2

В кабинете директора комбината Власова собрались командиры производства. Десенатор, — так по старой привычке называют текстильщики фабричных художников, — Вера Сергеевна, изящная, несмотря на излишнюю полноту, женщина, с проседью в темно-каштановых, красиво причесанных волосах показывала присутствующим новые образцы тканей.

— Вот эту мы условно назвали «Весна», — говорила она певучим голосом, раскидывая на стенде материи разных расцветок и рисунков. — «Весна» выработана из отечественного лавсана и предназначена для легких летних костюмов, как мужских, так и женских. Хоть мы и не научились красить синтетические волокна, но наш чародей, мастер Степанов, помог нам создать семь расцветок этой ткани и четырнадцать рисунков. Разумеется, это далеко не предел. Если даже пустить «Весну» без просновки, гладко, и то из нее можно шить элегантные дамские пальто!

День был погожий, светлый, сквозь стекла больших окон на стенды падали солнечные лучи, усиливая яркость красок. Участники совещания подходили к стендам, щупали, мяли в руках ткани, снова садились на свои места.

— Скажите, Вера Сергеевна, — спросил Власов, — вы не прикидывали, какая должна быть примерно продажная цена за метр? Учитывая, конечно, разумный процент прибыли?

— На этот вопрос легче ответить товарищу Шустрицкому, но могу и я… Мы с ним подсчитывали, что метр ткани из чистой синтетики будет стоить не дороже семи рублей, с примесью тридцати процентов шерсти — рублей четырнадцать, а с пятьюдесятью процентами — рублей тридцать вместо сорока двух — сорока четырех рублей чистошерстяное «метро», «люкс» или «ударник».

— Если комбинат перейдет на производство новых тканей, то план по накоплениям мы перевыполним раза в два, а может быть, и в три, — сказал начальник планового отдела Шустрицкий, подчеркивая этим, что в названных ценах заложен большой резерв.

Наступило молчание. Все понимали, что выпуск трудоемких и дешевых тканей немыслим без корректировки плана, иначе полетят все показатели, даже зарплату рабочим не из чего будет платить. Банк выдает деньги на зарплату из расчета выполнения плана по валу. С другой стороны, никто в середине года не станет корректировать план, тем более — уменьшать его.

— Что же, друзья, — заговорил наконец Власов. — Мы как бы выдержали экзамен на аттестат зрелости — поднялись ступенькой выше. Однако практическая сторона дела значительно сложнее… Ткачиха за смену выработает не более десяти — двенадцати метров новых тканей вместо теперешних тридцати двух — тридцати шести. Да и продажная цена этих тканей, как вы слышали, составляет примерно треть цены товара, выпускаемого сейчас нашим комбинатом… На первый взгляд кажется, что нам не следует браться за выпуск новых, дешевых и очень красивых, элегантных тканей. А жизнь между тем подсказывает: надо, надо!.. Поймите, мы, текстильщики, стали самыми консервативными производителями. Я еще в текстильном институте учился, когда фабрики выпускали шерсть под названием «метро», «ударник», «люкс». С того времени прошло двадцать с лишком лет. А на фабрике купца Носова вырабатывали такие же драпы и сукно, какие мы выпускаем сейчас… Мы обязаны заглядывать в будущее, иначе — беда, мы просто затоваримся… Я предлагаю выделить двадцать станков для выработки новых тканей, хотя бы по два станка под каждый образец.

— Рискованно, — возразил Шустрицкий. — Эти двадцать станков испортят все наши показатели: семь тощих коров сожрут семь жирных… Кроме того, мы накопим на складе значительное количество нереализованного товара, за это, как вам известно, тоже по головке не погладят. Дай бог утвердить цены на новые ткани в течение трех-четырех месяцев. За это время на двадцати станках мы выработаем около пятнадцати — восемнадцати тысяч метров товара, — не шутка!.. Может быть, нам воздержаться? Хотя бы до утверждения цен?

— Воздерживаться — самое милое дело! — недовольно проговорил Власов. — Конечно, мы сознательно идем на определенный риск. А как иначе? Посоветуемся с секретарем райкома партии, с нашим текстильным начальством в совнархозе. Однако время терять нельзя, — начнем, а там видно будет!

Совещание закончилось, и Власов остался один в своем просторном кабинете. Задумавшись, он долго сидел за письменным столом. Много воды утекло с того дня, как он стал директором, а порядки в промышленности не меняются. Разговоры о правах директора — пустое. Пока все еще планируется каждая мелочь и на все давит вал… Прав был Шустрицкий, когда привел библейский пример: двадцать станков испортят все показатели. Полетит прогрессивка, люди лишатся дополнительного заработка. А жаль: материальная заинтересованность — могучий рычаг в работе, ее игнорировать, как это делают некоторые «высокоидейные» руководители, глупо. О переходящем знамени в будущем квартале и думать нечего. Кому какое дело, что вы создали десять новых и нужных образцов? Интересно, как посмотрит начальство на эту затею? Неужели опять конфликт? С легкой руки бывшего начальника Главшерсти Толстякова за ним, Власовым, так и закрепилась кличка неуживчивого человека. Опять пойдут разговоры, что он не извлек уроков из прошлого, ничему не научился и снова начал мутить воду. Реконструкцию комбината в основном закончили. Выпуск продукции увеличился. План систематически выполняют на сто три — сто пять процентов. Комбинат и его руководители на хорошем счету, — так ради чего лезет в петлю директор?..

«На самом деле, ради чего я затеваю все это? — Власов встал, прошелся по кабинету. — Однажды меня уже снимали с работы, — еще с каким треском! Почти три месяца ходил без дела… Если бы не настойчивые требования коллектива и не поддержка секретаря райкома Сизова, не восстановили бы… Разве мало этого урока? Положим, в месяцы вынужденного безделья я не сидел сложа руки — сконструировал бесчелночный бесшумный ткацкий станок. Правда, его еще никто не признает. Ученые мужи из текстильного института дают не то десятое, не то двенадцатое заключение, и все вокруг да около, отделываются на редкость обтекаемыми фразами — «с одной стороны… с другой стороны». Благо язык наш богат и могуч, словами можно орудовать как угодно. Конечно, некоторым мужам от науки, годами протирающим штаны на институтских стульях, обидно. Какой-то Власов, хозяйственник, даже не кандидат наук, осмелился сконструировать ткацкий станок, принципиально отличный от ныне существующих. Поддерживая его конструкцию, ты невольно распишешься под собственной бесплодностью. А ведь цыпленок тоже хочет жить…»

Телефонный звонок оборвал его невеселые мысли. Он поднял трубку.

— Лексей, ты опять забыл про обед? — сердито спросила мать.

— Сейчас, мама.

— Чтобы одна нога там, другая здесь. Я по десять раз обед разогревать не стану!..

Милая мама! Она и не подозревает, что имеет прямое отношение к вопросу, который обсуждался сегодня на только что закончившемся совещании.

С месяц тому назад, как-то вечером, Власов, всегда очень заботливо относившийся к матери, заметил, что Матрена Дементьевна чем-то расстроена. Обычно веселая, словоохотливая, она сидела за ужином нахмурив брови и молчала.

Власов несколько раз вопросительно поглядывал на нее, — ждал, что она заговорит. Но Матрена Дементьевна продолжала безмолвствовать. Тогда он не выдержал:

— Мать, а мать, отчего ты сегодня… такая?

— Какая?

— Вроде скучная или сердитая… Молчишь все. Случилось что?

— Самая что ни на есть обыкновенная, — ответила старуха, а потом вдруг сказала: — И верно, что сердитая… На вас, на больших руководителей, рассердилась! Любите шагать по проторенной дорожке. Оно, конечно, сподручнее, чем самому новую тропинку прокладывать, — без забот, без хлопот!..

Власов улыбнулся. Он хорошо знал крутой, непримиримый характер старой ткачихи. Предстоял, по-видимому, серьезный разговор. И хотя мать сердилась, Власов улыбался: не сдает старуха.

— Критиковать руководителей нынче модно! — сказал он. — Ты тоже решила не отставать? Чем они не угодили тебе? И что за проторенная дорожка, по которой они шагают?

— Рассказала бы, да вот сомневаюсь, поймешь ли?

— А ты попробуй.

— Разве что… Была я сегодня в магазине тканей на улице Горького, ситца себе на платье купила. Загляну, думаю, в шерстяной отдел, посмотрю, чем торгуют? Интересно ведь мне знать, сама шерстяница, всю жизнь проработала на суконных и камвольных фабриках…

— И что же ты увидела?

— Безобразие, вот что! Ткани-то со времен царя гороха сохранились. «Ударник», «метро», «бостон», «люкс». И ничего нового. О пальтовых товарах и говорить нечего. Такие сукна и драпы вырабатывали, когда я еще девчонкой на фабрике купца Носова работала. Я вон какая старая стала, и ты уже взрослый мужик, отец семейства, а зайдешь в магазин — жизнь вроде бы и не движется… Хоть бы отделывали товар как следует, так и этого нет. Ткани жесткие, плохо окрашенные, а уж дорогие! Не подступишься!.. Выпускал бы теперь хозяин такой товар, как дерюга, он бы живо в трубу вылетел!.. Между прочим, хозяин-то о собственной наживе пекся, а вы вроде для народа стараетесь…

— Ну, мама, ты, кажется, малость через край хватила! — Власов больше не улыбался. Последние слова матери всерьез задели его.

— Ничего, милый, не хватила! Чем день-деньской сидеть в кабинетах, вы бы прошлись по магазинам, поговорили бы с народом… В том магазине продавали какую-то ткань из искусственной шерсти, итальянскую, что ли… Легкую, красивую и дешевую. Народ хватал ее, а на наши никто и внимания не обращал. Это разве порядок?

Власов попытался было сказать, что придет, мол, время и наша промышленность начнет выпускать красивые и дешевые ткани. Но старуха еще больше рассердилась.

— Неужто не надоело вам повторять, как попугаи, одно и то же: «Придет время, придет время!..» Скоро пятьдесят лет советской власти, а такое время все почему-то не приходит! — Матрена Дементьевна в сердцах встала из-за стола, ушла к себе в комнату. Даже посуду не убрала, что с нею бывало редко.

— Зря ты так разговаривал с мамой, — сказала молчавшая до сих пор Анна Дмитриевна. — Мама абсолютно права. В нашей легкой промышленности заняты только тем, что гонят план. О качестве, об отделке не думают, — недосуг. Отвыкли думать…

— Вам легко рассуждать, — сердито ответил Власов. — Вы и понятия не имеете, что значит в наших условиях выпускать новый товар. Я уж не говорю об обновлении ассортимента, — все технико-экономические показатели полетят вверх тормашками, а люди сядут на голодный паек, без прогрессивки, премии!..

Власов встал и взволнованно зашагал по столовой. Какой-то дурацкий заколдованный круг! Разве ему нужно ходить в магазины, чтобы понять, что давно пора переходить на выпуск новой, современной продукции? Разве ему не ясно это давным-давно?

Вот так и случилось, что вскоре после этого разговора с матерью он вызвал к себе Веру Сергеевну и долго беседовал с нею.

— Я с большим удовольствием займусь разработкой новых образцов, — ответила Вера Сергеевна, выслушав директора, — но боюсь, что…

— Чего вы боитесь?

— Что новые образцы тоже будут лежать в товарном кабинете и дальше очередной выставки никуда не пойдут…

— Пока нужно одно — создать принципиально новые образцы, а там видно будет…

И вот, погруженный в свои мысли, сидел Власов за обеденным столом, даже не разбирая вкуса любимого борща.

— Стало быть, в молчанку будем играть с тобой, — сказала Матрена Дементьевна, бросив беглый взгляд на сына. — День-деньской сидишь дома, людей не видишь, а является сынок — он и за обедом директора из себя изображает, все о делах думает!..

— А что, по-твоему, я только на комбинате директор?

— Как хочешь, а я так не согласна! — продолжала мать свое. — Хотела перейти с ткацких станков на браковку суровья — не дали. Старая песня: сиди дома, нянькай внука. Уступила. Ладно, пусть будет по-вашему. А сами внука в детский сад определили. Как ни просила не делать этого, — не послушались. Хоть бы раз вы обо мне подумали — как я одна-одинешенька сижу в этих хоромах и не знаю, куда себя девать!..

Матрена Дементьевна, не дожидаясь ответа, собрала пустые тарелки, пошла на кухню за вторым. Казалось, Власов только этого и дожидался: подскочил к телефону, набрал номер секретаря райкома.

— Дмитрий Романович, говорит Власов. Очень нужно повидаться с вами… Нет, ничего не случилось, просто возникла необходимость поговорить, посоветоваться… Отлично, ровно в семь буду у вас!

Власов положил телефонную трубку на рычаг и, позабыв об обеде, зашагал по столовой. Итак, сегодня вечером будет сделан первый шаг. За себя он не беспокоился — ему и энергии и убежденности не занимать. Разделит ли его планы секретарь райкома? Как рассказать о своих планах, чтобы найти поддержку и понимание?

Вошла Матрена Дементьевна, неся в руках блюдо с горячими пельменями. Увидев сына, ходящего в задумчивости, она покачала головой и молча поставила блюдо на стол.


Дмитрий Романович Сизов внешне мало изменился с тех пор, как его впервые избрали секретарем райкома партии. Высокий, худощавый, спортивного вида, порывистый, быстрый в движениях, он обладал завидным качеством: умел терпеливо слушать. Глядя в его серые, глубоко посаженные глаза, собеседник понимал, что имеет дело с человеком проницательным, умным, что обмануть его трудно, почти невозможно. Так было и на самом деле. Дмитрий Романович угадывал невысказанное и умел понять, насколько искренен в своих суждениях тот или иной его собеседник.

Знание людей является, пожалуй, одним из главных качеств каждого партийного работника, большого и маленького. Сизов обладал этим качеством, и оно помогало ему в работе. В районе его любили, ходили к нему запросто, как к старшему товарищу, и всегда встречали понимание, поддержку.

Власов и Сизов много лет работали вместе и хорошо знали друг друга. Правда, особой близости между ними не было, но каждый из них относился к другому с уважением, симпатией.

Вот и сейчас в том, как Сизов поднялся из-за письменного стола и пошел навстречу Власову, угадывалась искренняя радость встречи. Он усадил Власова в кожаное кресло около маленького столика и сам сел напротив.

— Рассказывайте, что у вас новенького? Если судить по сводкам, которые я получаю, дела у вас на комбинате идут неплохо. Думаю, что и на этот раз переходящее знамя останется у вас. — Сизов улыбнулся.

— Вряд ли, — коротко ответил Власов.

— Что так? И почему так мрачно? Насколько я знаю, пессимизм не в вашем характере.

— Пессимизм тут ни при чем… — Власов помолчал и продолжал после небольшой паузы: — Видите ли, Дмитрий Романович, если измерять нашу работу вчерашней меркой, то мы работаем, пожалуй, удовлетворительно… Но в том-то и загвоздка, что эта мерка безнадежно устарела и оценивать по ней работу любого предприятия бессмысленно. Я бы даже сказал, вредно!

— Не совсем понимаю вас. — Сизов закурил и, откинувшись на спинку кресла, приготовился слушать.

Не спеша, со всеми подробностями Власов рассказал о новых образцах и о том, к чему это может привести, если на комбинате начнут их вырабатывать.

— Заправив станки этими красивыми, дешевыми тканями, мы вылетим в трубу. Будем самым отстающим предприятием не только в районе, но и во всей Москве. Будто никому и дела нет, что вырабатываемые нами в настоящее время ткани не покупаются. Запланировали — работай, и делу конец! Мы-то не затоваримся: отгрузил товар — получай деньги. Банк механически перечисляет на наш текущий счет деньги, а там хоть трава не расти. Производителя мало интересует, купили его товар или нет. Торгующие организации тоже не могут предъявлять нам претензии: товар соответствует ГОСТу… Я, Дмитрий Романович, своею властью приказал заправить двадцать станков под новые образцы, зная заранее, что лишаю коллектив переходящего Красного знамени, денежной премии, а инженерно-технических работников — прогрессивки. Во имя чего, спрашивается, я делаю это? Чтобы внедрить в производство новую, нужную народу продукцию. А разве это порядок? Сами понимаете, люди простят мне один раз, два раза. А потом взбунтуются, — не захотят лишаться заработка из-за фантазии сумасбродного директора.

— И будут совершенно правы!..

— Что же вы предлагаете? — перебил его Сизов.

— Даже не знаю… Я-то ведь всего-навсего директор фабрики. А тут требуется государственный ум.

Сизов усмехнулся.

— Не скромничайте, Алексей Федорович. Я уверен, что вы продумали все до конца, иначе не затевали бы этот разговор.

— Если говорить по правде, — сказал Власов, — то кое-какие мыслишки бродят в голове. Но насколько они приемлемы, не знаю. Прежде всего нужно коренным образом менять систему планирования. Именно коренным образом! Может быть, на первых порах в легкой и текстильной промышленности… Представьте себе, что директор, ну хотя бы я, должен сам реализовать свою продукцию торгующим организациям — по прямому договору. Тогда я не стану выпускать ненужную, неходовую продукцию, — иначе обанкрочусь… И еще одно: чтобы заинтересовать коллектив в рентабельной работе, нужно отчислять в фонд директора известный процент от прибылей. И чтобы этим фондом распоряжались руководители предприятий: директор, секретарь партийной организации, председатель фабкома. Пусть они сами и решают, куда в первую очередь направить деньги из этого фонда: на расширение производства или на строительство жилья, на премирование, на покупку путевок в дома отдыха и санатории.

Власов встал, прошелся по кабинету. Сизов молча курил. Наконец, повернувшись к Власову, он спросил:

— Алексей Федорович, можете вы сказать хотя бы приблизительно, насколько уменьшится план по валу и упадет производительность труда?

— В том-то и беда, что намного! Цена новых тканей из чистой синтетики и в смеси с шерстью равна примерно одной пятой части тех дорогих тканей, которые мы выпускаем сейчас. А производительность труда упадет процентов на сорок. Вы ведь знаете: чем толще пряжа, тем выше производительность труда и оборудования, как в прядении, так и в ткачестве…

— Значит, это уменьшит государственный план в валовом исчислении на много миллиардов рублей…

— Разумеется! Но ведь другого-то выхода нет. Время дорогих тканей давно прошло!

— А какие у вас есть возможности для более рентабельной работы? — после некоторого раздумья спросил Сизов.

— О, тут много путей и дорог! Но боюсь, испугаю вас, если начну их излагать, — весело отозвался Власов. Он понимал, что разговор пошел по существу, и радовался этому.

— Вы знаете — я не из пугливых… Потом, мы ведь ничего не решаем, — почему же нам немного не помечтать, не пофантазировать? — Сизов потянулся за новой папиросой.

— Начистоту?

— Разумеется.

— Тогда — по порядку!.. Нашему комбинату полагается по штатному расписанию сто сорок инженерно-технических работников с определенным фондом зарплаты. А зачем нам столько? Мы ведь не ставим перед собой научные проблемы. Нам сорока хватило бы с лихвой! Но при условии, что директору будет предоставлено право держать только способных работников и соответственно платить им. То же самое со служащими… внедрить побольше учетной техники, приглашать на работу высококвалифицированных бухгалтеров, плановиков, счетоводов, за счет этого можно сократить добрую половину служащих. Я уже не говорю ничего о подсобных рабочих, составляющих многомиллионную армию в промышленности, о ручном труде, внутрифабричном транспорте и о многом другом.

— Постойте, постойте! — остановил его Сизов. — Если я правильно понял вас, вы против штатного расписания и нормирования зарплаты. Кого хочу держу, сколько хочу плачу!.. Вы подумали о последствиях такой практики?

— Я же предупредил, что боюсь, испугаю вас. Вот вы и испугались! — Власов засмеялся. — Мы все рабы привычек, — всякая новизна страшит нас. Не испугался же Ленин, вводя новую экономическую политику! А мы спокойно, ничуть не мучась угрызениями совести, постоянно нарушаем социалистический принцип оплаты по труду. Да, да, нарушаем! Вы не качайте, пожалуйста, головой. Хотите пример? Инженеру, опытному, десятки лет проработавшему на производстве, и инженеру, только что окончившему институт, одна цена по штатному расписанию, а если и есть разница, то очень мизерная. Какая, скажите, пожалуйста, при таких порядках может быть у работников привязанность к определенному месту, как воспитывать чувство патриотизма к своему предприятию? Цена-то тебе везде одинаковая!.. Или вот еще: попробуйте уволить слабого, бездарного работника. Ничего у вас не получится, — не дадут! Скажут: он не прогулял, на работу пьяным не явился, за что же вы его увольняете? Не умеет работать? Такая причина кодексом законов о труде не предусмотрена… Я понимаю, защита интересов трудящихся — величайшее завоевание нашего строя. Но ведь и директор наш не капиталист, не эксплуататор, он тоже печется об общем благе!..

— Вы, конечно, немного горячитесь сейчас, Алексей Федорович… Но в ваших словах немало справедливого. Пересмотреть кое-какие отжившие порядки необходимо. Добиться этого будет нелегко — не потому только, что люди консервативны по своей натуре, как вы думаете. Нет. Тут дело значительно сложнее: затрагиваются коренные вопросы нашей экономики, а следовательно, и политики. Обо всем этом нужно хорошенько поразмыслить…

За окном догорел весенний день. Подул легкий ветерок, взметнулись тюлевые занавески на окнах. В прокуренном кабинете стало прохладнее. Но двое немолодых уже людей, увлеченных разговором, ничего не замечали. Долго еще сидели они за маленьким столиком…


Весна вступала в свои права. На деревьях лопались почки, кое-где проклюнулись молодые листья. Воздух был легкий, душистый.

В приподнятом настроении Власов вернулся домой, чем немало удивил мать. Она не привыкла, чтобы сын так рано приходил.

— Что с тобой, Лексей, никак заболел? — спросила Матрена Дементьевна.

— Почему ты спрашиваешь? А-а, понимаю, — рано домой пришел. Все в порядке, мать, — жив, здоров. Мишутка не вернулся еще? — О жене он не спрашивал: знал, что Анна Дмитриевна в эти часы в институте.

— Почему не пришел? Он не директор еще, плана не выполняет!.. Играет у меня…

Власов заглянул в комнату матери. Там, на ковре, его шестилетний сын строил из кубиков башню. Власов нагнулся, поцеловал мальчика в лоб.

— Шел бы ты лучше во двор, на чистый воздух, поиграл бы с ребятами, чем торчать дома!

— Не пойду, — заупрямился мальчик. — Там никого нет.

— Хочешь, вместе гулять пойдем?

— Хочу! — Малыш вскочил на ноги.

— Давно бы так! — сказала Матрена Дементьевна, провожая сына с внуком из дома. — А то родят одного ребенка и не думают, как ему, бедному, расти одному…

Отец с сыном, держась за руки, вышли на берег Москвы-реки. Лет десять назад здесь была вёснами непроходимая грязь. При больших паводках река выходила из берегов, заливала подвалы, складские помещения. Теперь по обеим берегам тянулись гранитные набережные. Это был один из красивейших уголков новой Москвы — светлые массивы домов, острый шпиль гостиницы «Украина», тонкие, четкие силуэты мостов, повисших над широким простором реки.

Занятый своими мыслями, Власов рассеянно слушал болтовню сына о том, что, «когда мы ездили на Красную Пахру, я хотел научиться плавать, а бабушка не пустила…».

Солнце скрылось за высокими домами. Подул ветер, от реки понесло сыростью.

— Пошли домой, сынок! Как бы нам не простудиться! — сказал Власов.

Матрена Дементьевна ждала их прихода.

— Садитесь за стол, пока чайник не остыл. Лексей, что будешь есть?

— Пейте чай с Мишуткой, а я на минутку на комбинат…

— Знаю я твои минутки! Опять проторчишь там до поздней ночи!

Власов торопливо накинул на плечи пальто и, не слушая воркотни матери, направился на комбинат.

Из открытых настежь окон гигантских корпусов доносился привычный грохот ткацких станков и машин.

Власов заглянул в зал крутильных ватеров. С бешеной скоростью вращались веретена, крутя разноцветные тоненькие шелковые нитки для просновок. Мастерица вечерней смены, увидев директора, поспешила ему навстречу. Здесь было сравнительно тихо, и она могла говорить, почти не повышая голоса:

— У нас все идет нормально, Алексей Федорович! Думаю, сменный план выполним на сто десять процентов.

— Очень хорошо! Надеюсь на вас…

Потом Власов пошел на ткацкую фабрику.

Потому ли, что сам он был ткачом и сыном ткача, но он особенно любил бывать в цехах фабрики и каждый раз, словно новичок, восхищался удивительно четкой работой ткачих.

За новыми отечественными автоматами стояли ловкие, проворные молодые девушки. Власов знал, что почти все они учились в вечерних школах рабочей молодежи, в вузах, техникумах, и питал к ним особую симпатию и уважение.

В цехе стоял шум, после установки автоматов, пожалуй, еще более сильный, чем раньше. У непривычного человека тотчас начинало стучать в висках.

Станки работали на предельных скоростях — сто сорок ударов в минуту. Где же еще найти резервы для поднятия производительности? Вопрос этот постоянно занимал Власова. Станок, сконструированный им самим, тоже мало что давал в этом смысле. Правда, бесчелночный станок был и бесшумным, а для здоровья работниц бесшумный станок…

Может быть, нужны многоярусные агрегаты вместо ткацких станков, с автоматической подачей утка без челноков?..

Он вышел на лестничную площадку. И как раз в это время здесь остановился подъемник, и двое рабочих, открыв дверцы, выкатили на низенькой тележке тяжелую, в триста килограммов, основу. Власов знал, что они покатят тележку в ткацкий цех, там поднимут основу на вытянутых руках и поставят на станок.

«Варварство! — поморщился он. — Наверно, так же работали ткачи в Англии в эпоху изобретения механического ткацкого станка…»

Он стал спускаться по лестнице, а навстречу ему спешили работницы ночной смены. И Власов в который раз корил себя за то, что так до сих пор и не смог ничего придумать, чтобы обойтись без ночной смены. Работая наладчиком станков, он на себе испытал все ее прелести, когда к утру так хотелось спать, что, кажется, растянулся бы на цементном полу…

Недалеко от красилки Власов столкнулся с Сергеем Полетовым.

— Здравствуй, Сергей Трофимович. Что так поздно?

— Здравствуйте, Алексей Федорович… Проводил собрание коммунистов ночной смены красильно-отделочной фабрики. Распустился малость народ. Просто удивительно, — построили людям настоящий дворец: тут тебе и чистый воздух, и нормальная температура, и чугунные полы, ленточные транспортеры и электрокары, дневной свет и душевые, не хуже Сандуновских бань… А настоящей сознательности у некоторых нет!.. Поработали бы так, как мы раньше работали: в цехе жара, туман, пот льется градом, дышать нечем, сверху капает, под ногами лужи. Придешь, бывало, со смены домой, колени трясутся, спину не разогнешь! Сейчас что? Одно удовольствие, а не работа!

— Удовольствие, а не работа, — задумчиво повторил Власов. — Представь себе на минуту человека не такого уж далекого будущего, избавленного от тяжелого физического напряжения, для которого труд действительно станет удовольствием. Пожалуй, тогда не будет ни лентяев, ни прогульщиков.

— Не так-то просто переделать человека, Алексей Федорович!

— И это верно, — улыбнулся Власов и спросил: — Скажи, Сергей Трофимович, что думают люди, как относятся к решению заправить двадцать станков под новые образцы, не имея на них ни плана, ни цены?

— Разное говорят…

— А конкретнее?

— Можно и конкретнее… Все отлично понимают, что нужны особые меры и настойчивость, чтобы хоть частично изменить существующее в промышленности положение. Никто готовенькое на тарелочке не поднесет… Но, с другой стороны, человек остается человеком…

— И что же?

— Вы лишаете людей заработка, и это, вот увидите, приведет к очень нежелательным результатам. Через месяц, через два начнутся неприятности — разлад в коллективе, может быть, даже всякие кляузы… Впрочем, что я вам рассказываю? Вы сами отлично это понимаете…

— Понимаю… Но что поделаешь? К сожалению, все новое рождается в муках. Нам остается одно: постараться, чтобы этих мук было как можно меньше. А сам для себя ты как решил?

— Что же решать? Это ведь не внезапное решение, не каприз. Просто — первая практическая мера…

Власов внимательно посмотрел на усталое лицо Сергея.

— Что ж, ты прав!.. А теперь иди домой, отдыхай. Дома у тебя как? Моя мать все собирается к вам, да никак не соберется.

— Спасибо. У нас все хорошо, дети здоровы, Иван Васильевич все мудрит, что-то чертит. Я такого упорного человека еще не встречал… Леонид с отличием защитил диплом…

— Это я знаю. Поздравительную телеграмму ему послал.

— Ну вот… У меня к вам просьба, Алексей Федорович…

— Говори, слушаю.

— Когда вы на людях называете меня по имени-отчеству, думаю, так оно и следует. А когда наедине…

— Ладно, Сергей! — и Власов дружески обнял его за плечи.

«А ведь Сергей далеко не прост, — подумал Власов, глядя ему вслед. — Как он насчет практической меры… Свой вывод. Не на веру, не из любви к директору, — а ведь он ко мне искренне привязан, — свой взгляд на вещи. Вырос парень…»

Загрузка...