За нашу и вашу свободу: Повесть о Ярославе Домбровском

Глава 14 План Домбровского

Выпуск из Академии генерального штаба состоялся в декабре, почти в самый канун нового, 1862 года. Перед церемонией выпуска наиболее отличившиеся в овладении науками офицеры получили производство в следующий чин. Среди них был Ярослав Домбровский, первый ученик курса, «гордость академии», как называл его генерал. Домбровский был произведен в штабс-капитаны. Молодого блестящего генштабиста хотели вернуть на Кавказ, суля ему быструю карьеру. Ярослав с трудом отпросился. Кроме того, был сильный нажим из Варшавы. Маркиз Велёпольский представил дело так, что русификация Царства Польского пойдет несравненно успешнее, если молодые генштабисты польского происхождения будут назначены в части русской армии, расквартированные в польских краях. Их рассматривали как проводников русского влияния, как опору царского самодержавия.

Лучшего воспитанника академии штабс-капитана Домбровского назначили в самую Варшаву, в 4-ю (впоследствии 6-ю) пехотную дивизию на должность квартирмейстера. Назначение это считалось временным. Одновременно Домбровский был зачислен в чины генерального штаба. Как объяснили ему в военно-сухопутном ведомстве, ему надлежит изучить возможный театр военных действий на западе. Было и другое предложение: остаться при академии в качестве одного из ее преподавателей по кафедре высшей тактики. Ярославу удалось и от этого уклониться. Боясь возможных перемен в назначении, он отказался от положенного ему отпуска. Немедленно после торжественной церемонии выпуска (на которой присутствовал почетный член академии эрцгерцог Карл Австрийский) штабс-капитан Домбровский отбыл на курьерских к месту своего назначения, в город Варшаву.

Варшава бурлила. Неспокойствие чувствовалось повсюду: и среди студентов, и в солдатских казармах, и в самой резиденции наместника — в королевском замке. Начать с того, что на посту этом один за другим беспрерывно сменялись царские генералы. Это была поистине пляска наместников. Дважды, но всего по одному месяцу, правил польскими землями Сухозанет, после него и до него — граф Ламберт, но тоже очень коротко, не долее двух месяцев. С осени шестьдесят первого года в замке засел генерал Лидерс. Тотчас террористические организации польских патриотов начали готовить на него покушение.

Большую роль играл вопрос о раскрепощении крестьян, об отмене барщины. Крестьяне требовали землю, и каждое политическое движение, выступавшее под этим лозунгом, могло рассчитывать на поддержку широких народных масс. То и дело на улицы выходили манифестации варшавских ремесленников и рабочих, распевавших патриотические песни.

Песнями дело не ограничивалось. В апреле шестьдесят первого года варшавские улицы обагрились кровью. Народная манифестация столкнулась с армией. Это вызвало бурю во всем крае. Варшава объявила траур. Города потребовали независимости, крестьяне — землю.

Царское правительство то обрушивало на народ репрессии, то шло на уступки. То оно прибегало к арестам, то сулило городам самоуправление, реформу школы, допущение польского языка в государственных учреждениях. Тогда-то и выплыл на политическую арену польский магнат маркиз Велёпольский, который выдвинул программу примирения Польши с царизмом на почве взаимных уступок. Он был назначен начальником гражданского управления Царства Польского. Он объявил, что царь обещал полякам автономию.

Однако этот сговор царизма с имущими классами Польши (их возглавляли так называемые «белые») запоздал. Революционный лагерь (руководимый «красными») успел сплотиться. Он выделил из своей среды подпольный Центральный национальный комитет, объявивший себя высшей властью. Комитет этот был разветвленной организацией. Он имел свою печать, подпольную, но широко расходившуюся. Он собирал налоги на подготовку восстания. Представители комитета имелись в каждом повяте и гмине. Он склонил на свою сторону крестьян, обещав им землю.

Перед лицом этой мощной организации «белые» не решились пойти на соглашение с царским правительством. Они избрали другой путь: ввели в комитет своих представителей из числа правых «красных», близких им по взглядам. С этого времени в комитете начались беспрерывные споры о целесообразности восстания. «Белые» были против него. Главным их аргументом было то, что отсутствовал военный план восстания. Действительно, его не было.

Такая обстановка создалась в Варшаве вскоре после приезда туда Ярослава Домбровского, в начале февраля шестьдесят второго года.

Ярослав поселился в Саксонской гостинице. Там же жил его друг и единомышленник Игнатий Хмеленский. Впоследствии Домбровский переехал в район Налевки на частную квартиру.

Непосредственным начальником Домбровского был комендант Варшавы генерал-адъютант князь Бебутов. Обстоятельство это немало веселило Хмеленского. Он говорил, посмеиваясь:

— У тебя, Ярек, есть преимущество перед Бебутовым. Ты-то знаешь, что он начальник Варшавы, а он про тебя этого не знает…

Дело в том, что по подпольной линии Домбровский был назначен начальником Варшавы.

Было в то время несколько человек в революционном движении Польши, которых сблизило не только единство взглядов, но и душевная общность. Таковы Домбровский, Падлевский, Потебня, Шварце. Таков был и Игнатий Хмеленский. Бескомпромиссность, непримиримость к «белым» (правой группировке подпольщиков), энергия и пылкость поставили его на крайний левый фланг польского восстания. Страстный агитатор среди крестьян, неутомимый организатор повстанческих «десятков» и «сотен» в городских низах, Хмеленский был убежденным сторонником индивидуального террора, что он и доказал вскоре на деле, приняв участие в покушениях на великого князя Константина и маркиза Велёпольского. Неудачи в подготовке восстания не разочаровывали Хмеленского, но омрачали его дух. Это не ускользнуло от внимания Герцена, который высоко ценил его и отозвался о нем в своей переписке:

С первых же дней приезда в Варшаву жизнь Домбровского раскололась надвое. Он — примерный офицер, дивизионный квартирмейстер, образцово выполняющий свои служебные обязанности. И он же — под кличкой Локеток — один из самых активных деятелей Центрального национального комитета. Ибо уже через неделю после своего появления в Варшаве Домбровский был кооптирован в члены комитета. На первом заседании комитета он ринулся в бой с представителями «белых».

— Единственным средством освобождения, — заявил он, — отвечающим достоинству народа и дающим гарантию свободы и независимости, я считаю вооруженное народное восстание!

На возражение, что нет плана восстания, он твердо заявил:

— Есть!

И, действительно, вскоре он представил его.

После оглашения плана в комитете на несколько секунд воцарилось молчание. Поднялся радостно-возбужденный шум. Люди окружили Домбровского, жали ему руку, целовали его.

Тут же состоялось тайное голосование. Из пяти членов комитета четверо высказались за принятие плана. Это были, кроме самого Домбровского, Игнатий Хмеленский, Станислав Матушевич и Владислав Даниловский. Против — один: Витольд Марчевский. Человек уклончивый, двусмысленный, он играл незавидную роль в комитете. «Белые», с которыми он был тайно связан, ввели его туда с подрывной целью как троянского коня. Он стремился сорвать план Домбровского.

В чем же состоял план Домбровского? В нем отразилась вся военная выучка Ярослава, его боевая практика на Кавказском фронте, его академическая учеба в генеральном штабе, его революционное чутье, его стремление облегчить судьбу народа, его военный талант.

В основе плана лежала идея союза польских патриотов и русской демократии. Домбровский предлагал включить в состав повстанческой армии русский легион. Он понимал, что залог успеха — в тесной связи польских и русских революционеров, что изолированное польское восстание обречено на провал.

Тактический план Домбровского, тщательно разработанный до мельчайших деталей, предлагал в качестве центральной операции захват Варшавской цитадели и крепости Модлин. Это должен был сделать ночью двухтысячный отряд повстанцев, вооруженный револьверами и кинжалами. Овладев модлинским арсеналом, где хранилось семьдесят тысяч винтовок, повстанцы, усиленные варшавскими рабочими и ремесленниками, направляются к Варшавской цитадели. Ее ворота изнутри по сигналу откроет восставшая учебная рота варшавского гарнизона под командой революционных офицеров поручика Арнгольдта, подпоручика Сливицкого и унтер-офицера Ростковского. Ворвавшись в цитадель, повстанцы разоружают гарнизон и захватывают огромный арсенал. Одновременно другие группы восставших овладевают дворцом наместника, казармами, расположенными в разных частях Варшавы, и прочими стратегическими пунктами. План Домбровского определял и день восстания: 26 июня 1862 года.

Глава 15 Пеля

Энергия Домбровского в эти весенние и летние месяцы шестьдесят второго года была поистине неисчерпаема. Он не знал устали. По окончании своего официального служебного дня в 6-й дивизии варшавского гарнизона он торопился на окраину Варшавы. Здесь, в роще, его ждала повстанческая молодежь. Ярослав тренировал их в стрельбе, вел с ними тактические занятия, учил их читать карту, упражнял во взятии препятствий.

Среди этой патриотической молодежи были и люди постарше, были и девушки. Одна из них, невысокая тонкая блондинка, стреляла особенно метко. Он похвалил ее. Она сказала с какой-то ноткой надменности в голосе:

— А мы в нашем кружке все такие. Нам иначе нельзя.

Ярослав поинтересовался, что это за кружок.

Она сказала:

— Террористический.

Она совсем не походила на террористку со своим нежным девичьим лицом, так легко вспыхивавшим при приближении Ярослава. Скоро он узнал ее имя: Пеля. А полностью — Пелагия Згличинская. Постепенно он узнал, что она из самых недр Польши, из Любельщины. Отец Пели — мелкопоместный шляхтич, вконец разорившийся. Теперь, когда во время стрельб Ярослав брал руку Пели в свою, показывая, что ствол пистолета нужно наводить на мишень не снизу, а сверху, ему не хотелось отпускать ее руку, такую нежную и такую неумолимо твердую. Они часто возвращались в город вместе по берегу Вислы, обсаженному каштанами. Все больше они находили общего в своих мыслях, наблюдениях. Они удивлялись и радовались, обнаруживая, как похожи их суждения о людях, как совпадают их представления о будущем Польши. Единственное, чего они не касались, это своих личных планов. Но и это как будто стало ясным после одного из вечеров.

В лодке Ярослав и Пеля переплывали Вислу. Проходившая мимо большая баржа подняла волну. Молодые люди, смеясь, поставили лодку бортом под волну. Пеля привстала. Их качнуло. Пеля не удержалась на ногах. Ее бросило в объятия Ярослава. Он не отпустил ее. Губы их соединились.

Несколько дней после этого Ярослав не приходил на занятия. Его заменял другой офицер. Пеля ничего не понимала. Наконец Домбровский появился. После занятий, проходивших, как обычно, Ярослав попросил Пелю проводить его. Они долго шли молча. Пеля не хотела говорить, Ярослав не решался. Когда они подошли к реке, он сказал дрогнувшим голосом:

— Нам нельзя встречаться, Пеля…

— Почему? — спросила она, стараясь говорить равнодушно.

— Потому что я люблю вас, — сказал он серьезно.

Ее поразил этот странный ответ. Но прежде чем она успела раскрыть рот, он заговорил страстно. Он говорил, что не имеет права связывать ее судьбу со своей, что живет на пороховом погребе и что с его стороны было бы низостью увлекать с собой любимого человека.

— Революционеры не имеют права жениться, — говорил он.

Он привел в пример Чернышевского. Он рассказал о разговоре Николая Гавриловича с Ольгой Сократовной, который происходил при нем.

— Этот великий русский революционер сказал, и я это слышал собственными ушами: «Свое будущее я вижу явственно, и с моей стороны было неосторожностью соединять со своей жизнью еще чью-то». Он говорил…

Пеля перебила его:

— Ольга Сократовна его жена?

— Да.

— И она тоже с этим согласна?

— Что вы, Пеля! Она его лучший друг, его товарищ, его помощник. Это один из самых нежных и крепких браков, какие я когда-либо видел…

Пеля нахмурилась. Она сказала с твердостью, какой Ярослав до сих пор не знал в ней:

— Вот что, пан Домбровский. Я могла бы сказать вам многое. Я могла бы напомнить вам, что я уже два года состою в подпольной террористической организации. Конечно, вы вождь, а я рядовой повстанец. Но я тоже нахожусь на пороховом погребе. Может быть, даже раньше, чем вы. Пока вы учились в Петербурге, в царской академии, я здесь, в Польше, участвовала в уличных манифестациях, нас разгоняли царские солдаты. Но вы, пожалуй, подумаете, что я вам навязываюсь. Забудем то, что между нами было. Спасибо за науку, я имею в виду военную науку. Желаю успеха. Ваш успех — это успех всех нас. Прощайте!

Она решительно зашагала прочь. Ярослав бросился вслед за ней. То, что она сказала, глубоко ранило его. Он испугался, что она исчезнет навсегда и он больше не увидит ее. Он просил ее забыть то, что он говорил. Гордая девушка ничего не отвечала. Тогда и в нем заговорила гордость. Он повернулся и пошел в другую сторону.

А на следующий день произошло чрезвычайное событие в жизни подпольной Варшавы. Это случилось дождливой июньской ночью. В одной из аудиторий Варшавского университета происходило заседание Центрального национального комитета. Обсуждались вопросы восстания. Домбровский не учел влияния крупной польской буржуазии и помещиков. Во время выступления Домбровского в аудиторию неожиданно ворвалась группа «белых» с револьверами в руках. Они заявили, что нынешний состав комитета нельзя считать правомочным, так как в нем не представлены с достаточной полнотой все сословия Польши. Угрожая оружием, они тут же принялись организовывать новый состав комитета во главе с Агатоном Гиллером. Некоторое количество «красных» осталось в комитете, в том числе Домбровский. «Белые» ненавидели его, но не осмелились его тронуть из-за его популярности у варшавян. Первым решением нового комитета был, вопреки яростным протестам Домбровского, перенос срока восстания на более позднее число. Совсем отменить его они не решались — слишком много надежд и упований народ связал с идеей восстания. За Гиллером осталось руководство подпольной печатью и пропагандой. Началась деконспирация. Русское военное начальство что-то заподозрило. Открытых провалов еще не было, но многих офицеров перевели в Россию и даже произошли некоторые перемены в дислокации дивизий.

А вскоре трагическая весть как громом поразила Домбровского. В учебной роте — той самой, которая должна принять такое решающее участие в восстании — открыть повстанцам ворота цитадели, — была арестована руководящая революционная группа. Два офицера в момент ареста покончили жизнь самоубийством. А Ян Арнгольдт, Петр Сливицкий, Францишек Ростковский, рядовой Щур и другие были арестованы. Им грозил военно-полевой суд и смертная казнь.

Обо всем этом Домбровскому сообщил Каетан Залеский, прибежавший к нему с трясущимися от страха губами. Он тоже состоял в руководящей группе.

Домбровский испытывал яростный гнев. Ян Арнгольдт… Петр Сливицкий… Люди чистой, благородной души… Вот они, первые жертвы из нашей среды… Первые, но не последние… А кроме того, надо менять план восстания. Взятие Варшавской цитадели с помощью учебной роты стало уже невозможным.

— У тебя есть какие-нибудь соображения насчет того, кто их предал? — спросил Домбровский.

Залеский отставил стакан с вином и развел руками:

— Ума не приложу… Возможно, что тут не было предательства, а были неосторожные разговоры…

— Но кто-то ж должен был их слышать и сообщить о них!

— О! Это мог быть кто угодно, случайный человек. Ведь арестованы не все члены организации — я, например… Но теперь…

— Что теперь?

— Я не поручусь, что арестованные не назовут остальных.

— Я ручаюсь за них! И Ян, и Петр, да все они — настоящие люди!..

Домбровский стал осторожен. В Центральном национальном комитете теперь большинство принадлежало представителям «белых», и Ярослав воздерживался выступать здесь, как прежде, с революционными речами. Он стал молчалив. Он развивал свою деятельность в той среде, в которой он был уверен — среди студентов, ремесленников и тех военных, которых он знал лично. Это не значит, что работа приняла меньший размах. Скорее наоборот. Так как значительная часть дня была занята у Домбровского его служебными обязанностями в дивизии, то революционной работе приходилось уделять ночные часы. Да и вообще ночная тьма благоприятствовала подпольной работе. В эти часы и приходили к нему обычно связные от подпольных повстанческих кружков.

По-прежнему военное обучение оставалось одной из главных забот Домбровского. Он дал задание руководителям кружков прислать к нему повстанцев, хорошо знающих русский язык. Через некоторое время они собрались на одной из явочных квартир. Разумеется, ночью. Ярослав с трудом различал их лица в тусклом свете свечи.

— Все ли вы хорошо знаете русский язык?

Он нарочно задал этот вопрос по-русски. Нестройный хор голосов ответил утвердительно.

Домбровский положил на стол толстую рукопись.

— Это, — продолжал он по-русски, — курс лекций по тактике. Это искусство боя. Искусство оставаться победителем. Лекции эти принадлежат самым образованным и умелым генералам русской армии. Я прибавил сюда свои дополнения применительно к условиям предстоящей нам борьбы. Повстанцы должны знать эти лекции, как молитвы. Вы должны перевести рукопись на польский язык. Мы ее размножим и раздадим повстанцам. Мы должны сделать это как можно быстрее.

Повстанцы — среди них было немало пожилых, они лучше знали русский язык, — окружили Домбровского. Он распределял среди них листы рукописи. Одни уходили сразу, запрятав листы в карман или за пазуху. Другие тут же рассматривали свои листы и задавали вопросы относительно значения некоторых военных терминов. Последней подошла девушка. Низко опустив голову, она протянула руку. Ярослав вгляделся в нее.

— Пеля… — сказал он.

— Я пришла за работой, — сухо сказала она. — Я хорошо знаю русский язык.

Он дал ей листы.

— Подождите, — сказал он. — Мы выйдем вместе.

— Я должна напомнить вам, — сказала она, — что по правилам конспирации из явочной квартиры надо выходить по одному.

Он вынужден был признать, что она права. С тоской смотрел он, как тонкая ее фигура, удаляясь, исчезала во тьме. «Какой характер!» — прошептал он с яростью и восхищением.

Он чувствовал все больше, что эта девушка дорога ему. Но огромная работа по подготовке восстания, которую он взвалил на себя, не оставляла ему времени для любовной тоски. Друзья удивлялись Ярославу, его вулканической энергии. Не могли не оценить его и в комитете. Он был подпольным революционным комендантом Варшавы. Он же ведал контрразведкой. Фактически Домбровский объединял всю военную работу по подготовке восстания.

Однако не все, что он делал, он доводил до сведения комитета. После провала в учебной роте он остерегался предательства.

Так, например, он вызвал однажды к себе молодого повстанца Вашковского, которому глубоко доверял.

— Нам нужны деньги, — сказал Домбровский.

В глубоком раздумье он расхаживал по комнате. Вашковский удивленно посмотрел на него. Он не осмеливался прервать его размышления, но в конце концов не вытерпел и прервал молчание робким вопросом:

— Для чего?

— Для успеха восстания, — сказал Домбровский, — нам нужны четыре вещи: участие народа, оружие, искусство драться и единение с русскими революционерами. Народ с нами. Нам удалось поставить военное обучение. Нам обеспечена поддержка русских товарищей. Стало быть, чего нам не хватает?

— Оружия!

— Да! Среди наших крестьянских повстанцев есть отряды косинеров, то есть вооруженных косами, как в XVIII столетии. После неудачи с учебной ротой мы не можем рассчитывать на захват арсенала в цитадели.

— Мы раздобудем оружие в бою! — вскричал Вашковский. — С палками в руках мы добудем винтовки, а с винтовками мы добудем пушки!

— Детские разговоры, — холодно сказал Домбровский. — Слушай меня! Есть другой источник — единственно реальный: покупка. Да, мы можем приобрести за границей современное боевое оружие в любом количестве. Но для этого нужны деньги. Значит, сейчас перед нашей организацией стоит революционная задача: достать деньги.

— Но ведь мы получаем деньги со всей страны…

Домбровский махнул рукой:

— Это капля в море. Нам нужны огромные суммы.

Он сел верхом на стул, скрестил руки на спинке и сказал, глядя своим немигающим взглядом прямо в глаза Вашковскому:

— И мы можем достать их!

— Где?

— В Главном казначействе Царства Польского.

— Кто же нам даст их?

— Никто. Сами возьмем. Слушай меня.

Оказалось, что Домбровский разработал подробный план захвата правительственных денег из казначейства. Не спеша, детально останавливаясь на каждом пункте своего плана, Ярослав рассказал о нем Вашковскому. Там предусматривалось количество исполнителей, способ проникновения в казначейство, транспортные средства, маршрут исчезновения с деньгами, место их укрытия. Вашковский вынул карандаш, собираясь записать для памяти основные вехи плана. Домбровский запретил ему это и заставил тут же заучить план наизусть. А потом приказал повторить вслух. Убедившись, что Вашковский все запомнил, Ярослав сказал:

— О времени исполнения ты будешь извещен. Пока подбирай людей. Но не говори им для чего.

План этот Домбровский покуда хранил в тайне даже от комитета. Он считал себя вправе провести его собственными средствами в силу полномочий, которыми наделил его комитет.

Точно так же, независимо от комитета, было организовано покушение на маркиза Велёпольского. Деятельность этого аристократа становилась все более вредной для дела освобождения Польши. Его осведомленность обо всех начинаниях комитета становилась подозрительной. Для Домбровского было ясно, что в распоряжении Велёпольского были скрытые источники информации. Велёпольский использовал их для того, чтобы парализовать подготовку к восстанию. В руках его, как начальника гражданского управления Царства Польского, сосредоточилась почти неограниченная власть. Ему покровительствовал наместник — брат императора великий князь Константин. Террористические отряды подпольщиков давно подготовили план покушения на маркиза Велёпольского.

Позже Домбровскому стало известно через подпольную контрразведку, что Велёпольский решил, как сам он выразился, «вскрыть нарыв». Под «нарывом» маркиз разумел работу Центрального национального комитета, подготовку восстания, словом, всю революционную деятельность «красных». А средством для этого он избрал рекрутский набор в Польше. Предполагалось призвать в царскую армию под ружье молодежь страны, главным образом городскую. И при этом не оставить в Польше, а направить на военную службу в глубь России. План этот еще только начал разрабатываться в гражданском управлении.

Домбровский решил пресечь его в самом зародыше. Для этого военный отдел Центрального национального комитета во главе с Домбровским перешел к террору: решено было устранить вначале Велёпольского.

Во главе террористической группы были поставлены два варшавских подмастерья Рылль и Жоньца. В ночь перед покушением Домбровский проверял готовность группы. Там было, кроме Рылля, пятеро молодых людей. Один из этих юношей показался Домбровскому знакомым. Он вгляделся.

— Пеля… — прошептал он, изумленный.

Ее волосы были подобраны под шапочку-конфедератку. В мужской одежде девушка казалась выше. Он взял ее за руку. Она не отвела ее. Казалось, она была взволнованна. Рылль по-своему истолковал удивление Ярослава.

— Не сомневайтесь, начальник, — сказал он. — Гражданка — старый боец. Будет работать на славу…

На следующий день результата покушения Домбровский ждал с особым волнением. Оно не удалось. Двое участников были схвачены. Остальным, в том числе и Пеле, удалось скрыться.

Ярослав и Пеля снова начали встречаться. Домбровскому стала бесконечно дорога эта маленькая храбрая девушка. Для Пели Ярослав был богом — могущественным, всесильным, но богом человечным, со всеми его страстями, порывами, даже слабостями. Они решили пожениться и отложили это до победы.

Глава 16 За шаг до восстания

Покушение следовало за покушением. Двадцать первого июня юный варшавянин Ярошинский стрелял в наместника, великого князя Константина. А за неделю до этого едва избегнул казни от руки народных мстителей его предшественник граф Лидерс. Это покушение было осуществлено как месть за смертный приговор Арнгольдту, Сливицкому и прочим революционерам старым другом Домбровского Андреем Потебней.

Лидерс получил анонимное письмо, подписанное: «Глава общества спасения»:

Смертный приговор был утвержден.

Пятнадцатого июня шестьдесят второго года в половине второго дня граф Лидерс совершал свою ежедневную прогулку по аллеям Саксонского сада. В сопровождении свиты неспешно следовал он среди аккуратно подстриженных газонов и классических статуй, белевших в зелени.

Внезапно из гуляющей толпы, среди которой было немало военных, выделился молодой человек. Это был Андрей Потебня. Он остановился в десяти шагах от Лидерса и выстрелил в него. Лидерс упал. Потебня хладнокровно продул пистолет, положил его в карман, вошел в кондитерскую и вышел из нее другим ходом.

Графа подняли. Гулянье продолжалось. Никто из публики не остановил стрелявшего.

Увидев в тот же день Домбровского и Варавского, Потебня сказал им с чувством глубокого удовлетворения:

— Я вбил ему в башку наших Арнгольдта и Сливицкого!

Поиски ни к чему не привели. Великий князь Константин в бессильном гневе, за которым чувствовался страх, писал императору в Петербург:

Домбровский нарушил свое длительное молчание и выступил в Центральном национальном комитете с резким протестом против раболепной затеи «белых»: осудить от имени польского народа все эти покушения. Осуждение, по мысли его инициаторов, следовало направить наместнику в виде адреса. Гневный протест Домбровского возымел действие: холуйская инициатива провалилась.

Через свою подпольную агентуру в лагере противника Домбровский узнал, что у властей возникли подозрения относительно деятельности Потебни. В ту пору Андрей Потебня был подпоручиком 15-го Шлиссельбургского полка, расквартированного в Варшаве. Он был членом русской революционной организации «Земля и воля». В Польше Потебня стал руководителем нелегального русского «Комитета офицеров», объединявшего до двухсот офицеров из различных частей варшавского и других гарнизонов Польши. Потебня состоял в переписке с Герценом, которого осведомлял о революционной деятельности русского офицерства.

Узнав об опасности, грозившей Потебне, Домбровский немедленно отправился к нему.

— Этого следовало ожидать… — сказал Андрей задумчиво. — Значит, пронюхали… Ну что ж, тем лучше!

— Лучше? — удивился Ярослав.

— Да! Я скроюсь из полка и перейду на нелегальное положение. В этом есть свои преимущества: мне легче будет работать по подготовке восстания…

— Кто будет замещать тебя?

— Вот давай подумаем.

Они стали перебирать имена русских революционных офицеров: Нарбут, Голенищев-Кутузов, Баталов, Новицкий, Константин Крупский, капитан Озеров…

— Все это народ замечательный, — сказал Потебня. — Любой из них может стать во главе организации. Но некоторые из них под арестом, другие скрылись…

Он остановился.

— Знаю, Андрей, что ты хочешь сказать: был бы жив Ян Арнгольдт — другого не надо.

— Не подозреваешь, кто их предал?

Домбровский сдвинул брови, закусил губу. Андрей с юношеских лет знал это выражение гнева и ярости на лице старого друга. Ярослав провел рукой по лицу и сказал, овладев собой:

— Мы многое знаем, Андрей, мы многое умеем, но не все. Потому я и пришел предупредить тебя. Не медли!

В ту же ночь Андрей Потебня скрылся, ушел в глубокое подполье.

«Беда не приходит одна»… Домбровский вспомнил эту русскую пословицу, когда вскоре после горестного известия о казни Арнгольдта, Сливицкого, Ростковского он узнал, что седьмого июля в Петербурге арестован Чернышевский. Домбровский понял, что краткий период либеральничанья прошел. Царское правительство решило круто завинтить гайку. Следовало ожидать жестоких ударов по всему, что носило хотя бы тень свободомыслия. Нельзя более ни секунды медлить с подготовкой восстания. Пусть комитет с помощью «белых» откладывает его срок, он, Домбровский, не будет с этим считаться. Он поставит членов комитета перед свершившимся фактом!

В эти летние дни Домбровский усиливает работу по подготовке восстания. Он спешит. Провал организации в учебной роте чувствителен. Но остальные звенья не тронуты. Домбровский завязывает подпольные связи в различных районах Польши — в Замостье, в Брест-Литовске, в Модлинской крепости.

Домбровский считал, что подпольная организация вполне созрела для восстания. Народ ждет призыва к революции. Важно не пропустить момент. Остановка только за оружием. Наступило время выпустить соответствующее воззвание к народу. Он выступил в Центральном национальном комитете с горячей речью в защиту своего предложения. Никогда еще он не говорил с такой пламенной страстью. Речь его захватывала и убеждала. Слушали его затаив дыхание. Домбровскому удалось собрать большинство. Воззвание к народу было тут же составлено. Оно было разослано во все концы Польши.

Кто же были люди, окружавшие Домбровского в эти решающие дни? Во-первых, Валерий Врублевский, энтузиаст, самоотверженный патриот. Ярослав знал его по Петербургу, где Врублевский был одним из наиболее активных участников революционных кружков. По окончании института он занял должность инспектора лесной школы в Сокулке, неподалеку от Гродно. Домбровский обнаружил в нем незаурядные военные таланты и предназначал ему одну из крупных командных должностей. Сейчас там, у себя в Гродненской губернии, Валерий Врублевский занимался агитацией и помогал другому видному участнику подпольного революционного движения — Константину Калиновскому издавать и распространять популярнейшую подпольную газету «Мужицкая правда».

Убеждения Кастуся Калиновского, бывшего петербургского студента-юриста, сложились под влиянием Чернышевского, Добролюбова, Герцена. Вместе с Врублевским он организовал в Гродненской и Виленской губерниях многочисленные революционные кружки. Волевой, смелый до самозабвения, он стал во главе Литовского провинциального повстанческого комитета. Белорус по национальности, он был автором лозунга: «Польское дело — это наше дело, это дело свободы». Газета «Мужицкая правда» призывала добиваться «не такой вольности, какую нам царь захочет дать, а такой, какую мы, мужики, сами для себя сделаем».

Они первыми пришли на то ночное собрание, которое созвал Домбровский. Он сердечно обнял одного и другого. Рядом с маленьким Ярославом они казались великанами.

— Вы сегодня франтами, — сказал Домбровский, оглядывая обоих.

Врублевский засмеялся и огладил свои длинные вьющиеся волосы, зачесанные назад. На нем были щегольской пиджак и пышный бант галстука. Его открытое смелое лицо, опушенное бородкой, светилось добродушием.

— А что ж, — сказал он, — это тоже конспирация.

Кастусь Калиновский машинально потрогал толстый узел своего галстука. Он был задумчив. Высокий лоб его прорезала морщина озабоченности. Красиво очерченный рот был сжат. Он поднял глаза на Ярослава и спросил:

— Что, скоро?

Валерий и Ярослав поняли, к чему относится этот вопрос: скоро ли восстание? Но Домбровский не хотел говорить, пока не придут остальные. Он перевел разговор на другие темы.

Постепенно комната заполнялась. Пришел Зыгмунт Падлевский, Каетан Залеский, Андрей Потебня, Оскар Авейде, Миладовский.

— Ну, каков я? — спросил Потебня, став перед Домбровским.

— Странно мне видеть тебя, Андрей, в цивильном платье, — ответил Ярослав.

— Мне и самому непривычно, — засмеялся Андрей.

Он изменил не только костюм, но и лицо: сбрил усы и отпустил бороду.

— Хорошо, — одобрил Домбровский, — встретил бы на улице — не узнал. Типичный голландский моряк.

Наконец собрались все. Домбровский встал. Разговоры в разных углах комнаты затихли.

— Нам нет надобности друг друга агитировать, — начал Домбровский тихим голосом. — В сущности, нам надо сейчас решить только один вопрос: когда? Долее тянуть невозможно. Народное негодование дошло до точки кипения. Если мы пропустим момент, оно начнет остывать. Я предупреждаю вас, что этот момент наступил. Нам осталось только получить крупную партию оружия, во-первых, и, во-вторых, окончательно договориться об организации русско-польского революционного союза. Переговоры намечены в Лондоне. С русской стороны будут Герцен, Бакунин, Огарев. Нам нужно делегировать в Лондон трех товарищей. Я предлагаю Падлевского, Гиллера и Миловича.

Долгих споров по поводу кандидатур не было. Правда, Авейде предложил заменить Падлевского Залеским, а Миладовский горячо отстаивал кандидатуру Авейде. Но авторитет Домбровского, как признанного вождя восстания, был так силен, что его предложение легко возобладало.

Никто не оспаривал того, что восстание должно быть в ближайшие дни. Делегатам в Лондон было дано добавочное поручение: поторопить с отправкой в Польшу оружия.

Расходились, как всегда, по одному. Домбровский задержал Врублевского. Когда они остались одни, Ярослав сказал:

— Валерий, комитет назначил тебя военным начальником Гродненского воеводства. Тебе присвоен чин полковника…

Глава 17 Арест

А через несколько дней после этого собрания, 14 августа 1862 года, Ярослав Домбровский был арестован.

Его заключили в одиночную камеру в Александровской крепости в Варшаве.

Весть об аресте Домбровского потрясла всю революционную Польшу. Повстанцы лишились своего самого одаренного, энергичного и опытного военного руководителя.

Две мысли терзали Домбровского в его мрачной одиночке. Первая: что будет с восстанием? Вторая: кто его предал? Он не сомневался в том, что провален весь Центральный национальный комитет. Но оказалось иное. Домбровскому было предъявлено обвинение в соучастии в покушении на маркиза Велёпольского. Он счастливо засмеялся, узнав об этом. Он с нетерпением ждал суда, понимая, что у властей не было прямого доказательства его вины. Был просто чей-то донос. Может быть, самого Велёпольского?

Однако власти не торопились назначать суд. И это тревожило Ярослава. Ему была ясна причина медлительности: по-видимому, догадывались, что роль Домбровского в революционном движении гораздо более крупная, чем косвенное участие, к тому же недоказанное, в покушении, притом не на русского сановника, а на своего же поляка. Надо полагать, рассуждал Ярослав, что ищут материал вообще о его подпольной деятельности.

Однажды его вызвали в канцелярию тюрьмы на свидание. Домбровский поспешил, взволнованный, гадая, кто к нему пришел. Он знал, что свидания разрешены только с ближайшими родственниками — родителями, женой, детьми. Неужели приехала мать?

В канцелярии смотритель сказал грубо:

— Заключенный Домбровский, свидание с невестой продлится не более десяти минут. Ступайте в соседнюю комнату.

Ярослав бросился в комнату. Ну конечно, это она, Пеля!

Под неусыпным оком смотрителя не очень наговоришься. Разговор состоял из бессвязных восклицаний, вопросов о здоровье, о том, что надо известить родных, о том, что этот арест недоразумение, и, конечно же, суд оправдает Ярослава. Весь этот незначительный разговор был предназначен для ушей смотрителя. Все же между этими невинными фразами Пеля успела вставить:

— Мамина посылка из Познани не пришла…

Ярослав насторожился. Он сказал с подчеркнутой небрежностью:

— Не беспокойся, придет. Мамочка аккуратна.

— Нет, милый, на почте пропало…

Привыкший к конспиративным иносказаниям, Домбровский все понял. Горечь сжала ему сердце. Однако он не подал виду и тем же небрежным тоном заметил:

— Подай прошение почтмейстеру. Найдут!

Фраза Пели означала, что транспорт с оружием («посылка»), следовавший через Пруссию («Познань»), перехвачен немецкими властями («пропал»). А между тем в этой «посылке» было пять тысяч винтовок. Как бы они пригодились повстанцам!

Домбровский задался целью расположить к себе тюремное начальство. Он был тих, вежлив, весел. Из дивизии прибыла в тюрьму просьба разрешить генерального штаба штабс-капитану (он не был разжалован) Домбровскому закончить разработку осенних маневров, начатую до ареста. Эта просьба облегчила положение Ярослава. Ему доставили чертежные и письменные принадлежности. Он сидел в камере за большим столом и работал. Под чертежными листами и топографическими картами у него лежала другая работа: новый план восстания, который Домбровский составлял с учетом изменившихся условий.

Пеля посещала его часто. Убедившись в невинности их разговоров, за ними ослабили наблюдение. Пеля передавала Ярославу о всех планах и действиях Центрального национального комитета и вообще обо всем происходящем в Варшаве, Польше и мире. Но не только это. Однажды она передала ему пилку, револьвер, патроны и план окрестностей Варшавы.

Новый план восстания был Пелей доставлен в комитет.

Однажды она принесла Ярославу радостное известие: из Бельгии, из Люттиха, прибыли ружья. Они распределены среди повстанцев. И все же это была капля в море. Четыре пятых повстанцев не имеют огнестрельного оружия.

По-прежнему суд над Домбровским откладывался на неопределенное время. А из тюрьмы его не выпускают. Вероятно, фискалы рыщут в поисках доказательств его вины и не могут их найти. Несмотря на всю свою изумительную выдержку, Домбровский начинал терять самообладание. Там, в комитете, не решаются начать восстание. Уходит драгоценное время. Невозможно без конца держать народ в напряженном ожидании. Слабеет воля, иссякают силы. Убедившись, что легальным путем ему из заключения не выйти, Домбровский решил бежать.

Одну за другой он делает две попытки. Обе они не удались, и Ярослав только ухудшил свое положение. Он пробовал подпилить дверь своей камеры и был застигнут одним из дозорных. Домбровский лишился привилегий, которых он до этого добился. Ему запретили свидания с Пелей. Тогда он решил прикинуться больным и попытался бежать из тюремного лазарета. Из этого тоже ничего не вышло. Напуганное тюремное начальство не переводило его в лазарет. Отчаяние едва ли не впервые в жизни овладевает этим храбрым человеком. Но тут снова пронесся слух, что скоро будет суд. Ярослав воспрянул духом. Он избрал новый метод действий. Ему разрешили писать письма невесте. Он начал посылать Пеле письма чуть ли не каждый день.

Зная, что письма заключенных проходят через тюремную цензуру, а его, Домбровского, перепиской, кроме того, несомненно, интересуются люди, которые будут его судить, он искусно вкрапливает в свои письма советы «положиться на провидение», «безропотно сносить временную беду», «примириться с положением, которое, безусловно, скоро кончится». Разумеется, в письмах Домбровского были не только эти «маскировочные» фразы. В них содержалось и подлинное его беспокойство о здоровье Пели, о ее материальном положении. Были тут и советы, какие книги читать. При этом в письмах Ярослава не было ничего навязчивого, никаких скучных поучений. Они были полны юмора и бодрости. Однако власти, читавшие письма Домбровского, могли бы догадаться, что они, так сказать, инсценированы для чужих глаз. Домбровский предвидел и это. Он придумал способ отвести от себя подобные подозрения. Он написал Пеле большое письмо, в котором приводил убедительные доказательства полной своей невиновности. Это письмо он выбросил через щель в окно своей камеры, как бы желая миновать цензуру. На конверте содержалась просьба к прохожим доставить его по адресу. Домбровский знал, что письмо подберут наружные часовые и передадут начальству. Так и случилось.

Домбровский почувствовал это по смягчению тюремного режима. Снова стали пускать к нему Пелю. Ей удалось передать ему обращение Центрального национального комитета к народу. По словам Пели, его распространили по всей стране. Грамотные читали его неграмотным, ксендзы оглашали его в костелах. Домбровский спрятал обращение в рукав. Вернувшись в камеру, он с жадностью прочел его:

Прочтя этот манифест, Домбровский взволнованно зашагал по своей крохотной камере. Четыре шага туда, четыре обратно… Он напоминал льва, мечущегося в клетке. Горячие слова манифеста воспламенили его. Комитет прав: нельзя скрывать от народа трудностей, которые стоят на пути к свободе. Прольется много крови. Однако надо, чтобы она пролилась не зря. Да, жертвы неизбежны. Но нужно, чтобы они были не напрасными. Недостаток оружия — не единственная беда повстанцев. Оружие будет, и трофейное, и купленное за границей. Но нигде не завоюешь и ни за какие деньги не купишь грамотных военных руководителей. И в такую минуту он, опытный воин, офицер генерального штаба, должен сидеть в этой каменной норе.

Но не это одно мучило узника. С тревогой обнаружил он непонятный пробел в манифесте комитета. Там не было ни слова о боевом союзе с русскими революционерами. Между тем Домбровский, сам офицер русской службы, знал, как глубоко проникли в русскую армию революционные настроения. Если поляки вдохновлялись примерами самоотверженной борьбы польских повстанцев 1831 года, то русские революционеры не забывали о своих героических предшественниках — декабристах 1825 года.

Домбровский знал также, что не только идейные мотивы были причиной недовольства младшего офицерства. Другим источником этого недовольства было малое жалованье — от 240 до 270 рублей в год. Роптали и солдаты на уменьшение порций мяса в рационе, на то, что не выдавали на руки всю порцию хлеба да сократили выдачу водки. Революционная агитация в их среде имела успех. Солдаты и унтер-офицеры втягивались в подпольную организацию.

По сведениям, которые ему приносила Пеля, Домбровский знал, что дружеское общение русских революционных офицеров и польских повстанцев вышло далеко за рамки сочувственных разговоров. Была заключена конвенция между польским Центральным национальным комитетом и русским комитетом «Свободная Россия», который, в сущности, был организацией «Земли и воли».

Пеле удалось во время одного из свиданий передать Ярославу герценовский «Колокол». Там был напечатан манифест Центрального национального комитета, а рядом — воззвание русского офицерского комитета, где было сказано, что близок час, когда офицерству придется решить, «стать ли в роли палачей Польши или вместе с ней восстать»!..

Наконец состоялся суд. Ни одного веского доказательства вины Домбровского представлено не было. Блестящей защитой он легко опроверг шаткие подозрения суда. Ничего не было доказано — ни участие Домбровского в покушении на Велёпольского, ни принадлежность его к революционной партии. Суд вынужден был признать Домбровского оправданным.

Но тем не менее из тюрьмы его не выпустили. Какая-то тень смутных подозрений витала над ним. По-прежнему искали порочащих сведений о нем и по-прежнему не находили их.

Тщетно Домбровский писал прошения, петиции, жалобы, ссылаясь на решение суда и требуя своего освобождения. Все его обращения к властям оставались без ответа.

А между тем Польша горела. Она была объята восстанием.

Глава 18 «Варшавские ребята»

Если из столицы следовать по старой проезжей дороге в Сохачев, то возле деревни Бабице зимой 1862 года можно было заметить непривычное оживление. На шоссе этом, обычно малолюдном, то и дело мелькали кареты, брички, крестьянские возки. Они останавливались либо у деревни, либо у лежащего неподалеку местечка Буды Заборовской. Пассажиры, большей частью молодые люди городского вида, с баулами, с саквояжами, не теряя времени, рассеивались по хатам. Изредка здесь появлялся высокий черноусый мужчина с военной выправкой. Окружающие почтительно именовали его: «пан капитан». Он уводил молодых людей в соседний Бабицкий лес. Здесь они вынимали из тайников небогатое свое оружие: несколько разнокалиберных ружей, частью охотничьих, и крестьянские косы. Капитан обучал их приемам стрельбы. На косы он смотрел скептически.

— По чести говоря, — замечал он, вздыхая, — какое же это оружие! Я прошел две кампании, крымскую и кавказскую. Но даже дикие кавказские горцы, даже они вооружены отличными дальнобойными штуцерами. О, польская бедность!

Все же капитан пытался разработать тактику боя косами. Выбрав полянку с молодыми березками и елками, он бросал на них в атаку своих юных косинеров. Пуще всего капитан боялся, чтобы они не порезали друг друга.

Городские ребята эти никогда не держали в руках косы. Азартно и неумело били они по тонким деревцам, воображая, что это царская кавалерия.

Таков был повстанческий отряд, руководимый бывшим капитаном русской службы Валерием Ремишевским, «кавказцем» — так называли в Польше тех, кто воевал в русских войсках на Кавказе. Последняя служба его протекала на Украине, в одном из пехотных полков. Именно отсюда он ушел в августе шестьдесят второго года, чтобы присоединиться к делу освобождения Польши.

Он сам организовал этот подпольный отряд из варшавской молодежи. Отряд так и назывался в конспиративных польских кругах — «Варшавские ребята».

Валерий Ремишевский жил постоянно в Варшаве и проводить занятия в Бабицком лесу нередко поручал беглому юнкеру гренадерского саперного полка Здиславу Стахурскому, которого он именовал своим «помощником по строевой части». Стахурский, хмурый, неразговорчивый юноша атлетического сложения, жил постоянно в Бабице. Этого нельзя было сказать о большинстве «Варшавских ребят». В тесных избах им нелегко было разместиться. А с другой стороны, молодежь эта, привыкшая к городскому комфорту, не стремилась селиться в деревне.

— Если бы шли боевые действия, другое дело, тогда бы мы все здесь жили на военном положении, правда, Щепан? — говорил Марек Боркевич, сын варшавского врача.

У этого восемнадцатилетнего золотоволосого красавца был такой живой характер, что он ни минуты не оставался без движения, то теребил свой чуб, то жонглировал всем, что попадало ему под руку, то похлопывал по плечу своего закадычного друга Щепана Михалюка. Даже в воинском строю, где полагалось по команде «смирно» неподвижно замереть, Марек пританцовывал, чуть-чуть, едва заметно. Но это не ускользало от бдительных глаз сурового строевика Стахурского. Марек тут же получал строгий нагоняй, который он, впрочем, выслушивал с довольно беззаботным видом.

Щепан Михалюк молчаливым кивком подтверждал слова своего друга. Сам-то он ничего не имел против того, чтобы поселиться в деревне. Обстановка, в которой он жил в городе, была ничуть не лучше, а то и хуже, чем здесь, в Бабице. В столярной мастерской пана Мулевича восемь подмастерьев — в том числе и Щепан — спали там же, где работали, разостлав тощие тюфячки под верстаками. Но с тех пор, как веселый, очаровательный Марек Боркевич удостоил его своей дружбой, Щепан безмолвно и восхищенно во всем ему подражал.

Таким образом, к концу дня большинство «Варшавских ребят» возвращалось в город, кто в бричках и возках, а кто по железной дороге. Правда, до ближайшей станции надо было идти не менее часа, но зато можно было прокатиться в вагоне, а это в ту пору еще было в новинку.

Здислав Стахурский не раз говорил капитану Ремишевскому, что отряд надо перевести на оседлое положение. Это было тем более необходимо, по мнению Стахурского, что отряд беспрерывно пополнялся новыми юношами, которых неутомимый Ремишевский завербовывал в Варшаве.

— Ребята почти не знают друг друга, — доказывал бывший юнкер, — а для предстоящих боев очень важно, чтобы люди сроднились. Кроме того, здесь они прошли бы необходимую физическую закалку…

Ремишевский не отрицал разумность этих доводов. Но он считал, что переводить отряд на жительство в деревню надо осторожно и постепенно. Во-первых, потому, что скопление в сельской местности городского народа — а отряд «Варшавские ребята» к этому времени насчитывал уже почти двести человек — может обратить на себя внимание царской полиции. А во-вторых, чтобы самих ребят не отпугнуть тяготами деревенской жизни. А что касается «предстоящих боев», то капитан был уверен, что восстание начнется не ранее весны.

Но случилось так, что «Варшавским ребятам» пришлось принять бой раньше.

Причиной этому был безумно смелый план, составленный Домбровским. Он заключался в том, чтобы овладеть цитаделью изнутри.

Однажды на ежедневной прогулке заключенных во дворе цитадели Домбровский увидел знакомое лицо. Поначалу он не поверил своим глазам. Он пристально вгляделся. Клинообразная борода лопатой. Высокий лоб. Брови, грозно сходящиеся к переносице. Прямой взгляд неморгающих глаз. Решительная складка рта. Общее выражение отваги, чистоты, воли. Даже одежда та же: глухая куртка под распахнутым пальто. Даже поза та же, его излюбленная поза: руки, скрещенные на широкой груди.

Домбровский крикнул:

— Бронислав!

Они бросились друг к другу в объятия. Это был Бронислав Шварце, человек, быть может, наиболее близкий Домбровскому и по натуре, и по политическим взглядам. Как и Ярослав, он был одним из руководителей левого крыла «красных».

Домбровский засыпал его вопросами:

— Как ты попал сюда? Следствие уже было? Какое обвинение тебе предъявлено?

— Вообще-то дела мои неважны, — сказал Шварце. — Но один шанс у меня есть.

— Какой?

— Я ведь французский подданный. Вот об это царская администрация может сломать зубы.

— Ты ошибаешься, Бронек, у тебя не один, а два шанса.

— Почему? — удивился Шварце.

Тогда Домбровский рассказал ему о своем проекте. Шварце тотчас увлекся им. Инженер по профессии, он внес некоторые технические уточнения. И не только технические.

— Я, конечно, не военный, куда мне до тебя, Ярек, — сказал он, — но все же кое-какой боевой опыт у меня есть. В сорок восьмом году я сражался в Париже на баррикадах.

Ярослав снисходительно улыбнулся: Париж, баррикады, гражданская война во Франции — как все это далеко от реальной польской действительности… Мог ли он в ту минуту предполагать, что не пройдет и семи лет, как он, Домбровский, взойдет на баррикады Парижской коммуны и поведет за собой армию французских рабочих против буржуазии!

Снисходительная улыбка Ярослава задела Шварце. Он сказал несколько запальчиво:

— А кроме того, я прослушал уже недавно там же, в Париже, цикл лекций по военному искусству. Ты знаешь, кто нам читал их? Генерал Людвик Мерославский, у него там были военные курсы для польских эмигрантов.

Домбровский покачал головой:

— Знаешь, Бронек, не очень-то я верю в легионы Мерославского. Все это в военном смысле несолидно, а в политическом — сомнительно. Стоит только вспомнить его противодействие образованию союза польских и русских революционных сил, или его страх перед крестьянским движением, или его преклонение перед Наполеоном III! Но ты мне еще не рассказал, как тебя взяли.

Свисток надзирателя прервал их разговор. Прогулка кончилась. Друзьям повезло: их камеры в 10-м павильоне оказались рядом. Конечно, делу восстания против царизма был нанесен, быть может, один из самых чувствительных ударов, когда из него изъяли этих двух людей. А с другой стороны, Домбровский почувствовал себя увереннее от сознания, что рядом с ним сидит Бронислав Шварце, человек отважный и решительный, такого же героического склада, как и он сам.

Биография Шварце сложилась не совсем обыкновенно. Отец его, Юзеф Шварце, известный варшавский адвокат, был деятельным участником восстания 1830–1831 годов. Организатор нападения на арсенал, поручик повстанческого Мазурского полка Юзеф Шварце после провала восстания эмигрировал в Париж. Вот откуда у его сына Бронислава французское подданство. Окончив Ecole Centrale в Париже и получив диплом инженера, Бронислав Шварце строил железные дороги сначала в Австрии, а с апреля 1860 года — в России. Управление строительства Петербургско-Варшавской дороги находилось в Белостоке. Здесь-то Бронислав и связался с подпольным повстанческим движением и вместе с Врублевским организовал отряд.

Выдающаяся энергия Шварце, его искусство конспиратора, его революционный пыл обратили на себя внимание руководителей подполья, и в июле 1862 года он был введен в состав Центрального национального комитета. Домбровского, который тогда играл в комитете руководящую роль, сразу потянуло к Брониславу. Конечно, решающее значение имела близость, если не совпадение их политических взглядов. Несомненно, Домбровского пленял и революционный темперамент Шварце, и его талант организатора. Немало для этой завязавшейся дружбы значило и то, что Бронислав Шварце был другом Кеневича, Гейденрейха и Звеждовского, близких друзей Домбровского и активных деятелей повстанческого подполья.

Ярослав знал через Пелю, что после его ареста летом шестьдесят второго года фактическим руководителем подпольной работы стал Шварце. И вот он схвачен царскими жандармами.

Тревожное беспокойство владело обоими друзьями.

— Теперь, после наших арестов, — делился Домбровский своими мыслями с Брониславом на очередной прогулке, — когда руководство в Центральном национальном комитете перешло, очевидно, к Гиллеру и Авейде, я боюсь, что они свернут на умеренные компромиссные пути.

— Поздно! — сказал Шварце, который был настроен более оптимистично. — Их подталкивают низы организации, а они настроены радикально и непримиримо.

— Низы! Ты знаешь, как к ним относится Оскар Авейде. Я сам слышал, как он как-то сказал: «Наш заговор — это урод без головы с тысячами рук и ног». Слышишь? Урод! Так выразиться о народе!

Шварце перебил его:

— А меня, Ярек, беспокоят не столько эти двое — оба они люди вялые, и если не принесут пользы, то и не причинят особого вреда. А вот беды можно ожидать от Кароля Маевского. Это лакей аристократов. Они его заслали к нам в лагерь. Он ренегат по натуре. Язык у него хорошо привешен. Своей красивой псевдореволюционной болтовней он очаровал студентов-медиков и выскочил в «вожди». А кроме того, Ярек, он смертельно завидует твоей популярности.

Домбровский задумался. Он вспомнил заседание в городском комитете. Маевский высокопарно восклицал, обращаясь к нему: «Вы хотите создать польско-русский союз и этим дезорганизовать польское дело. Что за преступное легкомыслие? Втягивать русских в польские национальные дела! Отравлять нашу национальную идею домыслами Герцена и других славянских Гер… (тут Маевский сделал эффектную паузу и закончил) …остратов!»

— Но ведь Маевский как будто арестован? — спросил он. — Царские душегубы не щадят и своих.

— А хотя бы и так! — отмахнулся Шварце. — Значит, ему выгодно. У этого фрукта удивительное свойство: он попадает в цитадель всякий раз, когда это является для него лучшим выходом из положения.

Он взял Домбровского под руку и сказал:

— Я не смотрю на положение вещей так мрачно, как ты, Ярек. Не забудь, что в комитете остался Зыгмуит Падлевский.

— Вся надежда на него. Но справится ли он с этой компанией трусов?

— Ты их называешь трусами? Но ведь дело не только в их личных свойствах. Подобных им людей я видел, хоть и был тогда очень молод, и во Франции в сорок восьмом году. «Белые» и правое крыло «красных» материально заинтересованы в сохранении существующего порядка. Все, что они хотят, — это выторговать у царя более выгодные для себя привилегии, вроде шляхетской конституции и тому подобных мелких льгот. Нет, в Падлевском не сомневайся, Ярек. Программа прежняя, наша: наделение крестьян землей без выкупа, совместные действия с Петербургским комитетом «Земли и воли» и тесный союз с международной демократией, с Мадзини, с Гарибальди, с Герценом, с Бланки. Об этом мы и говорили с Зыгмунтом незадолго до моего ареста.

Домбровский тронул Шварце за плечо и сказал мягко:

— Бронек! Ты до сих пор не рассказал мне, как тебя взяли. Я понимаю, тебе неприятно вспоминать это. По себе знаю. Все же расскажи мне. Увидишь, тебе легче станет.

Шварце опустил голову и сказал глухо:

— Попался как мальчишка… Что ж… Слушай…

Утром одиннадцатого декабря Бронислав Шварце вышел из своей квартиры в доме Грабовского, что на углу улиц Медовой и Сенаторской. Он направился на улицу Видок, в дом тетушки своей Эмилии Гайрих. Влекли его туда отнюдь не родственные чувства: в доме этом помещалась подпольная типография газеты «Рух». Шварце был очень щепетилен в денежных делах. Немало людей в Польше хоть лично и не участвовали в подпольном революционном движении, но сочувствовали ему и вносили деньги на дело восстания. На каждый такой взнос выписывалась квитанция, и номера квитанций публиковались в газете «Рух». Такова была конспиративная форма отчетности, и Шварце скрупулезно ее соблюдал.

В кармане у него лежали в этот день восемнадцать таких квитанций, номера которых он собирался поместить в газете. В другом кармане, как всегда, лежал заряженный револьвер.

Шварце не знал, что типография в доме его тетки уже накрыта полицией. Не знал он и того, что неподалеку от входа в дом дежурит переодетый городовой с наказом всех впускать, а выходящих тащить в часть.

Не более нескольких минут пробыл Бронислав в квартире тети Эмилии. Все поняв по ее испуганному лицу и выразительным жестам, он быстро вышел на улицу. Тотчас возле него вырос городовой и тихонько, чтобы не привлекать внимания прохожих, предложил следовать за собой. Бронислав отказался и шагнул в сторону, но дорогу ему заступил второй городовой с явным намерением схватить его за руки.

Шварце выхватил револьвер. Полицейские отшатнулись. Воспользовавшись этим, Шварце вбежал во двор ближайшего дома. Это была Варшавско-Венская гостиница. Он пробежал сквозь садик, перескочил через забор, очутился на Иерусалимской аллее и пустился по ней во всю прыть. Вбежавшие во двор полицейские самого Шварце уже не увидели, но по свежим следам на снегу определили, куда он бежал. Они вскочили в сани и помчались на Иерусалимскую аллею. Догнали они его на Ксенженцей улице, но, увидев направленный на них револьвер, доблестные стражи отступили.

Бронислав повернул на Смольную улицу и ринулся в ближайшие ворота. Это был двор Управления начальника артиллерии. Надежда спастись не оставляла Шварце.

Полицейские крикнули часовому у ворот, чтоб он задержал беглеца. Солдат вскинул винтовку и побежал наперерез Брониславу. Тот навел на него револьвер, и храбрый воин отпрянул так же, как и набежавшие городовые.

Путь был расчищен, но деваться было некуда. Шварце бежал обратно по Иерусалимской аллее. За ним гналась уже целая компания — три городовых, два казака и четыре солдата. Бронислав понял, что ему не уйти. Продолжая бежать, он выбросил из карманов бумажник с квитанциями и револьвер. Ноги его подгибались, сердце колотилось с безумной силой. Он прислонился спиной к стене дома и сказал изнеможенно:

— Ваша взяла…

Выслушав рассказ Бронислава, Домбровский обнял его за плечи и сказал тихо:

— Тебя не страшит, что нам грозит смертная казнь?

Шварце вдруг расхохотался.

Ярослав посмотрел на него с удивлением.

— Нет, нет, это не истерика! Просто я вспомнил что-то смешное, сейчас расскажу, — вскричал Шварце. — На мне уже есть один смертный приговор. Да, да, будешь смеяться! Вацлава Пшибыльского знаешь? Так это он приговорил меня к смертной казни за намерение «вооружить крестьян». Ну вот, ты не веришь. Слово чести! Когда я как агент Варшавского комитета прибыл в Вильно, Виленский комитет — там же все «белые» — во главе с Пшибыльским так испугался моей «левизны», что приговорил меня к расстрелу. Гомерическая глупость, а? Но, знаешь, трусы в минуту отчаяния способны на все.

— Вот поэтому я и боюсь за нас. Но дело даже и не в этом. Бронек, мы нужны там.

— Мы нужны там, — повторил Бронислав.

Долгим взглядом он обвел могучие крепостные стены, окружавшие их.

Домбровский следил за ним глазами, потом спросил:

— Ты усомнился?

— Нет… Только в двух вещах я еще не уверен.

— В каких?

— Первая: когда это сделать.

— Я знаю когда, — твердо сказал Ярослав. — А вторая?

— Согласится ли на это комитет? А без его помощи… Нам нужно оружие, нам нужны кони.

— Завтра, — сказал Домбровский, — ко мне на свидание придет Пеля. Я с ней передам записку в комитет.

Частью на клочке бумаги, частью на словах Домбровский через Пелю передал во Временное правительство (такое название принял сейчас Центральный национальный комитет) свой план, составленный им с помощью Шварце. По их идее восстание в цитадели должны были поднять заключенные поляки, заполнявшие казематы 10-го павильона.

Домбровский сообщал, что предполагает осуществить это ночью в пасхальную субботу, так называемую всенощную, которая по православному календарю выпадала в этом году на одиннадцатое апреля. Ночь эта была выбрана с тем расчетом, что в этот праздник, как уверял Домбровский, все тюремщики будут пьяными.

Вечером Домбровский под каким-нибудь благовидным предлогом вызовет в свою камеру из тюремного коридора жандарма, застрелит его из револьвера, выйдет в коридор, отворит все камеры, вместе с другими узниками разоружит стражу в коридоре и гауптвахту внизу. После чего заключенные выйдут во двор, подожгут пороховой склад, взорвут цитадель и, воспользовавшись суматохой, убегут.

Таков был этот план, простой и фантастичный одновременно.

Для выполнения его Домбровский требовал у Временного правительства, чтобы ему доставили револьвер и подробную карту окрестностей Варшавы. Необходимо также, настаивал Домбровский, чтобы в условленном месте были приготовлены карета и добрые кони. И последнее, чего требовал Домбровский, — точно указать ему, где под Варшавой находится ближайший повстанческий отряд, к которому он мог бы присоединиться.

Как же приняло Временное правительство этот план?

Восторженно!

Сказалась вера в хорошо известные качества Домбровского: энергию, находчивость, неустрашимость. Даже холодный и вечно колеблющийся Оскар Авейде заметил, что нет никакого смысла удерживать Домбровского от риска. Ибо, доказывал Авейде, если затея Локетка не удастся, Польша и дело восстания ничего от этого не потеряют. А в случае удачи можно выиграть многое. Даже если допустить, продолжал Авейде, что взрыв цитадели окажется пустой невыполнимой мечтой, то во всяком случае вполне осуществимо освобождение из ее казематов не только Домбровского, но и всей томящейся там революционной молодежи, которая, включившись в борьбу за свободу страны, может принести большую пользу.

Итак, план был одобрен, правда, с оговорками. Временное правительство не санкционировало взрыв цитадели — не только потому, что он был труден для выполнения, но и потому, что пожар порохового погреба мог вызвать значительные разрушения в самой Варшаве.

При ближайшем свидании Пеля передала Ярославу револьвер и карту варшавских окрестностей. Было также от имени Временного правительства обещано, что неподалеку от города, возле Маримонта, Домбровского будет ждать карета. Что касается повстанческого отряда, то, как заверили Домбровского, отряд «Варшавские ребята» под командой капитана Ремишевского в Бабицком лесу будет готов помочь Домбровскому и его товарищам.

Глава 19 Дело под Будой

Посреди ночи в квартире доктора Боркевича раздался звонок. Доктор еще не спал, он работал в своем кабинете. Несмотря на тревожные события, волновавшие Польшу, доктор Боркевич продолжал трудиться над своей диссертацией «О патологии грудино-ключично-сосковой мышцы в связи с возрастными изменениями». По всей стране бушевало восстание, лучшие люди Польши и России поднялись на борьбу с царизмом, военно-полевые суды выносили жестокие приговоры, в цитадели томились польские революционеры, варшавская ночь то и дело оглашалась выстрелами. А тут, в кабинете, было тихо и мирно. Доктор Боркевич увлеченно скрипел пером.

Не спала и пани Боркевич, томимая бессонницей и беспокойными мыслями о сыне. Правда, мальчик сейчас здесь, он спит в своей комнате богатырским сном, сном юности. Но целыми днями он пропадает бог весть где, связался с этими неистовыми ребятами из подполья… Не то чтобы пани Боркевич была против патриотов. Боже сохрани! Разве доктор Боркевич не сделал несколько крупных взносов в фонд освобождения Польши! И готов сделать еще, но только деньгами, а не сыном, единственным нашим мальчиком, золотоволосым Мареком, таким еще ребенком в свои восемнадцать лет!

И вот этот звонок в ночи… Коротенький, словно бы робкий… Конечно, бывало, что доктора Боркевича вызывали к больному и посреди ночи. Но тогда звонок был настойчивый, требовательный.

Супруги Боркевич одновременно оказались у дверей. Доктор, раздосадованный тем, что его оторвали от любимой работы, спросил сердито:

— Кто там?

Тихий, как бы извиняющийся голос из-за двери:

— Это я… Щепан…

— Какой еще Щепан?

— Щепан Михалюк… Товарищ Марека… Пожалуйста, откройте, очень нужно!

Доктор переглянулся с женой и открыл все четыре засова.

— Слушайте, молодой человек… — начал доктор, когда Щепан вошел в прихожую, взволнованно сминая в руках свою шапку.

Но, к удивлению Боркевичей, Щепан, всегда такой робкий и конфузливый, не отвечая им, прошел прямо в комнату Марека.

Здесь он растолкал его и, когда Марек наконец открыл глаза, удивленно тараща их на Щепана и еще не зная, видит ли все во сне или наяву, проговорил задыхающимся шепотом:

— Марек, собирайся! Приказ капитана! Начинается дело…

Получив распоряжение Временного правительства — «Жонда», как все его называли в Польше, капитан Валерий Ремишевский начал отправлять «Варшавских ребят» то в одиночку, то мелкими партиями к Бабицкому лесу. Но через некоторое время пришлось это прекратить. По-видимому, царская полиция что-то разнюхала. То ли ей бросилось в глаза оживленное движение молодежи из Варшавы. То ли из цитадели просочились какие-то смутные сведения о намерениях Домбровского. Во всяком случае, бдительность полиции возросла как внутри города, так и снаружи. Варшава была окружена плотным кольцом казацких патрулей. Выход из города стал не только опасным, но и просто невозможным.

Капитан Ремишевский успел к этому времени сосредоточить в Бабицком лесу не более трети своего отряда. А между тем близилась всенощная — ночь восстания в цитадели. Следовало принять срочные меры. Капитан Ремишевский доложил о своих затруднениях Временному правительству. И оно нашло выход из положения. Обратились к железнодорожникам. Рабочие Варшавско-Венской дороги охотно пошли навстречу революционерам. С их помощью большая часть отряда погрузилась тайком от полиции в товарные вагоны. Их опечатали и запломбировали. «Варшавские ребята» благополучно проехали сквозь казацкое кольцо, высадились на ближайшей станции и отсюда пешим ходом пробрались на сборный пункт в Бабицком лесу. Вся эта операция была проведена в два дня так осторожно и ловко, что полиция о ней и не подозревала.

Таким образом, все для осуществления плана Домбровского было подготовлено. И тем не менее цитадель не восстала. Домбровский и Шварце при всем их революционном пыле и заразительном красноречии не сумели склонить польских узников к восстанию. Согласились лишь несколько человек. Остальные побоялись. А с ничтожной кучкой людей нечего было и думать о том, чтобы предпринять столь опасное, отчаянно трудное предприятие. Домбровский со скорбью и бессильным гневом вынужден был отказаться от него. Однако слишком много народу было в него посвящено. Слухи глухие, неясные, но оттого тем более волнующие, — не то о замыслах Домбровского, не то о сосредоточении повстанцев у Бабицкого леса — побудили царские власти к быстрым и решительным действиям.

На второй день пасхи, тринадцатого апреля, Волынский гвардейский полк, расположенный в Варшаве, устроил в своих казармах бал. Мажорные громы духового оркестра, вылетавшие из окон, топот пляшущих ног, звон бокалов, песни, шумные здравицы звучали трагическим контрастом на фоне угрюмого молчания всей Варшавы.

В полночь командир полка генерал Крюденер, не прерывая праздника, отозвал в сторону нескольких офицеров и шепотом сообщил им приказ: «Незамедлительно первой и второй ротам выступить в направлении к деревне Окаленя и войти в Бабицкий лес, где, по поступившим сведениям, сосредоточилась крупная банда повстанцев. Совместно с пехотой будут действовать эскадрон Гродненского лейб-гвардии гусарского полка и сотня Донского казачьего полка. Командовать группой буду я…»

В половине третьего ночи на варшавских улицах послышался дробный топот и отрывистые слова команды: группа генерала Крюденера общим числом до пятисот штыков и сабель двинулась в поисках «Варшавских ребят».

Ночь была очень темная. Звезд за низкими тучами не было видно. Когда городские дома остались позади и открылись широкие безлесные пространства, люди отряда увидели, что впереди на горизонте вспыхивают огни. Солдатами овладело тревожное беспокойство. Оно усилилось, когда заметили, что такие же огни мелькают и позади, в стороне Варшавы, оставшейся в тылу. Воображение генерала Крюденера разыгралось.

— Это повстанцы из Варшавы, — сказал он командирам подразделений, — сигнализируют своей банде о том, что мы к ней приближаемся…

На самом деле это были зарницы. Весна в том году пришла рано. Необычайно душная апрельская ночь была насыщена электричеством.

Только к утру Ремишевский узнал о продвижении к Бабицкому лесу крупных сил неприятеля. В отряде «Варшавские ребята» в это время собралось не более трехсот человек, еще как следует не организованных, плохо обученных и вооруженных главным образом косами. О сопротивлении приближавшейся группе царских войск нельзя было и думать. Помыслы Ремишевского клонились единственно к тому, как бы уберечь от верной гибели его отряд.

Наскоро позавтракав в Трускове, отряд «Варшавские ребята» спешно двинулся из леса. Пыль, подымавшаяся над песчаной дорогой, затрудняла видимость. Капитан Ремишевский, шедший в середине отряда, старался не показать, что он болен. Сделали привал у Буды Заборовской. Местность здесь благоприятствовала обороне. Высокие крутые песчаные холмы, поросшие густыми кустами и окруженные болотами, составляли отличное прикрытие. Быть может, если бы отряд остался здесь, он избегнул бы трагического конца. Но Ремишевский приказал двигаться дальше. Беспокойство за доверенные ему сотни молодых жизней гнало вперед. К тому же болезненное состояние лишало его мысли обычной четкости и решительности. А кроме капитана, в отряде не было ни одного человека с военным опытом. Все, что знал его помощник Стахурский, — это строевое учение в мирное время. Он безоговорочно согласился с неосторожным решением Ремишевского двинуться по Сохачевской дороге к Заборовскому лесу и там укрыться. В этом тоже был известный смысл. Но целый ряд несчастливых случайностей обрушился на «Варшавских ребят».

Генерал Крюденер со своей группой дошел до Бабицкого леса. Здесь он рассчитывал застигнуть повстанцев. Гусары и казаки оцепили лес. Сам Крюденер во главе двух пехотных рот вошел в него, соблюдая все предосторожности. Они оказались излишними: лес был пуст. Если бы генерал двинулся тут же по Сохачевской дороге, он сразу бы догнал отряд Ремишевского. Вместо этого он повернул на юг, к Липкову, решив почему-то, что повстанцы укрылись в соседней Пуще Кампиновской. Разумеется, и тут он не нашел повстанцев.

— Господа офицеры, — сказал он, собрав вокруг себя командиров подразделений, — очевидно, сведения о пребывании здесь повстанцев лишены основания. Считаю операцию законченной. Даю для отдыха пятнадцать минут, после чего возвращаемся в Варшаву. Полагаю, что разведчики за это время вернутся.

Решение это было принято большинством офицеров не без удовольствия.

Тем временем разъезд гусаров-разведчиков под командой ротмистра Иванова завернул в деревушку Трусково, где сегодня на рассвете завтракали «Варшавские ребята». Следы этого без труда обнаружили разведчики. В то же время другой разъезд — казацкий — на опушке Заборовского леса обнаружил подводу. Возница после допроса с пристрастием показал, что в лесу находятся повстанцы.

Извещенный обо всем этом, генерал Крюденер круто переменил решение.

Группа двинулась к Заборовскому лесу. Командир эскадрона гусаров Кушаков первый обнаружил повстанцев. Завязалась перестрелка. Подоспел Крюденер с пехотой.

Капитан Ремишевский чувствовал себя до того плохо, что не мог стоять. Он командовал, сидя на пне. По его приказу люди сформировались в каре. В первом ряду его стояли немногочисленные стрелки, которыми командовал юнкер Стахурский. За ними выстроились косинеры. Среди них были Марек и Щепан. Они держались рядом. Каре двинулось в глубь леса под выстрелами неприятеля. Марек дрожал от возбуждения. Щепан шептал ему какие-то успокоительные слова, неслышные из-за стрельбы. Сам он нисколько не боялся.

Гусары ворвались в лес и остановили каре. Стороны сблизились. Русские пехотинцы перестали стрелять, опасаясь поразить своих. Гусарам, несмотря на все их усилия, не удавалось врубиться в каре и расстроить его ряды.

Крюденер двинул пехотинцев. Это были закаленные солдаты, ветераны крымской и кавказской войн. Они легко разметали ряды храбрых, но неопытных польских юношей. Столкновение превратилось в хаотичный рукопашный бой, жестокий с обеих сторон. Пленных не брали.

Ремишевский пал в самом начале боя от меткой пули солдата. Гибель его не имела влияния на течение боя, ибо командовать в этой кровавой каше было невозможно. Пали и оба друга, Марек и Щепан, сражавшиеся рядом. Бой был недолог, не более получаса продолжался он. В плен было взято только одиннадцать повстанцев. Офицеры с трудом вырвали их из рук солдат, ожесточившихся отчаянным сопротивлением поляков.

Весть об этом несчастном бое быстро достигла Варшавы, где у всех «Варшавских ребят» были родные.

Генерал Крюденер имел бестактность вернуться в Варшаву с музыкой и песнями. Бойня эта была представлена царскими властями как блистательная победа. Супруга наместника, великого князя Константина, протянула руку для поцелуя всем гусарским унтерам. Сам наместник одарил каждого солдата рублем. Император телеграммой из Петербурга благодарил волынцев и гродненцев за «молодецкое дело», а генералу Крюденеру пожаловал золотую саблю с надписью «За храбрость».

Сведения о расправе с «Варшавскими ребятами» проникли сквозь стены цитадели. Польские узники надели траурные повязки. Некоторые из заключенных не удержались от упреков в адрес Домбровского. Раздавались проклятия в адрес русских.

— Вы отказались пойти за мной и вы же сейчас меня упрекаете, — с горечью сказал им Домбровский.

— Лучшая часть русских с нами, — добавил Шварце. — Вините в попрании Польши не русских, вините царизм…

Шли бои. Пеля не принимала в них участия, боясь навлечь подозрения на Ярослава. Теперь их свидания проходили под усиленным контролем. И все же Пеле удалось сообщить Ярославу, пользуясь их условным конспиративным языком, что Вашковский осуществил план захвата денег в варшавском казначействе и конфисковал половину хранившихся там сумм.

Состоялось еще одно судебное заседание. И снова Домбровский вышел оправданным. И снова его не освободили. Он считал, что власти боятся выпустить его в восставшую Польшу. Может быть, действительно в этом была истинная причина продолжавшегося заключения дважды оправданного человека.

В апреле 1864 года Домбровский подал прошение о том, что хочет обвенчаться с Пелагией Згличинской. Эта грустная церемония состоялась в тюремном костеле. Как только она закончилась, Домбровского немедленно водворили обратно в камеру…