За нашу и вашу свободу: Повесть о Ярославе Домбровском

Глава 23 «Земля и воля»

Был серый ненастный денек, когда поезд с польскими «государственными преступниками» двинулся через Питер в Москву. Сильный отряд конвоиров сопровождал их. В одном из вагонов лежал Домбровский, подложив под голову мешочек с бельем и снедью. Он был молчалив. Мысли его перебегали с одного предмета на другой. То он вспоминал свое почти полуторагодовое сидение в каземате. Полтора года! За это время вспыхнуло восстание, которое он готовил собственными руками. Ведь вся его жизнь, считал он, была предуготовлением к этому великому народному делу — и кадетский корпус, и кавказская война, и генеральный штаб, и академия. Да, он выковал из себя боевого офицера, оснащенного опытом ведения современной войны. Он был убежден, что, будь он на свободе, судьбы восстания пошли бы иначе. Он сделал ошибку, всего одну ошибку: он не ушел в свое время в подполье, как это сделал Потебня… Ах, если бы можно было повернуть время назад!..

От мыслей о невозвратном прошлом Домбровский перешел к настоящему. Его беспокоила судьба Пели. Ей не разрешили отправиться с ним в Сибирь, ибо он каторжанин, а не ссыльный поселенец. Ее тоже принудительно отправили куда-то в глушь, на Волгу, в городишко Ардатов. Она едва успела сообщить это при прощании, сунула ему сверток с бельем и — незаметно для стражи — несколько сот рублей…

Но больше всего Домбровский сосредоточивал свои мысли на будущем. Он перебирал в уме десятки вариантов побега. В каждом из них было какое-нибудь непреодолимое препятствие. Он решил, что лучше всего сделать это или в лесу, или в одном из больших городов на этапе. Ведь большой город — тот же лес… Своими планами он ни с кем не делился. Наученный горьким опытом, он боялся предательства.

Больших лесов по пути покуда не попадалось. В Питере из вагонов не выпускали. На маленьких станциях разрешалось покупать еду. Ее подносили к вагонам крестьянки. На одном из таких импровизированных базарчиков Домбровскому пришла в голову неожиданная идея. Покупая у бабы молоко, он тихонько спросил, не продаст ли она ему женское платье. Сделка состоялась. Женщина сбегала домой и вскоре принесла нечто вроде верхней теплой кофты (она это называла: «кожушанка»), цветастую юбку («спидныцю») и большой теплый платок («хустку»). Все это было порядком ношенное. Домбровский, не торгуясь, сунул бабе пачку ассигнаций и быстро запихал барахло в мешок.

Наконец подводы затарахтели по булыжным мостовым Москвы. Никто из прохожих, во множестве сновавших по узким кривым улицам, не обращал внимания на эшелон арестованных. Привыкли… В последние недели сотни польских повстанцев проследовали через Москву на Большую Владимирскую дорогу, которая начинала длинный путь на каторгу в Сибирь.

Партию заключенных, где был Домбровский, отвезли в городскую полицейскую часть. Здесь поместили их вповалку в одной небольшой темнице. Духота была страшная. Крошечные оконца, забранные решетками, не пропускали воздуха. На протесты заключенных им ответили, что помещение это временное. Домбровский не присоединился к тем, кто протестовал. Другие заключенные упрекали его в «смирении». Он отмалчивался. Такое поведение удивляло знавших Домбровского. Оно не было в его характере. Но у него были свои планы. Он хотел быть возможно более незаметным, слиться с серой безликой массой. Он все прикидывал в уме различные способы бегства из заключения. Ни один из них не годился здесь, в полицейской части. Следовало ждать.

Заключенным разрешалась переписка. Домбровский отправил письмо Хшонстовским, прося навестить его. Пришла тетушка пани Дукляна. Она принесла гору продуктов и пару чистого белья.

— Какое горе для всех нас… — сказала она, обливаясь слезами.

— Что кузен? — спросил Домбровский.

Пани Дукляна испуганно оглянулась:

— Тшш! Он тебе кланялся. Но прийти к тебе не может. Ты понимаешь, это повредит ему по службе.

Ярослав молча кивнул головой. Ничего другого он и не ожидал от своего осторожного кузена.

Тетушка Дукляна продолжала полушепотом, хотя к их разговору никто не прислушивался:

— Как жаль, Ярек коханый, что ты в свое время не послушался доброго совета, который тебе давал мой Юзеф.

Ярослав удивленно приподнял брови:

— Что-то я не припомню добрых советов кузена.

— Ну как же! Забыл? Юзеф хотел тебе дать рекомендательное письмо к пану Иосафату Огрызко, редактору польской газеты «Слово» в Петербурге. Вот ты идешь на каторгу, и один бог знает, что с тобой будет. А пан Огрызко…

Домбровский нетерпеливо перебил ее:

— Ничего вы, тетушка, не знаете. Пан Огрызко вовремя понял свои заблуждения. Да, да! Он порвал со своим конформистским прошлым, он отказался от своего альянса с царизмом и стал нашим уполномоченным в Петербурге. Да, он стал революционером, как все честные поляки! Какой-то мерзавец выдал Иосафата. Его арестовали. А вы не знали? Муравьев добивался, чтобы его повесили, так же как и меня. Вот как обстоит дело с паном Огрызко. Так и передайте моему добродетельному кузену…

Через несколько дней арестантов перевели в пересыльную тюрьму. Она помещалась на Колымажном дворе, что на Пречистенке, между переулками Антипьевским и Голицынским. Здесь уже были прежде арестованные поляки. Новых присоединили к ним. Составилась партия в сто тридцать человек. Ее покуда еще не гнали в Сибирь. Ждали «пополнения» из Варшавы.

Всех сто тридцать загнали в одну камеру. Здесь было не лучше, чем в полицейской части. Но днем допускались некоторые облегчения. Позволяли в определенные часы погулять во дворе. Можно было заказать обед в кухмистерской или купить съестные припасы у баб, которых впускали во двор.

Утром тринадцатого декабря полякам приказано было взять белье и собираться в баню. Она помещалась тут же, при тюрьме. Однако пошли не все, было много больных и с незалеченными ранами. Набралось в баню девяносто девять человек. Среди них был и Домбровский со своим мешочком под мышкой. Когда после бани возвратились в тюрьму, старший конвоир, как водится, пересчитал вернувшихся. Одного не хватало. Сделали поименную перекличку: отсутствующим оказался Ярослав Домбровский.

Среди тюремного начальства — переполох. Взялись за часового у ворот. Он клялся, что никто не выходил, за исключением офицера в шинели и с белокурыми усами. «Это он!» — решили. Но потом спохватились, что Домбровский в последнее время брил усы. Да и шинель-то у него откуда?.. Но ведь больше из ворот никто не выходил, вот только этот офицер да еще бабы с хлебом и горячим сбитнем.

И почему-то никому не пришло в голову, что одной из этих баб был Домбровский.

Слух о побеге Домбровского быстро распространился. Мракобесный редактор «Московских ведомостей» Михаил Катков опубликовал яростную статью, обвиняя тюремное начальство, прохлопавшее опасного преступника. Но тут же Катков выражал полную уверенность, что долго Домбровский на воле не погуляет, что Москва — это, слава богу, не Польша, а Россия, и никто здесь разбойнику Домбровскому не даст убежища, а наоборот, русские люди незамедлительно притащат означенного злодея обратно в тюрьму.

Фельдмаршал Берг в Варшаве рвал на себе остатки волос. А генерал-губернатор Муравьев-Вешатель прислал из Вильно в помощь московским сыщикам семь своих отборных шпионов.

Где же был в это время Домбровский? Куда девался он с того момента, когда в толпе баб, искусно подражая их походке и повадкам, вышел за ворота тюрьмы и бесследно потонул в необъятной Москве? Или, может быть, он покинул ее? Нет. Он остался здесь. Его укрыли от преследователей и окружили заботами те самые русские люди, которые, по предположениям Каткова, должны были непременно выдать его.

Вот как это было.

Выйдя за ворота, Домбровский, все еще не ускоряя шага, углубился в паутину переулков, между Пречистенкой и Арбатом. Он прошел неподалеку от дома своей тетушки пани Дукляны Хшонстовской, но, конечно, и не подумал зайти туда, зная, что первым делом кинутся искать его у родственников. Потом он выбрался на Никитский бульвар и побрел вверх по Бульварному кольцу. Он ходил, не останавливаясь, не присаживаясь на скамейки, ходил до изнеможения. Рано наступившие зимние сумерки Домбровский приветствовал, как друга. Однако надо было решить самую трудную проблему: куда деваться дальше? Вдруг ему померещилось, что городовой на перекрестке смотрит на него. Домбровский остановил проезжавшего извозчика и влез в его низкие сани.

— К Красным воротам, да поскорей! — сказал Ярослав тонким женским голосом.

Извозчик ударил лошаденку. Когда они проезжали мимо университета, у Домбровского мелькнула отчаянная мысль. Он вспомнил, как Потебня сказал Оксинскому, искавшему связи с повстанцами: «Зайди к любому русскому офицеру, узнаешь у него. Все они люди порядочные, и ни один не унизится до доноса на тебя…»

Домбровский остановил извозчика, расплатился и вошел в университетский двор. Из здания выходили студенты. В ту пору еще не существовало студенческой формы, ее ввели лет на двадцать позже, при Александре III. Но Домбровский знал, что студенты, настроенные радикально, отпускают длинные волосы, надвигают на глаза широкополую шляпу и на плечах поверх пальто носят плед.

Одного из таких студентов Ярослав остановил:

— У меня к вам просьба: разрешите мне у вас переодеться.

Студент с удивлением воззрился на эту странную деревенскую бабу, говорящую мужским голосом с интеллигентскими интонациями и легким нерусским акцентом.

— Кто вы? — спросил студент.

Ярослав ответил, не задумываясь:

— Я поляк. Я бежал из пересыльной тюрьмы. Я осужден на каторгу, как повстанец. Меня ищут. Теперь решайте!

Студент взял его руку и повел прочь со двора.

Домбровский молча шел и думал: выдаст или не выдаст?

На углу Моховой и Никитской студент остановился и повел глазами вокруг себя.

— Городового ищете? — спросил Домбровский.

Он уже приготовился свалить студента ударом под ребра и скрыться в темных переулках, ведущих к Воздвиженке.

Студент сказал с восхищением:

— А вы рискованный человек! И вправду могли попасть на «благонадежную душу», которая вас мигом доставила бы по принадлежности. Я ищу извозчика.

— Мы к вам?

— Да. Но я не могу в таком виде впустить вас к себе. Видите ли, у меня нет отдельной комнаты, а моим домашним нельзя сказать, кто вы. Вы подождете меня у ворот, я вынесу вам приличную одежду, а там подумаем, куда нам. А вот и извозец. Эй, Ванька!

Ехали молча. На Мясницкой остановились. Отпустили извозчика. Прошли в Златоустинский. Через некоторое время студент вынес теплый плащ и картуз. Домбровский накинул плащ на свое женское одеяние, снял с головы бабий платок и надел картуз. Они пошли вверх по Мясницкой к Чистым прудам. Студент сказал:

— Не спрашиваю, как вас зовут. Впрочем, называйтесь, как хотите. А я Шостакович Болеслав Петрович, лет мне двадцать. И — доверие за доверие — я состою в «организации».

— «Земля и воля»?

— Да.

Домбровский нащупал его руку и пожал ее.

— Брат! — сказал он. — Я Домбровский.

Шостакович остановился:

— Тот самый? Так вас не казнили? Мы знаем: Муравьев сказал, что не успокоится, пока не возведет вас на эшафот. А Катков строчит против вас гнусности в своих «Московских ведомостях». А вы знаете меру его влияния. Перед ним министры трепещут. Он советник царя. Недаром Герцен называет его: «правительствующий редактор». Однако подумаем, куда вас… Послушайте, вы очень устали?

— Устал, — сознался Домбровский.

— Не продержитесь еще часика два? Объясню вам, почему. Нам сейчас один выход: в номера. В гостиницу поплоше. Чем позднее, тем лучше, расспросов меньше. Загуляли, дескать, домой поздно. А завтра я вас устрою у кого-нибудь из наших. А через дня три я сам переезжаю от родных в наемную комнату. Там целая квартира сдается. И покойно, вот уж подлинно как у Христа за пазухой — дом-то церковный, хозяин — священник.

Они бродили часов до двух. Домбровский несколько раз просил Шостаковича остановиться и, прислонившись к стене, отдыхал.

Когда приближался городовой, Шостакович говорил громко:

— Вот назюзюкался! Теперь тащи его домой. Ну, шевелись, образина пьяная! Ужо жинка намылит тебе башку…

Наконец в одном из переулков на Сретенке они вошли в заведение под вывеской «Крым» — меблированные номера с трактиром. Им отвели комнату. Домбровский, не раздеваясь, бросился на кровать.

— Погодите, — сказал Шостакович, — вам первое дело — скинуть все это бабское. А потом — вы ведь, надо думать, голодны? Когда последний раз кушали?

— Вчера вечером…

— Ну вот видите! Экой вы! Этак, не кушавши, недолго заболеть. Зачем осложнять положение и без того чертовски запутанное?.

Студент сбегал вниз заказать ужин. Домбровский тем временем сходил в отхожее место и спустил в дыру свой женский гардероб. Теперь он был одет в то, в чем взяли его в Варшаве — коричневый сюртук статского покроя и темно-серые брюки.

Проснулись они довольно поздно и тотчас пошли к Патриаршим прудам. У дома Мухина в Трехпрудном переулке они остановились, и Шостакович сказал:

— Здесь живут три студента в одной комнате: Коля Ишутин, Максим Загибалов и Митя Юрасов. Все наши, народники. Ребята хорошие. Вы денек-другой у них проведете, пока я перекочую к попу. Тогда я вас заберу.

Студенты приняли Домбровского восторженно. Два дня он провел у них, а на третий из предосторожности они перевели его к другому студенту, Пете Ермолову, совсем молоденькому, ему только что исполнилось восемнадцать. Домбровский рассказывал им о событиях несчастного восстания в Польше. Студенты делились с ним своими планами, среди которых немалое место занимал проект организации побега Чернышевского из ссылки.

— Это вы замыслили святое дело, — говорил Домбровский. — Если бы не мое нелегальное положение, я бы принял в этом самое деятельное участие. Николай Гаврилович когда-то благословил меня на революционный путь.

По нескольку раз в день приходил Шостакович. Он все хлопотал насчет паспорта для Домбровского. На четвертый день он пришел к Ермолову радостно возбужденный. С ним был другой студент. Шостакович сказал:

— Ну, Ярослав Викторович, все улажено — и квартира и паспорт. Сейчас мы с вами переезжаем.

— Куда? — осторожно спросил Домбровский.

— Да вы его не стесняйтесь, — сказал Шостакович, указывая на своего спутника. — Это Коля Рыбаков, наш. Он как раз руководил подпольным московским землячеством наших казанских ребят. У него есть идея насчет паспорта. Недурная, я бы сказал, идейка.

Рыбаков сердечно и почтительно пожал руку Домбровского.

— Какая ж идея? — спросил Домбровский.

— А это мы давайте уж на новой квартирке поговорим.

Новая квартира оказалась на Покровке, в доме священника, у церкви Успенья. Квартиру снимал врач Калистов. Недавно он перевелся в Самару, в городскую больницу.

— А жена его, Варвара Гавриловна, пока еще живет здесь, — рассказывал, подходя к дому, Шостакович. — Три комнаты она сдает постояльцам. Одну занял я. А другую, стало быть, вы. Плата, правда, немалая, четвертной в месяц, но зато покойно.

— А в третьей комнате кто? — осведомился Домбровский.

— А разве я вам не сказал? Ольга Сократовна.

— Какая Ольга Сократовна? — взволновался Домбровский.

— Та самая. Жена Николая Гавриловича Чернышевского…

Глава 24 Полковник Иван Оттович фон Рихтер

— Я очень хорошо помню вас, — сказала Ольга Сократовна. — Помню, как вы приходили к нам в Петербурге на Московскую улицу. Совсем недавно это было. А сколько воды утекло…

— Не только воды, — сказал Домбровский. — И крови…

— Вы знаете, Ярослав Викторович, по-моему, вам не следует жить на этой квартире. Ведь за мной может быть наблюдение. Правда, до сих пор я не замечала ничего такого. Ну, а вдруг? Право, не стоит вам здесь. Шостакович привел вас сюда по легкомыслию.

— Вы правы, Ольга Сократовна, — сказал Домбровский задумчиво. — Я сразу решил, что здесь мне не место. Я через несколько дней уеду в Петербург.

— И я скоро уеду.

— Куда, если не секрет?

— Туда… К нему…

— Он где? Известно это?

— Известно: в Нерчинских рудниках, в поселке Кадая. После каторги, обещают, ему разрешат на поселение.

— Я, Ольга Сократовна, не знаю, какой срок у него.

— Семь лет каторжных работ. А у вас, Ярослав Викторович?

— Пятнадцать, Ольга Сократовна.

— Вот какие нынче разговоры у русских с поляками: сколько у нас да сколько у вас… Бросим эту грустную тему. Вы на свободе…

— Ольга Сократовна…

— Тшш… Я знаю, что вы хотите сказать. Не надо об этом вслух, не надо!

— Нас никто не слышит. Делаются попытки к освобождению Николая Гавриловича.

— Знаю. Эти горячие головы… Но ведь горячность тут не главное.

— Да… Тут нужен точный расчет.

— А помните, — спросила Ольга Сократовна, — ваш вопрос тогда, у нас? Вы задали его еще в передней, еще не зайдя в комнаты. Помните?

— Нет, признаться… Очень глупый?

— Вы спросили немного прерывающимся голосом, от робости, наверно: «Вы, Николай Гаврилович, считаете будущей формой правления республику?»

— А! Вспомнил! И ответ отлично помню: «Народ не станет защищать форму ради формы. Народ должен получить от данной политической формы существенные выгоды». И еще мне запомнилось — не в тот раз им было сказано, в другой. «Правление, — сказал Николай Гаврилович, — должно перейти в руки самого низшего и многочисленнейшего класса — земледельцы плюс поденщики плюс рабочие так, чтобы через это мы были избавлены от всяких переходных состояний между самодержавием и управлением, которое одно может соблюдать и развивать интересы массы людей».

— Как хорошо вы это запомнили!

— Это стало моей заповедью, Ольга Сократовна.

— А помните, кто вас привел к нам в первый раз?

— Хорошо помню: Сераковский.

— Замечательный он, правда? Николай Гаврилович его очень любит.

Домбровский опустил голову. Ольга Сократовна встревожилась:

— Нехорошо с ним?

— Нет его…

Домбровский рассказал Ольге Сократовне историю гибели Сераковского.

Она приложила платок к глазам.

— Нет, ничего… Это хорошо, что вы мне рассказали все это ужасное. Это необходимо знать Николаю Гавриловичу, потому что давно уже он задумал писать роман и в нем вывести Сераковского вот таким, каким он был тогда, в те годы в Петербурге…

— Ну, Николай, доставай паспорт, — сказал Шостакович.

Рыбаков положил на стол паспорт. Шостакович вынул из кармана бритву и принялся осторожно подчищать буквы. Домбровский и Рыбаков не дыша следили за его работой.

Шостакович отвел руку с паспортом и посмотрел на него издали, любуясь им, как картиной.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно. — Теперь, стало быть, вы не Ярослав Викторович Домбровский, а Николай Николаевич Рубаков. Фамилия несуразная, ну да ничего, сойдет. Мало ли какие фамилии на Руси есть.

— А как же владелец паспорта? — спросил Домбровский.

— А он, — сказал быстрый на ответы Шостакович, — заявит об утере своего паспорта и получит другой. Он ведь не нашего участка. Но это не все.

— А что еще?

— Прописать надо.

— Вот тут-то и загвоздка, — пробормотал Рыбаков.

— Ну-ну, Колька, не дури. Я сам пойду в квартал и все сделаю, — сказал Шостакович и, накинув пальто, выбежал на улицу.

Действительно, в тот же день он вернулся и торжественно предъявил паспорт, прописанный по всем полицейским правилам.

С паспортом в кармане Домбровский почувствовал себя увереннее. Он уже не сидел безвыходно в комнате. У него появились в городе хлопоты и дела. Первым делом он вернул Шостаковичу плащ и картуз, в котором он имел несколько странный вид, и купил себе шубу, шапку с бархатным верхом и глубокие зимние галоши. Теперь у него был вид солидного провинциального помещика, приехавшего в Москву хлопотать по делам своих земельных угодий. Одно плохо: несколько раз, встретив на улице старших офицеров, он по военной привычке приветствовал их отданием чести, прикладывая руку к своей помещичьей шапке. Тут же он спохватывался, делал вид, что вынимает соринку из глаза или чихает. С трудом избавился он от своих армейских навыков.

Чтобы окончательно сбить с толку сыщиков, Домбровский прибегнул к «военной хитрости». Он отправил Пеле в далекий Ардатов письмо. Но не от своего имени. Письмо это, давясь от смеха, писал Шостакович — конечно, под диктовку Ярослава:

Не приходилось сомневаться, что корреспонденция, адресованная жене Домбровского, вскрывается в черных кабинетах жандармерии.

Но самым ловким и до дерзости смелым действием Домбровского было получение им заграничного паспорта. По просьбе Ярослава один из преданных ему студентов зашел к его кузену, титулярному советнику Юзефу Хшонстовскому, с двумя поручениями.

— Первое, о чем мы вас просим, — сказал вкрадчивым голосом студент (это был Ермолов), — достать подлинный текст официального указа об отставке.

Юзеф хмуро кивнул головой.

— Что еще? — спросил он тоном, отнюдь не любезным.

— Ну, а второе совсем легко, — сказал Ермолов, очаровательно улыбаясь и как бы не замечая дурного настроения Юзефа, — лист гербовой бумаги, желательно крупного достоинства и с титулом солидного казенного учреждения, притом имеющего какое-нибудь касательство, хоть и отдаленное, к военному ведомству.

Юзеф замахал рукой:

— Что вы, что вы! Это невозможно!

Теперь нахмурился Ермолов. От былого его благодушия не осталось и следа. Юное лицо его покраснело от негодования.

— Долгом своим почитаю предупредить вас, пан Юзеф, — сказал он сурово, — что в ваших руках судьба вашего брата. Более того: его жизнь!

Пани Дукляна, присутствовавшая при этом разговоре, воскликнула умоляюще:

— Юзик!..

Юзеф буркнул неохотно:

— Ладно. Попытаюсь.

На следующий день текст указа об отставке и гербовая бумага были в руках у Домбровского. Он с удовлетворением убедился, что в конце этого чистого листа была сургучная печать.

За стол уселся Шостакович, который сверх прочих своих достоинств обладал лихим писарским почерком. Домбровский ходил по комнате и диктовал текст указа об отставке. Дойдя до места, где следовало вставить имя, он задумался, впрочем, не более чем на секунду, и продолжал уверенным тоном:

— Полковник фон Рихтер Иван Оттович…

Шостакович поднял удивленные глаза:

— Почему нерусское имя?

— А акцент мой? Забыл?

— А! Из немцев, значит. Разумно. Их пропасть сколько в армии, — согласился Шостакович и продолжал писать.

Бумага украсилась четырьмя затейливыми подписями. Далее наступил самый опасный момент этой рискованной операции: Домбровский отправился в логово врага — в канцелярию генерал-губернатора.

Он к этому времени отрастил себе усы с пышными подусниками — они стали модными в русской армии со времени восшествия на престол Александра II.

Дорогая одежда Домбровского, аристократические манеры, барски-пренебрежительный тон, военная выправка произвели соответствующее впечатление в канцелярии. И он получил то, за чем пришел: заграничный паспорт.

Итак, можно ехать за границу! Но Ярослав не хотел уезжать один, без Пели.

Как ее выручить? Ведь ей запрещен выезд из Ардатова, где она находится под полицейским надзором. Ардатов не Москва. Это маленький городок, там каждый человек виден, незаметно ускользнуть оттуда немыслимо.

Одолеваемый этими заботами, Домбровский уехал в Петербург. Тому было несколько причин. В Москве его продолжали искать. И хотя он был, казалось бы, надежно защищен своими документами и измененной наружностью, а все же искушать судьбу не следовало. Вторая причина: из Петербурга выезд за границу и легче, и проще. Третья причина, заставившая Домбровского переменить местожительство, — надежда организовать побег Пели из Ардатова. В Москве связи Домбровского были ограниченны — несколько молоденьких студентов, благородных, идейных юношей, но неопытных в подпольной работе. А там, в Петербурге, у Домбровского еще со времен Константиновского корпуса, а позже академии — старые прочные связи с сильными революционными организациями. На их помощь и рассчитывал Ярослав.

И он не ошибся.

Через длинную цепь старых друзей по подпольной работе Домбровский нашел человека, известного под псевдонимом Шаховский. За этим конспиративным княжеским именем скрывался Владимир Михайлович Озеров, один из замечательнейших людей русского революционного подполья, которыми так богаты были шестидесятые годы. Бравый офицер, лихой кавалерист, штаб-ротмистр Волынского уланского полка Озеров был давним участником «Земли и воли». Еще в те годы, когда Домбровский учился в Академии генерального штаба, Озеров поддерживал тесную связь с польскими революционерами, обучавшимися в петербургских военно-учебных заведениях. Отсюда его старинное знакомство с Ярославом. Знакомство это перешло в дружбу, когда Озеров со своей частью очутился в Варшаве. Там он немедленно включился в революционную деятельность русских офицеров в Польше. Его прикосновенность к польскому восстанию не была доказана, но все же ему пришлось уйти в отставку. Это был человек действия, быстрый, изобретательный.

Узнав о беде Домбровского, Озеров задумался. Ярослав молча ждал, не прерывая хода его мыслей. Он знал, что энергия его друга, такая талантливая и добрая, непременно подскажет верный план.

Когда Озеров поднял голову, Домбровский увидел по решительному выражению его лица, что план созрел.

— Далеко ли Ардатов от Симбирска? — спросил Озеров.

— Знаю точно, — ответил Домбровский, — сто шестьдесят верст.

— А от монастыря?

— Вот уж не знаю. А по какой оказии тебе вдруг монастырь понадобился?

Озеров хитро улыбнулся:

— Религиозный стих на меня напал, Ярослав.

— Нет, серьезно…

Глава 25 В Ардатов за Пелей!

Круглая бархатная шляпа, длинное добротное пальто, окладистая «купецкая» борода лопатой — в таком виде бывший улан Озеров появился на улицах Ардатова. На квартиру к Пеле он зайти не решился, опасаясь слежки — не за собой, конечно, а за ней. Ведь она под полицейским надзором, а власти все еще не теряют надежды схватить Домбровского. Правда, есть данные, что он за границей. Но ведь кто поручится, что в один прекрасный день он появится здесь, чтобы похитить свою жену из-под самого носа полиции. Сумел же он удрать из пересыльной тюрьмы в центре Москвы. Черт, а не человек!

Неподалеку от дома, где жила Пеля, находился трактир. Там-то и расположился Озеров, поглощая по московскому купеческому обычаю неимоверное количество чаю. И в конце концов дождался момента, когда Пеля вышла на улицу. Некоторое время он шел за ней поодаль. Убедившись, что слежки нет, Озеров поравнялся с ней и вежливо снял шляпу.

— Бога ради, не удивляйтесь и не пугайтесь, — сказал он тихо, — а вглядитесь в меня попристальнее. Вы должны меня помнить по Варшаве. Я Владимир Озеров.

Как ни потрясена была Пеля этой неожиданной встречей, она сдержала волнение.

— И вас сюда? — сказала она, полагая, что Озеров, как и она, выслан в Ардатов. — Что ж, вы легко отделались. А Ярослав — вы слышали? — еле избегнул казни. Ему заменили на пятнадцать лет каторги. Но он бежал. И не знаю как, но ему удалось уехать за границу. Я счастлива за него…

На глазах у нее показались слезы.

— Пелагия Михайловна, соберитесь с духом и слушайте меня. Улыбайтесь любезно, как будто мы ведем светскую беседу. Ярослав здесь!

— В Ардатове?! — живо спросила она, вскинув голову.

Но тотчас вспомнив наставление Озерова, кокетливо улыбнулась. А глаза ее продолжали пытливо и беспокойно вглядываться в Озерова.

— Он в Петербурге. Письмо об отъезде за границу было для отвода глаз. Заграничный паспорт у него в кармане. Не беспокойтесь, Ярослав в безопасности. Я к вам от него. Я вас увезу к нему.

— Как? Это невозможно. Я каждый день должна отмечаться в полицейской части. Кроме того, ко мне часто наведывается квартальный, и всякий раз неожиданно. В сущности, я узница.

— Знаю. Так вот слушайте меня. Притворитесь богомольной. Тут неподалеку от Ардатова — монастырь, знаменитая Саровская пустынь.

— Я ведь католичка, а монастырь православный.

— Тоже знаю. А вы проявите интерес к православию. Костелов ведь тут нет. А вы страсть какая религиозная. Не можете без посещения храма, все равно какого. Бог-то один. Ну, словом, не мне вас учить. Походите для начала по ардатовским церквам, приучите полицию к вашей тяге к православию. И ваш поход в Саровскую пустынь на богомолье покажется естественным. В тот день, когда вы туда пойдете, поставьте с утра на подоконник цветы. Это будет мне знак. У монастыря я вас буду ждать с лошадьми. Остальное вас не касается. До тех пор больше я с вами встречаться не буду, чтоб не навлекать подозрений.

Озеров приподнял шляпу и зашагал в противоположную сторону.

Терпеливо каждое утро приходил он в трактир, пил чай и от нечего делать болтал со старым слугой.

— Все в Саровскую пустынь собираюсь, — говорил он, — грешен я, и во искупление грехов намерен монастырю сделать милостынное подаяние.

— Хорошее дело, — соглашался старичок, — многие купцы так поступают. Только я скажу так, — уж не прогневайтесь, ваша честь, — грехи-то можно замаливать и в обыкновенной церкви. Их у нас тут в Ардатове немало. Вот супротив кожевенной фабрики и далее за мельницей, что на берегу Алатыря…

— Да что ты сравниваешь! — распушился Озеров, — Саровская пустынь — это ведь твердыня монашеского благочестия! По всей России славится! И далее — на Афоне греческом, в самой Антиохии. Не токмо из Москвы и Питера сюда приезжают на богомолье. Из-за границы даже.

— Это верно, — подтверждал усатый квартальный, забредший сюда после очередной проверки на дому поднадзорной Пелагии Згличинской, с почтением глядя на заезжего богатого купца-богомольца.

А тот продолжал яриться:

— Саровская пустынь, кто понимает, вознеслась главой повыше и Троицко-Сергиевской лавры, и Александро-Невской и даже Печерской! Мне только Саровская и подходит.

— По грехам, значит, вашим? — почтительно осведомлялся слуга.

— Дурак ты! — обрывал его квартальный. — Не по грехам, а по капиталам ихним.

— Верно, — благосклонно отзывался Озеров. — Люблю умных людей. Прошу со мной по лафитничку.

И, чокнувшись с квартальным, потягивал, морщась, дрянное красное вино, искоса поглядывая на окно в доме напротив.

Однажды утром наконец в окне появился горшок с геранью.

Озеров мигом сорвался с места и быстро зашагал в тот двор, где каждый день ждала его наемная коляска. Лошади по его приказу запрягались с утра. Кучер мордвин по оживленному лицу Озерова понял, что пришел час ехать.

Выйдя из храма, Пеля уголком глаза сразу заметила Озерова. Он был окружен толпой нищих и раздавал им милостыню. Пеля шла, не оглядываясь. Она вышла из храма, не дождавшись конца богослужения. Дорога была безлюдна. Она все шла, не подымая головы, словно погруженная в благочестивые размышления. На повороте она услышала позади себя приближающийся стук копыт. Вскоре коляска поравнялась с ней и проехала дальше. Пыль заскрипела у Пели на зубах. Она опустила на лицо тонкий газовый шарф.

Майское солнце жгло, как летом. Пеля оглянулась. Вдали зачернела толпа. Видно, служба кончилась. Коляска впереди остановилась. Когда Пеля подошла к ней, она увидела, что кучер осматривает колесо, покачивая головой. Озеров протянул руку и помог Пеле подняться в коляску. Кучер вскочил на облучок. Лошади тронули.

— Неужели удастся?.. — прошептала Пеля. — А как из Симбирска?

Лицо ее по-прежнему было прикрыто шарфом. Озеров взял ее руку.

— Все будет в порядке, — сказал он успокоительно. — Мы не в Симбирск. Вас могут хватиться раньше, чем мы туда приедем. А тут рукой подать до Волги, до речной пристани. А из Нижнего поездом через Москву в Питер…

Встреча произошла в Петербурге. Ярослав и Пеля долго не выпускали друг друга из объятий.

— Благодари его, — сказал Ярослав, обернувшись и жестом намереваясь указать на Озерова.

А того и след простыл. Он деликатно удалился, чтобы не мешать свиданию супругов.

Домбровский решил не трогаться из Петербурга, пока не представится счастливый случай уехать за границу. Ни он, ни Пеля теперь почти не выходили на улицу. После исчезновения Пели из Ардатова полиция неистовствовала. Поняли, что Домбровский где-то здесь, в России, что письмо о его отъезде за границу было не более чем уловкой. Домбровского, — а теперь и его жену, — искали всюду. В Москве то и дело тянули на допрос Хшонстовских. Добрались до родителей Ярослава. Все это ничего не давало, Домбровские были неуловимы. В целях конспирации они жили розно и притом не подолгу в одном месте. Связь с внешним миром поначалу осуществлял Озеров. Никто не мог сравниться с ним по ловкости, осведомленности. Но так как и он был на учете у жандармерии, то он счел благоразумным не видаться с Домбровским, чтобы случаем не навести на их след.

Теперь связным стал Иван Александрович Худяков, такой юный на вид, что никто не верил, что ему уже двадцать три года, и все его называли: Ванечка. А между тем он уже был известен в ученых кругах как фольклорист, выпустил в свет несколько книжек и давал в богатых домах уроки недорослям по литературе и истории. Он был связан с московским подпольным кружком Ишутина. Иногда вместо Худякова приходила его жена Леонилла. Она была так горяча в своих политических высказываниях, что Домбровские стали опасаться ее невоздержанности.

Однажды она сказала:

— Вы знаете, Ярослав Викторович, вас ищет один ваш старый друг. Он знает вас еще по корпусу.

Домбровский встревожился:

— Звать-то его как?

— Выпала у меня фамилия из головы. Впрочем, он не под своей фамилией. Он скрывается. Да, вспомнила: Княжицкий.

— Скрывается? Почему?

— А он участник восстания. Я забыла сказать вам: он поляк. Да, вот еще что: он знает вас и по Кавказу.

— Княжицкий? Я такого не знаю.

— Так ведь это не настоящая фамилия. Это nomme de guerre.[9] А настоящая — он мне тоже ее сказал… Дай бог памяти…

— Постарайтесь вспомнить, Леонилла Александровна. Это очень важно.

— А ведь вспомнила: Залеский!

— Ах вот что! Каетан…

— Только вы меня извините, Ярослав Викторович, это ваш старый друг, а я ему сказала, что я вас знать не знаю и ведать не ведаю. Мне просто его лицо не понравилось. Может быть, это женский подход, но…

— Отлично сделали, Леонилла Александровна. А как он, интересно, до вас добрался?

— Случайно, мы с Ванечкой были в гостях у профессора Владимирова — это Ванин знакомый по этнографической линии, у него что-то вроде журфикса было. Публика все университетская. Ну и вот этот был, Залеский ваш, кто-то его привел. Меня, признаться, удивило, человек в конспирации и так открыто посещает дома, да еще болтает про себя всякое…

— Леонилла Александровна, вы поступили совершенно правильно. Так и впредь делайте. Мы с Пелей как бы не существуем. Нас нет…

Все же иногда приходилось выходить из дому — за покупками или в кухмистерскую. Однажды, вернувшись с рынка, Пеля сообщила:

— Что-то произошло: вывешивают траурные флаги. Никто не знает, в чем дело.

Через некоторое время пришел Озеров. Он был возбужден.

— Ну, друзья, — вскричал он, — этого случая пропускать нельзя! Наследники престола умирают не каждый день.

— А мы-то здесь при чем? — удивился Домбровский.

— А при том, что полковник фон Рихтер Иван Оттович с супругой могут по этому случаю выехать за границу.

Пеля в восторге всплеснула руками. Ярослав спокойно сказал:

— Володя, а членораздельно ты в состоянии изъясниться? Да ты разденься, садись.

Озеров рассмеялся, сбросил пальто, опустился на стул.

— Положение, значит, вот какое, — сказал он. — Наследник престола покинул земную юдоль. Проделал он эту операцию в Ницце. Тело его на военном корабле доставлено ныне в пределы безутешной Российской империи, а именно в крепость Кронштадт. Вся дворцовая челядь, вся холопствующая знать, облачившись в траур, устремляется к телу усопшего, чтобы выразить охватившее их горе, разумеется, с таким расчетом, чтобы это было замечено при дворе. Полковник фон Рихтер с супругой не могут остаться в стороне от этого народного горя и нанесут визит покойной надежде династии. Кстати, я надеюсь, супруга полковника фон Рихтера уже обзавелась заграничным паспортом.

— Паспорт у Пели есть. Но погоди, Володя, ты чего-то не договариваешь. Хорошо, мы поедем в Кронштадт. Смысл? Ведь надо вернуться и в Питер.

Озеров лукаво улыбнулся:

— А это, как говорят французы, ça depend.[10] В данном случае ça depend от того, на чем вы с Пелей поедете.

— Володька, не томи, выкладывай карты!

— Ну, ладно. Конечно, если вы поедете на нашенском, русском судне, вам придется вернуться. Но завтра из петербургской гавани отходит английский торговый пароход «Неман». Он остановится у Кронштадта. И, разумеется, от вас зависит спуститься ли на берег для отдания последних почестей усопшему наследнику или остаться в каюте и последовать дальше, ибо рейс «Немана»: Стокгольм — Лондон…

Полковник Иван Оттович фон Рихтер был во всем черном. Сверкающий цилиндр его был повит черным крепом. На левом рукаве отлично сшитого сюртука — черная траурная повязка. Супруга полковника также была в черном платье, поверх которого была накинута дорогая кружевная черная мантилья, с шляпки спускался черный креп. В таком виде они поднялись по трапу на палубу «Немана», чей флаг — британский «Юнион-Джек» — приспустили в знак траура. Лица полковника и его супруги сохраняли приличествующее случаю скорбное выражение. И другие люди, которые поднимались на борт «Немана», также все были в трауре. Разумеется, на палубе, заполненной великосветской публикой, не слышалось ни смеха, ни громких восклицаний. Разговоры велись вполголоса и главным образом на тему о том, какими высокими качествами обладал в бозе почивший наследник и как огорчена его преждевременной кончиной царская семья. Несколькими пристойными замечаниями принял участие в этих разговорах и полковник фон Рихтер, после чего удалился в отведенную ему каюту, объясняя это мигренью своей молодой супруги на нервной почве в связи с переживаемым печальным событием.

В Кронштадте все сошли на берег, за исключением нескольких иностранцев и полковника фон Рихтера с супругой. Некоторое время супружеская пара сидела неподвижно под открытым иллюминатором, тревожно прислушиваясь к звукам извне. Пароход загудел и двинулся. Ничего не было слышно, кроме мерного стука машины и плеска воды за бортом.

Они подняли головы, улыбнулись и бросились друг другу в объятия.

Ярек воскликнул:

— Спасены!

Пеля счастливо засмеялась и прижалась головой к его груди.

В первом же заграничном порту Ярослав вышел на минутку на берег, чтобы опустить в почтовый ящик два письма. Одно было адресовано в Москву редактору «Московских ведомостей» и «Русского вестника» Михаилу Никифоровичу Каткову. Другое — в Женеву Александру Ивановичу Герцену.

Текст обоих писем был одинаков. Подлинник предназначался Каткову, копия — Герцену. К копии было приложено личное обращение к Герцену, где Домбровский просил его опубликовать письмо к Каткову в «Колоколе», дабы оно таким образом сделалось широко известным в России.

Вот это письмо.

Получив это письмо, Катков в гневе смял его и бросил в корзину. Но тут же достал, разгладил и послал полицеймейстеру с припиской:

Получив письмо Домбровского, Герцен в восторге зааплодировал. Он позвал Огарева, всех домашних и прочел им письмо вслух.

— Какой блестящий человек этот Домбровский! — сказал он, закончив чтение. — И какая пощечина самодержавию!

Письмо Домбровского появилось в ближайшем номере «Колокола», и гул этой «пощечины самодержавию» прокатился по всей России.