвёртая, пятая? И у всех двери не просто скрежещут, а воют дикими, ржавыми голосами, раздирая надломленную душу. Они вскрикивают, как смертельно раненный человек. Им-то что не так? Их-то за что?

Дверь одиночной камеры с протяжным жутким визгом захлопнулась, засов гнусаво скрипнул, ключ в замке провернулся, надзиратель глянул в закрытый решёткой глазок, потом шаркающие шаги затихли в коридоре — и всё, могильная тишина зазвенела в ушах.

Тишина — не самое страшное. Это, как и боль, можно терпеть. Хуже, когда душу терзает, рвёт на клочья чудовищный зверь. Это из-за него нечем дышать, и глаза слепнут от полной темноты. Это от несправедливости людской становится страшно, от человеческой ненависти и глупости — вот как зовут этого дикого зверя.

В первый день судья спрашивал:

— За что вы убили герцогиню Софию, мать двоих детей?

Он ответил так, что никто ничего не понял:

— Я не хотел её убивать. Я убил тирана. И не считайте меня зверем.

Ну почему люди такие разные? Ведь все хотят быть счастливыми, все мечтают о светлом будущем. Нет глупее ошибки, чем думать, что завтра будет лучше, чем вчера. Нет смысла стремиться к призрачному счастью, надо просто быть достойным счастья. А счастье есть свобода родины, это так просто. Что тут непонятного — вы можете ответить?

Какие все разные! Сразу не поймёшь, кто откуда родом — да и нет никакой разницы: серб ты, босниец или хорват. Мы понимаем друг друга, и потому должны бороться за объединение, за независимое «югословенство». Против диктата Австро-Венгрии. Я и мои друзья поклялись вести эту борьбу. А это значит, что мы, и только мы, должны были отдать свои жизни за будущее нашей родины. И мы это сделали!

…Холодно. Господи, как же холодно! Махонькое окошко у самого потолка ещё час назад светилось, а теперь темно, и дует из него так морозно, словно за стенами лютая зима. От обеденной пайки остался кусочек хлеба, миску тёплой похлёбки выпил через край в два приёма и тут же внимательно осмотрел её. Они с друзьями уже научились перестукиваться через стены — спасибо книжкам русских революционеров-сидельцев, — но это долгая почта. Самая важная информация — на дне миски. Все научились быстро и кратко царапать там что-то новое. Так и ходит информация по камерам. Вчера прочитал страшное: «Белград пал».

От такой новости заныло в животе, заболела травмированная рука. Кандалы стали невыносимо тяжёлыми. Если бы не они, засунул бы руки подмышки, ушла бы дрожь. Цепи мешают. Раньше ложился на бок, свесив их с кровати. Но за ночь железо леденело, руки сводило, и спина отказывалась разгибаться. Спасибо друзьям, тюремной азбукой написали: надо вечером греть руками кандалы, к телу их прижимать, когда ложишься, — тогда они всю ночь будут греть, возвращая твоё же тепло.

— Помогло тебе, Гаврош? — улыбались на суде друзья.

Гаврошем ребята прозвали его за то, что казался маленьким, щуплым. А он и не возражал. Гаврош был настоящим героем, на этого французского мальчишку походить почётно.

К заседанию суда друзьям разрешили помыться и кандалы с них сняли. Увиделись — обнялись, не обращая внимания на крики охраны. Посмеялись, что без цепей непривычно уже, неуклюжими стали, как медведи.

— Спасибо, друзья, помогло, от вашей заботы теплее стало! — жал им руки. — А то ведь спал по два-три часа…

О том, что произошло двадцать восьмого июня, они почти не говорили. А чего тут говорить? Дело сделано. Вспоминалось мирное, хорошее, весёлое. Мамины лепёшки, вечерние посиделки у костра на острове, споры о прочитанных книгах. Жили ведь очень бедно. Кинофильмов не видали, вдоволь хлеба не едали. Радость и счастье — в мечтах и грёзах. Зато не было крепче дружбы, все шестеро — как родные братья. Ботинки одни на двоих, по очереди носили.

Судья объявил перерыв. Заговорщиков-террористов увели под конвоем в специальную комнату, родных к ним не пустили. Стояли грустные, жались к стенке. Всех смешил Таврило Принцип.

— А как первый трамвай в Сараеве пустили, помните? В Белграде такого не было, а боснийцам повезло! Мы специально ездили покататься, помните? В первый день разрешали только мужчинам, и все обувь снимали, заходя в вагон. Я тоже снял! До поворотного круга доехали, у кондуктора спрашиваю: «А как же наши ботинки?» А он такой важный: «Покупайте снова билет и езжайте обратно до своей остановки. Как стояли, так, наверно, и стоят ваши башмаки — кому они нужны!» И правда, никто не взял нашу обувь!

В военной тюрьме их не били. Солдаты же охраняли. Один как-то попытался ударить в живот, капрал успел его оттащить. Но солдаты тоже разные. От австрийских пощады не жди. В первые дни один, рыжеусый, в камере пристегнул больную руку к спинке кровати и заставил так целый день мучиться. Когда совсем невыносимо стало, криком зашёлся, вызывая его.

— Не могу я больше так сидеть! Я походить хочу!

Так он, кот усатый, ещё поиздевался:

— На кого походить?

Не скажешь же ему, что раньше хотел походить на Гавроша…

На суде все шестеро друзей сидели рядом, в первом ряду. Как это здорово — чувствовать плечо товарища! Стало ясно, что всем вынесут смертный приговор, поэтому сказал негромко:

— Хочу, чтобы вас первыми казнили.

Справа и слева одновременно дёрнулись плечи. Похоже, не поняли. Тогда добавил:

— Последнему, кто останется, будет тяжелее всего.

Плечи придвинулись плотнее, и друзья по очереди прошептали:

— Спасибо, Гаврош!

Они поняли. И мама всё поняла. Она только раз глянула на сына, долго смотрела, прощалась так, и глаза её, тоскливые, чёрные от свалившегося горя, спросили: «Сразу, сынок?» И он кивнул едва заметно: «Да, мама, лучше сразу, чтобы не мучиться».

Ближе к приговору в зале заседаний зашёл спор, когда родился главный обвиняемый. По церковным метрикам — 25 июля, а это значит, что ему в день покушения не исполнилось двадцати, и он считается несовершеннолетним. Ну, а если двадцать лет уже исполнилось, если записан в июле священником ошибочно, то можно казнить. Надо для верности мать спросить.

— Неужели же матери не знать, когда её сын появился на свет? — сербская крестьянка сверлила судью ненавидящим взглядом. — Я его родила двадцать пятого июня, а не июля, и через три дня, в Видов день, на праздник пошла с новорожденным на руках, там и кормила его грудью…

Суду, видимо, очень хотелось показать своё милосердие. Приговор вынесли максимальный для несовершеннолетнего — двадцать лет тюрьмы. Это значит — долгая и мучительная смерть. Ты прав, Гаврош: тому, кто останется, придётся тяжелее. Не каждый выдержит…

Мама, мама! В тюрьме ты часто снишься мне. Помнишь, я ещё в школе учился, когда вдруг заболел лунатизмом? Сильно напугал вас с отцом — просыпался среди ночи и ходил по дому с вытянутыми руками, а вы не знали, что делать. Ты тогда сказала, что во всём виноваты книги. И вылечила старым народным способом: поставила у кровати моей тазик с холодной водой. Болезнь той же ночью куда-то ушла. Мама, ты помнишь?

Дни и ночи поменялись местами, потом ещё раз, ещё… Только когда приносят обед, можно понять, что это день. Обед — это красиво сказано. Миска тёплой похлёбки, пайка хлеба всё меньше. Война же идёт на воле.

— Кто с кем воюет? — спросил у самого доброго надзирателя.

— Все со всеми, — буркнул дядька в ответ. — Из-за тебя, паршивец!

Надзирателю нельзя разговаривать с преступником, уволят. Для него потеря работы страшнее смерти. Почему они все боятся смерти? Но Гавроша им не сломать! Он давно свыкся с мыслью, что жизнь его закончится в одиночной камере — лишь бы скорей.

После приговора прошло больше месяца. Зимой их, осуждённых на длительные сроки тюремного заключения, повезли из Сараева в неизвестном направлении. Когда вылезал из машины, увидел, что это какой-то гарнизон, несколько одноэтажных домов. Развели по разным камерам. Небольшие нары, маленькое оконце. Снова кандалы. Соседей нет. Мёртвая тишина, жуткий холод, тягучее ожидание смерти. Ты готов, Гаврош?

…Прошла неделя, вторая, третья. Однажды услышал в окошко, как где-то далеко пьяные голоса что-то нескладно поют. Рождество!

Прошёл ещё месяц. Он чувствовал, как уходят силы. Первой начала сдавать память. То снилась мама, то она превращалась в девушку, которой когда-то, в той ещё жизни, он посвящал стихи. Только стихи, ведь друзья поклялись: никаких романов, ни капли вина — пока не убьём тирана. Как тот персонаж в романе русского писателя — как его фамилия? Он ещё на гвоздях спал. Нет, не вспомнить. А девушку как звали? Даже эти простые мысли сбивались, путались, уплывали, превращаясь в дымные бессвязные картины.

Недоучившийся сербский гимназист Таврило Принцип сходил с ума. Наверное, это бы и случилось, если б однажды он не проснулся от странного звука. Эти был удивительный, тонкий, мелодичный звон. Что-то похожее на треньканье невидимой птички. Раз! Бульк! Через две секунды снова. Потом вдруг чаще. Боже мой, да это же капель! Это с крыши тает снег! Это весна!

Теперь он часами стоял под окошком, слушая эту божественную музыку и стараясь шевелить ей в такт руками, ногами, пальцами. Даже больной руке стало легче. Потом музыка стихла, исчезла навсегда. Но зато в камере с каждым днём становилось теплее.

Однажды заскрежетала дверь камеры во внеурочное время — до обеда было ещё далеко.

— Встать! — заорал надзиратель. — На выход!

Ещё двое по бокам подхватили, повели по коридору.

— Куда меня? На казнь? — спросил с тайной надеждой.

— Твоё дело — молчать! Подельники давно на виселице богу душу отдали. А тебя приказано в карцер, чтобы помнил этот день, двадцать восьмое июня. Каждый год будешь в карцере сидеть сутки, без еды и света…

Что ж, сутки — это можно вытерпеть. Хотя если бы казнь, как ребятам, — это было бы лучше. Вытерпел сутки. Вернули в камеру с окошком. Стерпел ещё неделю, месяц, год…

Обросший узник в кандалах с трудом стоял на ослабевших ногах. Он снова, как год назад, слушал весеннюю капель — и улыбался. Завыла, завизжала чертова дверь. Вместе с «добрым» надзирателем в камеру протиснулся лысоватый, аккуратно одетый господин в круглых очках. Надзиратель подал ему стул, сам встал у дверей.

— Здравствуйте, меня зовут Мартин Паппенхайм, я психиатр, — представился на немецком языке лысый. — Если не возражаете, мы с вами побеседуем…

— Я против! — выдавил из себя узник и удивился, насколько слабым и писклявым стал его голос. — Вы боитесь меня? При нём говорить не буду!

Странно, они послушались: надзиратель ушёл. А лысый тихо так сказал:

— На прошлой неделе умер ваш последний друг, который тоже был на двадцать лет осуждён…

Было в его голосе столько сожаления и даже доброты, что Гаврош тут же перебил его:

— Спрашивайте, что хотели? На всё отвечу.

— Первый вопрос простой: почему вы на суде взяли вину на себя, почему всячески защищали крестьян, хотя они даже не сочувствовали вашим идеям?

— Потому что они ни в чём не виноваты. Они тоже не хотели быть рабами — разве в этом есть вина любого человека? Австро-Венгрия скоро рухнет, эта империя не будет больше тиранить наш народ. Мы хотим быть свободными — и будем свободными! Вам, австрийцам, сегодня этого не понять, но завтра всё изменится, и вы многое поймёте…

— Я не австриец, хотя и подданный империи, — сверкнул очками гость. — Да, я работаю в Вене, но родился в Братиславе, там, знаете ли, тоже живут свободолюбивые люди. Они многое понимают… Скажите, а какова была конечная цель вашей организации?

— У нас не было организации как таковой. Мы все просто друзья, несогласные с тиранией. Наша цель — создание единого свободного государства. И мы были готовы пожертвовать собой ради этого.

— Вы собирались террором достичь этой цели?

— Да, мы поклялись устранять тех, кто мешает объединению и творит зло. Меня толкала на дело месть. За мучения, которые испытывает мой народ под гнётом Австрии. Я убил не человека, а тирана, который приносил зло югословенскому народу…

На тюремных нарах перед доктором Паппенхаймом сидел грязный, худой паренёк. Цепи его кандалов свешивались до пола. Левая рука у парня, видимо, болела, он бережно прижимал её к телу. Весьма неплохо знал немецкий язык. Говорил кратко, чётко, по делу. Из-под свалявшихся волос, свисавших на лицо, сверкали ясные голубые глаза, в которых читались ум, сила, бесстрашие. По измождённому виду узника было понятно, что жизнь его подходит к концу. Но странно — этот юноша с горящими глазами не выглядел сломленным. Он выглядел победителем.

— Я вижу, вы устали, — доктор закрыл блокнот. — Продолжим завтра.

Назавтра, едва усевшись на стул, он спросил:

— Ваши друзья думали так же, как и вы?

— Нет, не всегда и не все разделяли мою позицию. Считаю, что люди и не должны думать одинаково, и им не нужно действовать одинаковыми средствами. Идея устранить наследника престола родилась в моей голове, и я сказал друзьям, что готов пойти на дело один. Не каждый ведь способен убивать…

— У всех шестерых был яд — вы хотели покончить с собой?

— Да, каждый знал, что с ним будет при любом раскладе. Но яд оказался каким-то слабым. Я хотел застрелиться, но пистолет выбили из рук.

— Вы считаете себя героем?

— Я не хотел быть героем. Я просто хотел умереть за святое дело. Месяц назад хотел покончить с собой, повеситься на полотенце. Но на это не хватило сил.

— Как к вам здесь относятся? Не бьют?

— Жалоб у меня нет. Вот только книг здесь нет, а они для меня — жизнь. Тяжелее всего это переносить. Рука болит нестерпимо, туберкулёз убивает. Больше не существует ничего, на что можно было бы надеяться.

— Если бы вы знали, что последствия убийства в Сараеве послужат причиной такой большой войны, отказались бы от покушения?

— Нет, это не я! Не мы! Покушение — не причина начавшейся войны. Мировая война была неизбежна, потому что есть богатые и бедные люди. Если бедные не хотят больше молчаливо терпеть и быть в рабстве, они обязательно восстанут. А для богатых лучше война, чем революция. И они найдут любой повод для большой войны…

Доктор Паппенхайм спрашивал и дальше участливо, слушал ответы узника внимательно, лишь изредка что-то помечая в блокноте. Много лет спустя он опубликует свои записи. Это случится уже в эмиграции: он сбежит из Вены, спасаясь от преследований фашистов.

Автор (из-за кулис): Летом 1916-го осуждённому Гавриле Принципу в тюремной больнице ампутируют искалеченную при задержании руку. Осенью того же года «добрый» надзиратель тайно сообщит ему о смерти престарелого австрийского монарха Франца Иосифа. Несломленный узник узнает также от него, что в России произошла революция, и большевики заключили мир с Германией. Но Версальский договор будет подписан 28 июня 1919 года — спустя ровно пять лет после покушения в Сараеве. Гаврош не застанет окончания Первой мировой войны, и всего каких-то семи месяцев он не доживёт до образования Королевства сербов, хорватов и словенцев — будущей Югославии.