За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим

Глава 1. Измерение реальности

На одной вечеринке в английском загородном доме в 1930-х пара молодых талантливых ученых играла в настольный теннис, и вдруг один из них неловко наступил на мячик и раздавил его. Собравшиеся перерыли все шкафы в Саутгейт-Хаусе в поисках нового. Не нашли, зато обнаружили тайник с маленькими книгами в кожаном переплете. Среди них оказалась пропавшая средневековая рукопись, которую отдельные историки считают первой в мире автобиографией, написанной на английском языке: «Книга Марджери Кемп»[2].

Кемп родилась в Англии в XIV веке; ее книга рассказывает о превратностях ее жизни как христианского мистика. Поначалу Марджери, похоже, жила как обычная женщина из средневекового среднего класса. Она была дочерью купца из Бишопс-Линн, примерно в двадцать лет вышла за «почтенного горожанина» Джона Кемпа. Однако, будучи беременной первым ребенком, страдала от болезней и лихорадок. После тяжелых родов она начала бояться за свою жизнь и вызвала священника, которому рассказала о необычных переживаниях: Марджери слышала в голове голос дьявола, который говорил ей, будто она будет проклята за то, что не исповедовалась в своих грехах.

Священник исповедовал Кемп, но это не принесло желаемого облегчения. Несколько месяцев ее мучили видения демонов, в пастях которых горело пламя; они замахивались на нее когтями, орали, выкрикивали угрозы. Она так мучилась, что кусала свою руку до крови и разрывала ногтями кожу. В конце концов ее пришлось связать.

Но потом Кемп обрела спасение. Демонов изгнали, психическая пытка закончилась. С тех пор в видениях ее посещал сам Иисус Христос, прекрасный, одетый в пурпурные шелка. Он сидел в ногах ее кровати и говорил, что она не обречена.

Этот эпизод глубоко потряс Кемп. Она решила посвятить свою жизнь Богу, истолковав эти видения как знамение, что она должна вести целомудренную и святую жизнь. Она сказала мужу: эти визиты Христа могут быть знаком, что нужно воздерживаться от «похоти своих тел», чтобы не прогневить Бога. В целом Джон Кемп приветствовал духовное перерождение супруги, но перспективы целибата его устраивали не слишком. Он предложил дождаться, чтобы Бог дал знак и ему самому — на всякий случай, — прежде чем решиться на такое.

Впрочем, Марджери, похоже, сумела выиграть спор — к вящему неудовольствию Джона. В одной из следующих глав она пересказала разговор, состоявшийся одним летним вечером.

Порой не стоит задавать вопросы, если вы не готовы принять ответ.

Остальная часть книги Кемп посвящена ее путешествиям по Англии и христианскому миру, где она исполняла духовную миссию, вдохновленную мистическим опытом. Она писала, что всю жизнь продолжала воспринимать сверхъестественное, например, слышала блаженную музыку, ниспосланную из рая, или слова Бога в особенно удачные моменты своих странствий.

Необычный опыт Кемп убедил ее, что она на верном пути, а заодно и ее близких — в том, что она на самом деле прикоснулась к божественному. Но современным читателям книга Кемп не показалась столь убедительной.

Историки XX века выдвинули гипотезу, что опыт Кемп — явный случай исторического описания сумасшествия. Точный ретроспективный диагноз, конечно, поставить почти невозможно, но некоторые авторы утверждают, будто переживания Марджери имеют все признаки психического заболевания — возможно, послеродового психоза[4]. Если рассуждать так, то Марджери явно не была проводником гласа Божьего. У нее просто начались галлюцинации.

В традиционном мышлении галлюцинации представляют собой четкую линию между здоровым и больным разумом. И мы не зря считаем, что видения или голоса — признак душевной болезни. Галлюцинируя, мы теряем связь с реальностью; это резкий контраст с нашим обычным опытом восприятия, который, как нам кажется, помогает установить непосредственный контакт с окружающим миром.

Но верно ли это мышление? Правда ли наши органы чувств всегда помогают установить непосредственный контакт с реальностью, существующей вне головы? Или граница между галлюцинацией и восприятием куда более размыта, чем кажется на первый взгляд? Насколько мозг понимает, что происходит во внешнем мире?

Именно упомянутые выше вопросы беспокоят многих людей даже столетия спустя после Кемп. Например, в 1973 году Гилберт Харман выдвинул вполне реальное предположение, что внешнего мира, который он видит, чувствует на вкус и осязает, возможно, на самом деле не существует.

Харман предположил, что он, вполне вероятно, на самом деле — просто мозг, плавающий в банке[5]. Он рассуждал так: наш мозг всего лишь получает сигналы из внешнего мира и переводит их в сигналы, передающиеся по нейронным цепям внутри головы. Если это правда, то какой-нибудь сумасшедший ученый мог вырезать мозг Хармана из черепа, подсоединить к электродам и стимулировать особыми разрядами, чтобы обмануть его и заставить думать, будто его по-прежнему окружает знакомый внешний мир. Эта иллюзия ничем не отличается от реальной жизни, но на самом деле он плавает в банке, стоящей на полке в лаборатории зловещего гения, и даже не догадывается об этом.

Если бы такой теорией поделился незнакомец, сидящий рядом с вами в автобусе, вы бы наверняка спросили, все ли у него в порядке с головой. Ну, или хотя бы встали и пересели. Но, поскольку Харман — философ, статьи на такие темы помогли ему получить постоянное профессорское место в Принстонском университете[6].

Скорее всего, вы — все-таки не мозг, плавающий в банке. Но в тревогах Хармана есть важная крупица истины. Мы имеем лишь непрямой доступ к окружающему миру — но не потому, что наш мозг плавает в питательном желе в лаборатории сумасшедшего профессора, а потому, что мозг внутри нашей головы. В течение всей вашей жизни мозг остается наглухо запертым в черепе, отрезанный от остального материального мира. Но ему все равно приходится составлять для себя картинку происходящего снаружи.

К счастью для вас, мозг не полностью изолирован от внешнего мира. Он вооружен множеством инструментов и приспособлений, которые помогают ему чувствовать и измерять сигналы окружающей среды. Глаза, например, ловят электромагнитные волны, которые мы называем светом. А есть еще уши, кожа. Слизистые оболочки, выстилающие язык и внутреннюю поверхность носа, отвечают за вкус и обоняние. Все эти сложные органы измеряют вибрации воздуха, давление на тело, силу тяготения, химические градиенты, рассеянные вокруг и внутри нас.

Результаты всех этих измерений отсылаются в лабораторию к ученому, живущему внутри черепа. Тот всегда готов начать процесс интерпретации и анализа, который мы называем восприятием.

Ваш мозг изучает физическую реальность, но неспособен сделать последний шаг: он имеет доступ не к ней самой, а лишь к результатам измерений. А проблема в изучении мира через измерения состоит в том, что последние порой неоднозначны.

Возьмем для примера зрение. Представьте, что вы смотрите на что-то знакомое, например, лицо лучшего друга. При этом вы составляете картинку его внешности с помощью света, отражающегося от поверхности лица: вы видите форму челюсти, надбровные дуги, возможно, морщинки на лице. Свет, отражающийся от лица, — единственная входящая информация, которую получают глаза, «сырые данные», которые органы чувств собирают, чтобы нарисовать для вас картинку.

Но даже в этом невинном примере таится острая проблема. Лицо вашего друга — трехмерный объект, но поверхность сетчатки вашего глаза — той его части, которая ловит входящий свет, — двумерная. Плоская. Когда с радостью смотрите на вашего друга, вы видите не его, а двумерную тень, отбрасываемую его лицом на поверхность ваших глаз. А эти тени неоднозначны на фундаментальном уровне.

Вспомните детскую игру в «театр теней»: вы особым образом складываете пальцы перед источником света, чтобы получилось изображение завывающего волка или порхающей птицы на стене. Когда теневая фигурка хороша, действует принцип обманчивого сходства. Мастер может изобразить дикое животное, крадущееся по стене, хотя на самом деле эту тень отбрасывают хитро согнутые и расставленные пальцы.

Такое же обманчивое сходство действует и на ваш разум. Вы можете вообще никогда не увидеть истинного источника сигналов, которые получаете, — например, пальцы возле абажура лампы. Вы будете видеть только тени. И мозг при этом вынужден строить догадки о том, каков их источник.

Проблема с восприятием теней состоит в том, что упрощенное изображение, которое доходит до глаза, не позволяет четко отследить его источник. Зрение — это, как сказали бы инженеры, «некорректно поставленная обратная задача». Существует бесконечное множество физических объектов, которые могут отбрасывать такие же тени на наши органы чувств. Сопоставление «много к одному» означает, что по одной только тени мы не в состоянии понять, как на самом деле выглядит предмет.

Например, если бы лицо вашего друга удвоилось в размерах, но он встал вдвое дальше от вас, на вашей сетчатке отпечаталось бы ровно такое же изображение, как от его нормального лица. Так же было бы, если бы его голова уменьшилась, но он подошел поближе, или для любого другого сочетания расстояний, размеров и углов, которое придет вам в голову.

Но хотя, строго говоря, тень лица вашего друга, падающая на сетчатку глаза, неоднозначна, нашему мозгу все равно удается решить эту обратную задачу. Если вы сидите с ним в кафе и смотрите на него, у вас не возникает ощущения, что его голова быстро меняет форму и размеры, пока ваш мозг рассматривает различные интерпретации неоднозначного изображения. Когда вы смотрите на друга, то каждый раз видите одно и то же лицо, а не одну из бесконечного набора искаженных возможностей, которые могли бы отбросить ту же тень на органы чувств. Как же мозг выбирает правильную интерпретацию из бесконечного множества? Как он осмысливает результаты сделанных измерений?

Ученые — и люди, думающие о науке, — давно знают, что сырые данные измерений порой невозможно интерпретировать. Чтобы распознать среди шума сигнал, нужно сначала научиться понимать, что измерения обозначают.

Томас Кун утверждал: ученые способны осмыслить данные своих измерений только потому, что им была привита парадигма, объясняющая их значение. Научиться понимать взаимоотношения сигналов с их источниками — ключевой шаг к обретению «научного зрения». Сам Кун писал, что, глядя на контурную карту, студент видит линии на бумаге, а картограф — изображение рельефа местности. Изучая фотографию пузырьковой камеры, студент замечает беспорядочные ломаные линии, а физик — запись знакомых субъядерных событий. Лишь после ряда преобразований сигналов в мозге студент превращается в обитателя научного мира, начинает видеть то же, что и ученый, и реагировать так же, как он[7].

Ваш мозг работает с беспорядочными ломаными линиями собственных измерений точно так же. Он может увидеть источники сенсорных теней, сформировав собственную парадигму и выдвинув свои теории устройства мира.

Идея, что восприятие работает именно так, была выдвинута минимум в XIX веке, и ее часто приписывают немецкому эрудиту Герману фон Гельмгольцу. Он был настоящим «человеком эпохи Возрождения», рядом с которым современные ученые могут почувствовать себя слегка неполноценными. Он внес значительный вклад в теорию электромагнетизма, гидродинамики и тепловой смерти Вселенной. Кроме того, он написал трактат «Физиологическая оптика», который до сих пор оказывает большое влияние на ученых, исследующих процессы восприятия в мозге[8].

Гельмгольц понимал, что результаты измерений внешнего мира, которые мы получаем от органов чувств, безнадежно испорчены и неоднозначны. О глазе он писал: «Если бы оптик захотел продать мне инструмент, обладающий всеми описанными дефектами, то я считаю, что имел бы полное право отругать его за безответственность последними словами»[9].

Он считал, что у нашего мозга есть «противоядие» от всех этих дефектов. Его ученый назвал бессознательными выводами. Идея состояла в следующем: зрительная система преодолевает неоднозначность необработанного, «низового» визуального изображения, добавляя определенные «верховые» познания, негласные допущения, что объекты в окружающем мире с наибольшей вероятностью расположены именно так. Эти наборы допущений превращаются в своеобразную бессознательную теорию работы визуального мира, которой придерживается мозг и которая позволяет зрительной системе делать обоснованные предположения о том, что происходит вокруг.

Согласно этой теории, вы, глядя на друга, не видите, что его голова вдруг стала вдвое больше или вдвое меньше, потому что ваша зрительная система уже заранее имеет определенное представление, как он выглядит. И эти гипотезы — закопанные глубоко в вашем разуме, ниже сознательного понимания, — определяют, как ваши системы восприятия интерпретируют неоднозначные сенсорные данные, полученные органами чувств.

Идеи Гельмгольца снова обрели популярность в 1970-х, особенно благодаря работам британского психолога Ричарда Грегори. Он провел явную аналогию между тем, как ученые выдвигают гипотезы, чтобы понять загадочные сигналы, генерируемые их инструментами, и тем, как наши системы восприятия выдвигают гипотезы, чтобы осмыслить ощущения[10]. Ключевое сходство, согласно Грегори, состоит в том, что гипотезы и в науке, и в восприятии помогают заполнить пустоты в неполном наборе данных, которые мы получаем.

Как и Гельмгольц, Грегори стремился подчеркнуть, что гипотезы, выдвинутые нашей системой восприятия, не обязаны быть сознательными предположениями — конкретными мыслями, фразами, звучащими в нашей голове и описывающими, как, по нашему мнению, выглядит мир. Он предположил, что однажды удастся дать другое, непропозициональное описание процесса, с помощью которого мозг строит гипотезы, — основанное на концепциях математики и вычислительной техники. И оказалось, что он был прав.

Сейчас психологи и нейробиологи обращаются к математике, чтобы понять, как мозг формирует гипотезы и вычисляет выводы. Одной из идей, преобразивших современную нейробиологию, стало предположение, что наш мозг на самом деле байесовский.

Это название дано в честь далекого предтечи теории вероятностей Томаса Байеса. Преподобный Байес жил в XVIII веке, и его круг интересов мог показаться необычным для священника. Он стремился разобраться в азартных играх вроде бросания монеток и костей, а также оценить вероятность разных результатов. Поэтому, наверное, не стоит удивляться, что он разработал ряд математических правил, которые и сейчас помогают нам количественно оценить вероятность тех или иных событий.

Байеса прославила названная в его честь теорема, которая утверждает, что, выдвигая гипотезы по поводу окружающего мира, мы не должны полагаться только на входящие данные[11]. Любые данные, которые мы получаем, должны быть сопоставлены с имеющимися знаниями о том, что может быть правдой, — то есть с нашей оценкой априорной вероятности.

Из-за нашего стандартного понимания того, что такое рациональное мышление, это утверждение может противоречить интуиции: если мы мыслим ясно, то должны в первую очередь сосредоточиться на получаемых данных, а не опираться на имеющиеся воззрения, разве нет? Но если немного поразмыслить, то вероятностный метод мышления окажется крайне полезным.

Представьте, что вы ночью смотрите на звезды. Вдруг по небу проносится что-то похожее на летающую тарелку — вот она здесь, а вот ее уже и нет. Что вы должны подумать? Если опираться только на данные, все выглядит так, словно у вас только что произошел близкий контакт с неземной жизнью. Однако у вас есть не одни свежие визуальные данные. Например, вы можете знать, что как раз сегодня вечером на орбиту должны выводить новый спутник, и он вполне может пролететь именно там, где вы его увидите. Или вы вспомните, что несносному соседскому мальчишке подарили на день рождения квадрокоптер, который он любит запускать по ночам. Эти уже имеющиеся варианты снижают вероятность того, что вы на самом деле увидели в ночном небе инопланетянина. С байесовской точки зрения, ваши выводы должны основываться на том, какое событие наиболее вероятно. Так что звонить в НАСА рановато.

Байес и его последователи обычно не интересовались человеческим разумом как таковым. Законы теории вероятностей — нормативные, а не описательные: они говорят нам, как мы должны думать, и далеко не факт, что они описывают то, как мы реально думаем. Но одна из самых соблазнительных идей современной нейробиологии такова: наш мозг на самом деле устроен так, что применяет или аппроксимирует именно байесовские рассуждения, которые превозносят математики: он интерпретирует все входящие данные, основываясь на собственной гипотезе о том, как, скорее всего, устроен мир.

Один из главных сторонников этой идеи — Карл Фристон. Созданная им модель мозга указывает на недооцененное свойство наших нейронных контуров и сетей: информация в нашей голове движется не только «вперед», в направлении от простого сенсорного анализа к более абстрактному мышлению. Она течет и «назад» — от высших отделов мозга к низшим[12].

Подобная архитектура создает мозг, который ведет себя точно как ученые. Обобщенные гипотезы о мире, хранящиеся в высших отделах мозга, могут проецироваться обратно на низшие отделы. Эти спроецированные гипотезы, в которых содержатся прежние теории и предположения, формируют нашу интерпретацию ненадежных и неоднозначных данных, получаемых органами чувств. Наше восприятие превращается в байесовский вывод, в котором объединяются входящие данные и существующие воззрения. Мы видим беспорядочные ломаные линии своих измерений сквозь призму теории, уже созданной нашим мозгом.

Но если мы смотрим сквозь призму гипотез, значит, наш мозг может начать видеть то, что его инструменты даже не измеряли. Один из возможных способов это продемонстрировать — показать мозгу изображение вроде такого:

При виде иллюзии, известной как треугольник Канижа, большинству людей кажется, словно они видят белый треугольник, наложенный на три черных круга. Но его на самом деле нет. Его стороны — просто пустое пространство. Треугольник лишь подразумевается. Это лучшая догадка вашего мозга о том, что на самом деле изображено.

Если вы посмотрите на эту иллюзию, сидя в МРТ-сканере, то, наблюдая за активностью вашего мозга, мы увидим, что обобщенная гипотеза («я вижу треугольник») проецируется обратно в ваш визуальный центр[13]. Именно поэтому вы видите стороны треугольника, хотя на самом деле их нет.

В частности, мы можем заглянуть в отдел мозга, который называется зрительной корой. Она играет ключевую роль в восприятии визуального мира. Обычно мы считаем, что этот отдел мозга занимается измерениями. Его нейроны подключены к вашим глазам, и когда на сетчатку попадают определенные паттерны света, они же должны воссоздаваться и в зрительной коре — примерно как на камере, которая воссоздает падающий на нее свет в качестве изображения на снимке.

Но если мы запишем активность зрительных нейронов мозга, то увидим, что они не просто показывают данные измерений инструмента, добросовестно воссоздавая паттерны света, попавшего на сетчатку. Их активность редактируется, исправляется и переформируется, чтобы ваш мозг видел то, что ему кажется, а не просто нефильтрованный сигнал. Если мы посмотрим на вашу зрительную кору, когда вы изучаете иллюзии вроде треугольника Канижа, то увидим, что нейроны, отвечающие за пространство вдоль воображаемой фигуры, все равно срабатывают, хотя в этом участке визуального пространства нет ничего, что зрительные нейроны на самом деле способны увидеть[14]. Нейроны словно знают, что здесь должна быть сторона, хотя измерения ее и не показали.

Подобное поведение отдельных нейронов сообщает нам нечто очень глубокое. Поскольку они не могут на самом деле ничего «видеть» в своих входящих данных, их срабатывание вызвано знаниями об окружающем мире, которые хранятся в другой области мозга. Иными словами, такие результаты говорят нам, что ваш мозг в целом занимается выработкой гипотез о том, как устроен мир. И они проецируются в те области мозга, которые должны заниматься измерениями. Вместо того чтобы просто сделать снимок информации, попавшей на органы чувств, «камера» вашей зрительной системы проецирует на записываемое изображение свою интерпретацию — редактирует ваше визуальное восприятие, чтобы оно соответствовало вашим априорным ожиданиям.

Другие исследования показывают, что подобное проецирование далеко не ограничивается добавлением к воображаемой фигуре воображаемых сторон. Ваш мозг может добавлять к результатам своих измерений довольно сложные свойства в зависимости от того, что ожидает увидеть.

Например, в одном творческом исследовании со сканированием мозга добровольцы ложились в МРТ-сканер, и им показывали фотографии, на которых один угол был закрашен[15]. Ученые обнаружили, что участки зрительной коры, отвечавшие за эти пустые квадранты — не получавшие никакой входящей информации от глаз, — все равно «знали», что находится в оставшейся части рисунка. По паттернам активности мозга в этих пустых участках ученые обнаружили, что они все равно получают сложные гипотезы из других отделов мозга, говорящие им о том, что они должны видеть — например, толпу, идущую по рынку под открытым небом, или щегольски одетого водителя, который ловким маневром направляет кабриолет в туннель.

В следующих экспериментах удалось выяснить, что происходит примерно следующее: высшие области мозга проецируют гипотетическую входящую информацию на низшие; это напоминает грубый эскиз того, что они «должны» увидеть. Ваш мозг словно не терпит пустоты и считает ее «холстом», на который может проецировать собственные теории об устройстве внешнего мира.

Эти проекции «сверху вниз» работают постоянно, даже если ваши глаза видят полную картину. То, что вы воспринимаете, всегда пропитано вашими гипотезами и сформировано ожиданиями. Поток гипотез, проходящий по мозгу, «редактирует» активность ваших нейронов восприятия — увеличивает громкость ожидаемых сигналов и заглушает те, которых вы не ожидаете[16].

Итак, ваши ожидания срабатывают как фильтр. И из-за этого появляется субъективное стремление воспринимать все так, чтобы это соответствовало воззрениям человека[17]. Например, некоторые эксперименты, проведенные нами в лаборатории, показали: когда люди шевелят руками, их мозг посылает предсказательные сигналы, меняющие их предположения о том, что на самом деле делают пальцы[18]. Восприятие настолько субъективно, что люди начинают сообщать, будто видят, как их руки «двигаются», даже когда они не двигаются, — просто потому, что они этого ожидают[19].

Эти и другие подобные исследования показывают, что восприятие действительно очень напоминает напичканный теориями научный процесс. Ваш мозг, запертый внутри черепа ученый, придумывает теорию, чтобы объяснить активность своих инструментов, осмыслить неоднозначные результаты полученных измерений. Но эти предсказания и теории свободно проникают в восприятие, и ваш мозг начинает воспринимать то, что он ожидает, а не просто сигналы из внешнего мира. Выходит, видеть — значит верить, только не в том смысле, который вам, скорее всего, знаком.

Наш мозг впрыскивает свои теории не только в то, что мы видим. Один из лучших примеров того, как ожидания влияют на восприятие, — наши попытки осмыслить чужую речь.

Вот анонимный пост с онлайн-форума Reddit, который отлично иллюстрирует эту мысль.

Как показывают злоключения Lard_Baron, речь других людей особенно богата неоднозначностью и двусмысленностью. Нам часто кажется, что мы понимаем ее без усилий, но это чувство лишь маскирует трудности, которые испытывает слуховая кора мозга в работе с языком.

Один из редких случаев, когда мы сталкиваемся с этими трудностями во взрослой жизни, — если слышим, как кто-то говорит на неизвестном нам языке. Если вы когда-либо ездили в страну или регион, язык которых вам неизвестен, у вас наверняка бывало впечатление, что звуки из уст окружающих — сплошная стена шума. И это впечатление абсолютно верно.

Понимание устной речи совсем не похоже на чтение письменного текста. Каждое слово, напечатанное на этой странице, отделено от другого заметным пробелом, который показывает, где заканчивается одно и начинается другое. А вот естественная речь долетает до наших ушей как нефильтрованный поток шума, где конечный звук одного слова сразу переходит в звук следующего. Вы иногда слышите паузы между словами, однако часто это иллюзии, создаваемые вашим мозгом при обработке потока звуков. Но если все это непрерывный шум, откуда мозг знает, куда нужно вставлять «галлюцинаторные» паузы?

Звуки речи тоже вовсе не похожи на печатные буквы. Каждый раз, когда я нажимаю букву на клавиатуре, точно такая же буква появляется на экране, но вот естественная речь далеко не такая четкая и ясная. У каждого человека свой характерный голос, его можно сравнить со шрифтом при печати. Но еще большая трудность для мозга состоит даже не в том, что ваш голос отличается от моего, а в том, что ваш голос отличается от самого себя. Человеческий голосовой аппарат не идеальный инструмент, и, говоря, мы «коартикулируем» — смешиваем акустику каждого издаваемого нами звука с другими звуками, которые стремятся сорваться с наших губ в то же время. Таким образом, речь — примерно как набор предложения на клавиатуре, только клавиши непредсказуемо бегают туда-сюда, а уже набранные буквы способны менять форму.

Речь, которую мы слышим, часто неоднозначна и двусмысленна, но эта двусмысленность, как правило, остается незамеченной — например, в случае с «мондегринами». Мондегрины, или ослышки, случаются, когда человек постоянно слышит вместо произнесенной фразы другую — правдоподобную, но неправильную. Чаще всего они встречаются в песнях: например, Курт Кобейн завывает: «Here we are now, in containers» («А вот и мы в контейнерах»), а Боб Дилан тянет: «The ants are my friends» («Муравьи — мои друзья»)[21]^, [22].

Из-за неоднозначности естественной речи любое конкретное высказывание расшифровать невозможно. Звуки допустимо интерпретировать множеством разных способов. Представьте, что вы услышали фразу: «Вот, купили вчера с сыном в кондитерской, такая вкуснятина». Звучит вроде бы безобидно, но, судя по звукам, донесшимся до ваших ушей, собеседник может на самом деле говорить что-то невообразимое: «Водку пили вчера с сыном в кондитерской, такая вкуснятина». Даже если ваш мозг сможет отбросить откровенно странные варианты, из одних только слов не всегда понятно, что имеется в виду. Например: «На столе лежат гранаты» — это фрукты, оружие или драгоценные камни?

Из-за такой неопределенности речи язык не может быть понят исключительно «снизу вверх». Когда лингвисты разбирают понимание языка, они обычно представляют себе иерархическую схему, где маленькие обрывки звуков (фонемы) соединяются вместе, формируя слова, а те образуют предложения и еще более крупные смысловые единицы. Но если и звуки, и слова, и предложения по определению неоднозначны и двусмысленны, хоть с какой-либо уверенностью сопоставить звуки с фонемами, фонемы — со словами, а слова — со значениями невозможно.

Но, к счастью, мозгу не обязательно понимать речь полностью «снизу вверх». Он умеет вырабатывать гипотезы. Вычленив вероятностные паттерны из услышанной речи, мозг составляет прогнозы, какие звуки и слова услышит дальше, и спускает их «сверху вниз». Включив эти прогнозы в процесс обработки языка, мы начинаем замечать границы слов в непрерывной речи, определять, какие именно звуки произнесены и что означает все вместе. Но восприятие «сквозь призму теории» еще и помогает объяснить, почему и когда слуховая кора сбивает нас с толку и заставляет услышать что-нибудь вроде «Знание — сила, Франция — бекон».

Подумаем, как мозг ставит несуществующие паузы в нужных местах, чтобы подчеркнуть пунктуацию в предложениях. Вот запись моего голоса, произносящего простую фразу (слова подписаны сверху):

Осциллограмма иллюстрирует то, что я вынес в заголовок: фраза (Where were you a year ago? — «Где ты был год назад?») содержит отдельные слова, но звуки речи выходят изо рта сплошным потоком шума. Здесь нет удобных пауз, подобных пробелам в тексте: звуки переходят один в другой без остановок, означающих начало и конец слова. Но, хотя с физической точки зрения это непрерывный шум, если я проиграю вам эту запись, ваш мозг вставит в нее пять субъективных пауз, чтобы разметить отдельные слова. Откуда мозг знает, где ставить паузы?

Возможно, вы подумаете, что разделить поток звуков «wherewereyouayearago» на отдельные слова не так и трудно. Это в самом деле просто, если вы хорошо знаете английский язык. Вы знаете, что слово «where» в английском языке существует, а вот «wherewere» — нет, так что поставить воображаемую паузу в нужном месте легко. Но это решение — на самом деле отчасти жульничество. Вы можете пользоваться этой стратегией для разделения входящих звуков только потому, что знаете английские слова. Но если вам нужно знать язык, чтобы разделить поток звуков на отдельные слова, возникает проблема «курицы и яйца»: вы не вычлените из непрерывного потока отдельные слова, не зная языка, но вы не можете знать языка, не понимая слов.

Именно в таком состоянии невежества пребывают младенцы. В их крохотные уши врывается неотфильтрованный шум на непонятном языке, и их мозгу приходится разбираться, где проводить границы, вообще не подозревая, что значит этот непонятный шум.

Но даже мозг младенца уже ведет себя как ученый, формируя прогнозы и выдвигая гипотезы о паттернах услышанных звуков. Конкретные паттерны, на которые люди настраиваются, чтобы решить задачу, называются «переходными вероятностями» — вероятностями того, что после одного звука вы услышите другой.

Представьте, что вы младенец, который слышит непрерывный поток звуков: «wherewereyouayearago». Вы начинаете свою жизнь с нулевым словарным запасом. Но, прислушиваясь к говорящим вокруг вас взрослых, вы садитесь на «диету» из акустических паттернов. И с их помощью вы можете узнать, какие звуки чаще следуют друг за другом.

Например, в английском языке вы часто будете слышать сочетание «where», но потом обнаружите, что после него может идти множество разных других звукосочетаний: «where is…», «where are…», «where do…», «where did…» и т. д. Из-за этого следующий звук — переход — предсказать трудно. Ваш мозг может понять, что та или иная часть потока звуков — отдельное слово, отслеживая точки перехода. Это повышает вероятность того, что рано или поздно вы опознаете «where» как отдельное слово. Именно благодаря такой аналитической обработке звуков большинство из нас отличает «where wolves live» («где живут волки») от «werevolves live» («оборотни живут»), хотя они звучат абсолютно одинаково, и понимает, что имеется в виду, скорее всего, первый вариант (если только на дворе не Хэллоуин).

Отслеживание этих переходов для вычленения слов обычно работает хорошо, но при этом и объясняет, почему мы ошибаемся. Например, психолог Стивен Пинкер описал очень милый диалог между мамой и ребенком. Когда та строго сказала ему: «Behave!» («Веди себя хорошо»), — ребенок с негодованием ответил: «I am heyv!»[23] Подобные ошибки вполне логичны, если в вашей «языковой диете» сочетание «be» ранее встречалось только как отдельное слово, например в сочетаниях «be good» («будь хорошим») или «be quiet» («молчи», буквально «будь тихим»), а не в составе слов вроде «behave» или «befriend» («подружиться»)[24].

Сложные эксперименты показали, что даже в восемь месяцев младенцы уже умеют использовать подобные паттерны, чтобы вычислять, где слова начинаются и заканчиваются, причем даже в несуществующих языках[25]. Например, психолог ставит младенцу непрерывный поток слогов, включающий последовательность «бидакупадотиголабубидакуголабупадотитупиробидакупадоти». Звучит как бессмыслица, но на самом деле это искусственный язык, придуманный экспериментаторами: в нем есть повторяющиеся вымышленные слова вроде «голабу», «тупиро», «бидаку» и «падоти». Младенцы не могут понять, где они начинаются и заканчиваются, по смыслу, ведь «тупиро» и «бидаку» не имеют смысла, но статистическая структура речевого потока все равно дает информацию о переходных вероятностях — например, за «ту» всегда следует «пи», потом «ро». А вот что будет дальше, предсказать невозможно.

Удивительно, но уже этих паттернов вполне хватает, чтобы младенцы научились вычленять выдуманные «слова» из непрерывного потока шума. Через пару минут слушания подобной псевдоречи ребенок уже не с таким интересом прислушивается к другим «настоящим» словам из псевдоязыка — знакомым сочетаниям звуков вроде «бидаку». Однако он удивляется, если вдруг слышит «неправильное» слово вроде «дапику» — состоящее из того же набора звуков, но в неожиданной последовательности. Это показывает, что младенческий мозг очень быстро сформировал гипотезы о том, какие сочетания звуков вероятны, а какие нет. И, хотя мы не способны точно узнать, что происходит в субъективном ментальном мире ребенка, — бессловесные младенцы не могут нам об этом рассказать, — мы можем предположить, что эти гипотезы позволяют им вставлять собственную воображаемую пунктуацию там, где, как им кажется, проходят границы воображаемых слов. Услышав неправильное «дапику», младенец удивляется, понимая, что его гипотеза о языке оказалась неверна и он ставит паузы не в тех местах — точь-в-точь как описанный Пинкером ребенок, который настаивает, что на самом деле он очень даже «хейв».

Прогнозирование не только помогает слушателям разделять на слова речевой поток. Оно еще и становится отличным способом избавиться от двусмысленности в устной речи. Время от времени по интернету разлетаются вирусные ролики с бистабильной речью — звуками, которые без редактирования могут быть услышаны разными слушателями совсем по-разному. На одной такой записи можно услышать одну и ту же звуковую волну либо как «Янни», либо как «Лорел». На другой — одно и то же слово слышится или как «green needle» («зеленая иголка»), или как «brainstorm» («мозговой штурм»). А в одной особенно хитрой мультистабильной химере разные люди могут услышать настолько отличающиеся слова, как «iPhone», «nightfall» («наступление ночи»), «Throw a knife» («Брось нож») и даже «I saw a dinosaur» («Я видел динозавра»)[26].

Эти демонстрации выглядят особенно убедительными — и набирают миллионы просмотров на YouTube, — ведь слова, которые вы слышите, могут значительно измениться, если вы скорректируете свои ожидания. Если вам перед прослушиванием неоднозначной записи скажут, что в ней говорят «green needle», или вы увидите эти слова на экране перед тем, как начнет проигрываться запись, именно эта интерпретация станет доминирующей при восприятии услышанного.

Подобный эффект может показаться загадочным, если вы считаете, что, слыша речь, воспринимаете лишь входящие звуки. Но он становится логичным, если речь, которую вы слышите, — на самом деле сочетание звуков, попадающих в уши, и «спущенных сверху» ожиданий. При подобной схеме то, что вы реально слышите, — на самом деле лучшая догадка вашего мозга о том, что могло быть сказано. Зрительная система похожа на камеру, которая редактирует собственные изображения; и так же слуховая система напоминает микрофон, редактирующий собственные записи.

В лаборатории это особенно хорошо заметно по так называемой речи с шумовым вокодером. Процесс вокодинга искажает акустические свойства голоса, превращая нормальную речь в искусственный треск и шипение, которые неподготовленным ушам напоминают шум каких-то механизмов, абсолютно лишенный лингвистического содержания. Но если слушателю сказать, какие слова были произнесены на исходной записи, до жесткой обработки, то сквозь непроницаемый шум вдруг явственно проступает скрытый ранее человеческий голос[27].

Это синтетическое восприятие, которое благодаря предварительно полученной информации преображает механический шум в понятную речь, возникает благодаря прогнозам мозга. Ожидания слушателей, формирующиеся на уровне слов, превращаются в предположения о том, какие звуки они услышат, и с помощью последних уже конструируется реально услышанное.

Подобный предсказательный синтез можно показать в процессе с помощью средств визуализации мозга. Некоторые из самых изящных экспериментов в этой области принадлежат Мэтту Дэвису и его лаборатории из Кембриджского университета. Я впервые встретился с Мэттом на конференции в Сан-Себастьяне, где собрались нейробиологи, интересующиеся предсказательными процессами в мозге, чтобы обменяться представлениями о том, как они работают. В одном вечернем разговоре в баскской рюмочной Мэтт объяснил мне, как ему с коллегами удалось начать понимать, каким образом в языковых сетях мозга формируются и используются прогнозы.

Мэтт с коллегами смотрели, что происходит в мозге человека, когда речь, идущая в него «снизу вверх», соединяется с прогнозами «сверху вниз», наблюдали за соединением ожиданий и входящей информации в языковом центре и пытались понять, насколько глубокое влияние ожидания могут оказывать на субъективный опыт.

Участники одного эксперимента в лаборатории, который провел Эдиз Сохоглу[28], выполняли очень простое задание. Они слушали произносимые слова в наушниках. Реплики были в той или иной степени обработаны вокодером, что влияло на разборчивость: одни фразы оставались такими же ясными и четкими, как естественная речь, другие становились куда менее понятными. Задача слушателей была очень простой: оценить ясность звуков, которые они слышали, и сказать, разборчивой была речь или нет.

Что особенно важно, перед тем, как услышать слова, участники видели буквы на экране. Письменное слово служило сигналом для прогнозирования, говоря слушателям, что они должны услышать. Иногда предсказание и результат совпадали — участник видел на экране «clay» («глина»), а потом слышал слово «clay» в наушниках. Но порой слово было совершенно неинформативным (например, на экране появлялось «xxx», и слушатель вообще не знал, чего ждать), или же прогноз не сбывался: слушатели видели слово «snail» («улитка»), а потом неожиданно слышали «glass» («стекло»).

Заглянув «внутрь» мозгов участников, Сохоглу и его команда заметили интригующую закономерность. Если у людей есть возможность предсказывать звук, который они должны услышать, самая ранняя активность отмечается не в слуховых центрах височной доли, а в лобной доле — отделе, который, как обычно считается, находится на более высоком уровне в цепочке лингвистического анализа. Примерно через полсекунды меняется и активность височных областей мозга — тех, которые, по нашему мнению, кодируют «сырую» речь, поступающую из наушников.

Ранняя активация лобной доли вполне соответствует идее, что информация в языковом центре на самом деле течет в обратном направлении: прогнозы слов формируют прогнозы о звуках, которые затем поступают на нижний уровень. При такой схеме, увидев написанное слово «clay», нейроны лобной доли предсказывают, что следующим звукосочетанием, которое донесется до ваших ушей, скорее всего, будет «cl». И когда эта информация поступит в височные доли (кодирующие звук), она может изменить восприятие входящих сигналов.

В самом деле: когда лингвистические прогнозы сбываются, участки височных долей, кодирующие входящие звуки, менее активны. Подавление активности может быть связано с изменениями звуков, о которых сообщают слушатели: чем больше лингвистический прогноз ослабляет активность височных долей, тем четче и разборчивее кажется речь.

Такие открытия могут объяснить, почему мы можем слышать неоднозначную речь и правильно, и неправильно. Когда мы вооружены точными прогнозами, передача последних в речевые центры мозга создает объект восприятия («перцепт»), которое точно совпадает с тем, что говорится на самом деле. Но если прогноз не совпадает с реальностью, ожидания могут создать синтетический перцепт, где будет доминировать то, чего вы ожидали, а не то, что на самом деле говорится. Так порой возникают и мондегрины: когда, не поняв образ автора, слушатели превращают его слова во что-то более понятное для них[29]. Но, когда вы смешиваете неверное предсказание с тем, что на самом деле воспринимаете, вы в результате слышите ложную интерпретацию.

Подобные прогнозы, возможно, еще и объясняют, почему разговоры бывают настолько быстрыми. На записях беседы двух людей паузы между репликами собеседников крайне малы. Точная длительность зависит от языка: датчане делают паузу аж в 470 миллисекунд, а в головокружительно быстром японском паузы между фразой и ответом собеседника составляют 7 миллисекунд[30]. Но данные по большому количеству языков показывают, что средняя пауза в разговоре составляет примерно 200 миллисекунд (пятую часть секунды). За это время можно произнести один английский слог.

Если вы попросите кого-то «с нуля» как можно быстрее произнести какое-нибудь слово, ему потребуется не менее 600 миллисекунд — втрое больше обычной паузы в диалоге[31]. Соответственно, из скорости естественного разговора можно сделать вывод, что вы физически неспособны полностью дослушать собеседника, прежде чем начнете готовить ответ. Так люди составляют свою интерпретацию сказанного и планируют, что ответить, даже не дослушав фразу до конца.

Это кажется жутко невежливым. Но такие предсказания — очень эффективная стратегия, учитывая избыточность человеческого языка. Ва_ н_ обязат_____ читат_ вс_ букв_ в пре__ожени_, чтоб_ поня__, о че_ в не_ говорит__. То же верно и для речи. Многие слова содержат больше букв и звуков, чем на самом деле необходимо. У ряда английских слов, например, есть буквы и звуки, стоящие после их «точки уникальности». Если вы услышите «formu» или «mushroo», то сразу поймете, что это «formula» или «mushroom» («гриб») — либо, по крайней мере, что-то с тем же корнем, например «formulaic» («шаблонный») или «mushrooms» («грибы»). Когда вы доходите до середины, в английском языке уже не остается других известных слов, начинающихся с тех же звуков.

Если мы зафиксируем активность мозга человека, слушающего речь, то заметим характерные признаки нейронных процессов, прогнозирующих, как закончится каждое слово. Например, мы видим признаки удивления в височных долях, если участник эксперимента слышит слова вроде «formubo» или «mushrood»: исходные звуки явно указывали на определенное окончание слова, а оно вдруг оказалось совсем другим[32].

Похожие прогностические инструменты мозг использует, чтобы предсказать, о чем будет фраза: он «достраивает» не только не сказанные еще звуки, но и целые слова. Один из признаков подобных глубоких прогностических механизмов можно обнаружить, изучив, что происходит в мозге слушателя, когда он сталкивается с семантическими нарушениями. Например, когда вы слышите или читаете предложение вроде «Он намазал на теплый хлеб носки», неожиданное последнее слово вызывает очень характерную волну нейронной активности, которая выходит на пик примерно через 400 миллисекунд после того, как вы увидите его[33]. В других экспериментах было обнаружено, что шаблоны предсказуемых слов появляются в мозговых волнах заранее. Если вы слышите предложения вроде «В колыбельке спит маленький…» или «В роддоме лежит новорожденный…», то мозг активирует репрезентацию слова «ребенок» еще до того, как мы его слышим[34].

Подобные результаты показывают: когда люди слышат речь, их мозг постоянно вырабатывает теории и гипотезы о том, куда далее будет двигаться разговор. Контекстуальные предсказания помогают разобраться в неоднозначно звучащей речи. Звуки во фразах вроде «Это жеребенок» и «Это же ребенок» неотличимы друг от друга, но если вы знаете, что разговор идет об отпрысках животных, а не о человеческих детях, то сможете предсказать, какая интерпретация более вероятна.

В то же время наше доверие к прогнозам мозга объясняет, почему возникают ослышки вроде «Франция — бекон». Если вы никогда не слышали о знаменитом английском философе, зато слышали о Франции и беконе, то более вероятным будет именно такое толкование, основанное на ваших познаниях. А если вы английского не знаете вовсе, то, например, на просьбу «One ticket to Dublin» сможете разве что недоуменно спросить, как в анекдоте: «Куда, блин?»[35]

Теоретическая природа процессов восприятия не ограничивается смешной игрой слов. Предсказательные процессы, работающие в центрах восприятия мозга, дают нам еще и совершенно иной взгляд на то, что такое галлюцинации и откуда они берутся.

Если ваш мозг в своей работе подобен ученому, восприятие превращается в сложный фокус с балансировкой. Вы постоянно осмысляете окружающий мир, объединяя входящие сенсорные сигналы с собственными гипотезами и предсказаниями. И вам нужно четко определить, какой вес придавать каждому из них.

Если этот взгляд в самом деле верен, возможно, четкой границы между нормальными и ненормальными переживаниями не существует. Процессы в мозге практически одинаковы независимо от того, воспринимаете вы мир таким, как он есть, или не таким. Люди постоянно проецируют свои гипотезы и допущения на воспринимаемый опыт, так что ложные перцепты — например, галлюцинации — порой появляются просто как результат слишком большого доверия к неверной теории об устройстве мира. Если мозг слишком полагается на ложную гипотезу, он может создавать на ее основе сильные предсказания, которые искажают восприятие.

Это означает, что необычный опыт, например галлюцинации, иногда возникает из-за того, что баланс восприятия слишком сместился в сторону теорий и ожиданий мозга — и слишком далеко от входящих сигналов. Сильные ожидания начинают доминировать в восприятии, создавая опыт, который полностью индуцирован верованиями и воззрениями, а не данными из внешнего мира. Мозг становится упрямым ученым, который превращает тени в призраков, глядя на них сквозь призму и фильтры определенного набора теорий и предположений.

Снова вспомним о средневековом мистике Марджери Кемп. Она была верующей католичкой; она хорошо знала Писание и истово верила в существующие за пределами Земли рай и ад, где живут ангелы и демоны. Возможно, Кемп видела дьяволов с горящими языками, скакавших по ее постели, и слышала музыку, которую играло ангельское воинство, именно потому, что в глубинах разума у нее была запрятана пресловутая вера в рай и ад. Возможно, эта вера бурным потоком хлынула в ее системы восприятия, формируя прогнозы «сверху вниз», и последние оказались достаточно сильными, чтобы создать соответствующий опыт. Соответственно, Кемп слышала голос Бога именно потому, что ожидала его услышать.

Естественно, в случае с Кемп размышления о том, что происходило в ее мозге, только умозрительны. Мы не сможем вернуться на несколько веков назад и поместить ее в МРТ-сканер, чтобы заглянуть ей в голову прямо во время мистического опыта.

Но если гипотеза о галлюцинациях верна, то люди, склонные к ним, должны действительно иметь чрезмерную склонность смотреть на мир сквозь призму своих внутренних предсказаний. И это удалось подтвердить современными исследованиями.

Очень убедительную демонстрацию мы увидели в работах команды Кристофа Тойфеля. Участников его экспериментов просят попробовать угадать содержание изображений, качество которых ухудшили настолько, что они больше напоминают пятна из теста Роршаха[36]. Вот пример:

Это неоднозначное изображение было создано с помощью «бинаризации» настоящей фотографии: оно состоит только из черных и белых пикселей, а не всех оттенков цвета, необходимых, чтобы распознать детали. Неподготовленному наблюдателю очень сложно понять, что изображено на картинке, поскольку она содержит очень мало информации, полезной для органов чувств.

Однако избавиться от неоднозначности все же возможно, если дать наблюдателю верные априорные знания. Исследования Тойфеля показали сильный «эффект предварительного просмотра»: если человеку показать исходную, необработанную версию изображения до обработанной, он куда лучше понимает, что именно изображено на итоговой картинке, и лучше может отделить сигнал от шума[37].

Попробуйте сами. Вот исходное необработанное изображение:

Теперь вы знаете, что на картинке олень ест морковь через окно машины. И когда вы посмотрите на обработанную версию выше, из «шума» вдруг появится ранее скрытая фигура. Эксперименты Тойфеля показали, что ваш мозг начинает перцептуально «заполнять» изображение, рисуя границы и контуры в пустоте — хотя ваши глаза этих границ и контуров не видят[38].

Такое перцептуальное заполнение, похоже, особенно ярко выражено у пациентов с психозами. У людей с галлюцинациями предварительные знания о настоящем изображении намного сильнее улучшают чувствительность восприятия, чем у тех, кто ими не страдает, — как будто мозг первых умеет «дорисовывать» гораздо больше деталей[39]. Причем сила этого перцептуального эффекта в эксперименте коррелировала с тяжестью испытываемых галлюцинаций. У людей, испытывавших больше всего галлюцинаций в повседневной жизни, предварительные знания оказывали наибольший эффект на восприятие во время эксперимента.

Что особенно интересно, эта склонность полагаться на априорные знания в восприятии мира может проявлять себя раньше, чем разовьется полноценное психическое заболевание. В другом исследовании[40] ученые подобрали здоровых добровольцев без психиатрических диагнозов. Однако, пусть ни у кого из них и не было клинически значимых симптомов во время эксперимента, команда измерила для каждого «склонность к психозу» — степень, в которой у каждого из них проявлялись малозаметные нарушения восприятия или мировоззрения (это фактор риска для приступов психоза в будущем).

Когда группа здоровых добровольцев приняла участие в эксперименте Тойфеля, обнаружилось, что те из них, чей риск психоза был самым высоким, больше полагались на априорные знания в процессе восприятия. Это говорит о том, что преувеличенное доверие к ожиданиям — не следствие психического заболевания, то есть люди не начинают всеми силами цепляться за свои верования и предположения потому, что психически нездоровы. Результаты указывают на другую причинно-следственную связь: изначальная склонность воспринимать мир сквозь необычно сильный фильтр ожиданий может порождать множество необычных и пугающих переживаний. Последние затем закладывают фундамент для более тяжелых расстройств восприятия и верований, которые впоследствии вызывают психозы: с помощью заблуждений мы пытаемся осмыслить странный переживаемый опыт.

Но необычный опыт вроде галлюцинаций не всегда становится источником стресса. Антропологи, исследовавшие это явление в разных культурах, обнаружили систематические различия в типах голосов, которые слышат люди, и в том, насколько пугающими они кажутся. Например, в одном исследовании участвовали «слушатели голосов» из США, Индии и Ганы; ученые хотели узнать, что эти люди думают по поводу источников голосов и что эти голоса им говорят[41].

По данным ученых, «слушатели» из Калифорнии с большей вероятностью понимали, что голоса — плод ложного восприятия, вызванного психическим заболеванием; они спонтанно использовали медицинские термины вроде «шизофрения» и «шизоаффективное расстройство», чтобы объяснить, откуда берутся эти переживания. Это чувство, что голоса не реальны и стали результатом некоего внутреннего расстройства, сопровождалось склонностью голосов говорить что-то негативное, жестокое или угрожающее («…например, пытать людей, выковыривать им глаза вилкой, отрезать им голову и пить их кровь, жуткие вещи он говорил», — утверждает один из участников исследования).

Но в индийском Ченнаи голоса были совсем другими. «Слушатели» часто рассказывали, как слышат голоса родственников, например, родителей или родни супруга. И, как и члены семьи, голоса подбадривали и уговаривали их, например, советовали принять ванну, или сходить в магазин, или приготовить ужин. Голоса, которые слышали испытуемые из Ченнаи, конечно, тоже иногда говорили что-то негативное. — Так, например, одного участника они уговаривали выпить воды из унитаза. Но в целом индийские «слушатели голосов» сообщали, что их галлюцинации дружелюбны и шутливы.

Голоса у «слушателей» в Аккре, столице Ганы, были другого рода. Участники исследования описывали голоса, которые они слышат, в основном в духовных терминах. Они говорили, что их опыт — не симптом болезни, а знак особой близости с божеством. После тщательных расспросов некоторые участники признавались, что бывают и негативные голоса — возможно, каких-то демонов, которые иногда говорят громче Бога. Но для многих из них слушание голосов было в основном положительным опытом — наверное, это похоже на случай Марджери Кемп, которая из своих необычных переживаний получала помощь и духовные наставления. Один участник из Аккры сказал: «Они просто говорят мне, как поступать правильно. Если бы я не слышал этих голосов, то уже давно был бы мертв».

Различные взаимоотношения между «слушателями голосов» и их галлюцинациями — очень интригующая тема. Но все участники исследования, которых опрашивали в Калифорнии, Ченнаи и Аккре, соответствовали клиническим критериям психического заболевания, потому что их необычные переживания, мысли и верования нарушали нормальную жизнь в течение нескольких месяцев, а иногда и лет.

Но, пожалуй, куда более поразительно то, что яркие и частые галлюцинации могут проявляться вообще без «участия» болезни. Есть немало людей, у которых случаются регулярные галлюцинации, но которых не всегда можно назвать нездоровыми. Одна из таких групп — экстрасенсы. «Яснослышащие», как их называют в сообществах, сталкиваются с голосами каждый день. Они часто интерпретируются как принадлежащие призракам умерших людей, которые хотят общаться с миром живых. Некоторые экстрасенсы посвящают всю жизнь передаче сообщений между разными планами бытия. За скромную плату вы сможете узнать новости из мира мертвых…

Возможно, вы и не верите в метафизические россказни, которые пытается «продать» вам экстрасенс. Но дело не в этом. Переживания, о которых рассказывают экстрасенсы, выглядят такими же яркими и реальными, как и галлюцинации при психических заболеваниях. Но, что важно, когда врачи обследуют таких людей, чтобы оценить их психическое здоровье, обнаруживается, что они не больны. Да, они постоянно слышат голоса. Но, помимо этого, у них не наблюдается признаков дезорганизации мыслей или бредовых заблуждений, характерных для психических заболеваний. Ложные перцепты не сопровождаются расстройствами ума.

Здоровые «слушатели голосов», в том числе экстрасенсы, создают интересный контраст с пациентами с психозами, и это помогает ученым лучше понять, какие отделы мозга связаны конкретно с галлюцинациями, а какие имеют туманную связь с психическим нездоровьем в целом. Они дают особенно хорошую возможность проверить, действительно ли ложные перцепты вроде галлюцинаций появляются из-за необычно сильных прогностических сигналов «сверху вниз», с более высоких иерархических уровней предсказательного центра в мозге. Если галлюцинации связаны с сильными перцептуальными прогнозами, в мозге экстрасенсов должен наблюдаться такой же дисбаланс между ожиданиями и входящими сигналами, как и у людей с психозами, — хотя первые психически здоровы, а вторые нет.

Эта идея вдохновила моего коллегу Фила Корлетта на серию изысканных экспериментов. Фил — необычный ученый, его исследовательская программа использует фундаментальные представления об обучении и прогнозировании, чтобы объяснить, откуда берутся необычные воззрения и переживания. Я впервые узнал о нем из его интригующих статей (а потом подписался на провокационный аккаунт в соцсетях). Но когда мы впервые встретились за кружечкой в голландской мельнице, Фил передал мне новую информацию, которую удалось получить в лаборатории его команде. В одном из экспериментов он и его коллеги решили разобраться, действительно ли для людей, слышащих голоса, необычайно важна априорная информация, из-за чего они придают огромный вес знаниям, поступающим «сверху вниз», в сравнении с информацией из окружающего мира «снизу вверх»[42].

Чтобы проверить это, участникам эксперимента предлагали предсказуемую последовательность зрительных и слуховых сигналов: они видели клетчатую доску, потом слышали гудок, затем снова видели доску, слышали гудок, и т. д. От них требовалось одно: сказать, услышали они гудок или нет. Логика следующая: людей приучают слышать звук после того, как они видят клетчатую доску, основываясь на прежнем опыте. Если предсказания влияют на восприятие, ожидания будут достаточно сильными, чтобы слушатели «услышали» гудок после появления клетчатой доски, пусть на самом деле звука не было: это так называемая обусловленная галлюцинация.

Фил с коллегами пригласили к участию в эксперименте четыре разные группы людей, активность мозга которых отслеживалась на МРТ-сканерах. Контрольной группой стали здоровые добровольцы, у которых не было никаких психиатрических диагнозов и галлюцинаций в повседневной жизни. Полной противоположностью им стала вторая группа: люди с диагностированными психическими заболеваниями вроде шизофрении, у которых регулярно случались галлюцинации (например, они слышали голоса).

Две другие группы находились между этими крайностями. Третья состояла из пациентов с психическими заболеваниями без галлюцинаций, которым диагноз был поставлен на основании других симптомов (например, бредовых заблуждений). Наконец, в четвертую входили яснослышащие экстрасенсы, у которых сочетание симптомов было обратным: они каждый день слышали голоса, но никакого психического заболевания у них не диагностировали.

Работа с этими четырьмя группами позволила Филу и его коллегам узнать, как процедура с «обусловленной галлюцинацией» воздействует на мозг и поведение в целом, а также как это воздействие может различаться у людей, которые страдают или не страдают психическими заболеваниями и переживают или не переживают галлюцинации.

Скажу сразу: процедура обусловливания сработала. После небольшого периода сенсорного обучения большинство участников из всех групп сообщали о том, что слышали звук, которого ожидали и который на самом деле не прозвучал. Но, что очень важно, склонность «слышать» отсутствующий звук оказалась преувеличенно выраженной у групп, которые ранее сообщали о том, что переживали галлюцинации: слышавшие голоса были более склонны к обусловленным галлюцинациям, чем те, кто их не слышал. Более того, записи активности мозга во время эксперимента показали, что сообщения о мнимом звуке совпадали с усилением активности слуховой коры — отдела мозга, который обычно отвечает за обработку звуков. Это полностью соответствует гипотезе, что ожиданий, накопленных на «верхнем уровне» во время обусловливания, будет достаточно, чтобы они затем создали своеобразные «виртуальные входящие данные» для центров восприятия в мозге.

Однако этот эффект наблюдался у всех, кто переживал галлюцинации: и у психически нездоровых пациентов, и у экстрасенсов. И, что не менее важно, необычно сильные прогнозы «сверху вниз» не были обнаружены у психически больных людей, не страдавших от галлюцинаций. Это говорит о том, что склонность придавать излишнее значение априорным знаниям при конструировании восприятия нельзя назвать неотъемлемой частью всех психических заболеваний, это специфический дисбаланс в мозге при формировании субъективного опыта.

Подобные исследования имеют важные последствия. Некоторые из них — очень практичные, они непосредственно повлияют на то, как ученые исследуют психические заболевания, в том числе психоз. Зная, что ложные перцепты могут возникать и без серьезных нарушений психики, ученые смогут точнее определить, что именно «ломается» в мозге людей, у которых развиваются тяжелые отклонения. Например, исследования Фила показали, что существуют паттерны активности мозга, с помощью которых можно отличить людей, страдающих психозом, от тех, кто им не страдает, но не те же, что характерны для галлюцинаций. Соответственно, Фил и его коллеги утверждают, что здоровые «слушатели голосов» — например, экстрасенсы — могут стать мощным «состязательным примером» для ученых, которые интересуются исследованием психоза: те смогут основывать свои теории и модели на конкретных свойствах мозга и поведения, которые характерны именно для психического нездоровья, а не просто для переживаемого аномального опыта[43].

Вдобавок разрыв связи между галлюцинациями и психическими болезнями меняет все наши представления о восприятии как таковом. Если мозг воспринимает мир сквозь фильтр собственных теорий, галлюцинации не обязательно можно считать признаками заболевания — это просто разница в калибровке. Исследования дают нам важный урок: все люди — и здоровые, и не очень — находятся в континууме между нормальными и ненормальными переживаниями. А этот урок, в свою очередь, может заставить нас менее категорично рассуждать о разнице между верным и неверным восприятием. Если это всегда взгляд сквозь призму гипотезы, то никто не может обладать всей полнотой знаний о сенсорном мире. Все мы полагаемся на предсказания и гипотезы, чтобы конструировать восприятие реальности, в которой обитаем. Если мы ожидаем встретить богов и дьяволов, то, возможно, начнем их видеть и слышать. Но даже если мы не ожидаем этого, проецирование своих прогнозов на восприятие — неотъемлемая часть процесса, который в принципе помогает нам воспринимать мир. Каждый в буквальном смысле видит то, во что верит.

Не кажется ли эта идея слишком пугающей? В конце концов, если предположить, что мозг использует прогностические механизмы, можно прийти к выводу, что наше восприятие не всегда совпадает с окружающей действительностью. Значит ли это, что опасения Гилберта Хармана верны? Неужели мы действительно в каком-то смысле представляем собой мозг в банке и живем в обманчивой фантазии, но не какого-то безумного ученого, а собственного мозга?

Философы и психологи, обдумывая эту дилемму, называют ее когнитивной проницаемостью — идеей, что знания влияют на наше восприятие. Беспокоит их не то, что наши органы чувств иногда могут обманываться, а куда более глубокий страх: если наши верования влияют на то, что мы воспринимаем, значит, мы больше не можем основывать их на том, что воспринимаем. Иначе мы попадем в психологический порочный круг: будем видеть мир таким, каким ожидаем, а потом оправдывать этим свои верования.

Но я не считаю, что вас должен беспокоить этот «кошмар скептика». Ученый, застрявший в вашем черепе, изо всех сил старается воспринимать окружающий мир как можно точнее, соблюдая баланс между входящей информацией и имеющимися у него гипотезами. Да, они иногда главенствуют в ваших переживаниях, но это доминирование редко бывает абсолютным. Связь между реальностью и переживаемым опытом очень редко разрывается полностью.

Так что очень важно не переборщить, не сделать вывод, будто восприятие — всего лишь иллюзия, поскольку мозг проецирует на восприятие свои гипотезы и интерпретации. На самом деле верно обратное. В первую очередь именно благодаря тому, что мы смотрим на мир сквозь призму имплицитных теорий, восприятие в принципе работает. Это не баг, а фича — и без теории, которая осмысливает показания наших органов чувств, проблема восприятия осталась бы нерешаемой.

Это очень важная идея, к которой я периодически буду возвращаться: ученый, живущий в вашем черепе, — искатель истины, который пытается сформировать картину реального мира, создавая теории. Но понимание мира сквозь призму лучшей теории имеет свои достоинства и недостатки. Мозг делает правильные выводы, если ожидания и реальность совпадают, но может прийти к ложным, если она предсказаниям не соответствует. Таким образом, когда вы смотрите на мир сквозь призму теории, последняя может делать картинку как более ясной, так и более расплывчатой — в зависимости от того, соответствуют ли предсказания тому, каков мир на самом деле.

Понимание соответствия между ожиданиями и реальностью играет особую роль в следующей главе, где мы рассмотрим, что бывает, когда мозг перестает измерять реальность и начинает думать, что можно в ней изменить и чем допустимо манипулировать.

Глава 2. Причина и следствие

В «Книге дней» (Book of Days, 1864) шотландский писатель Роберт Чамберс описал странное судебное дело[44]. В 1457 году швейцарскую деревню Лавиньи потрясла ужасная трагедия: жители нашли безжизненное тело маленького мальчика, частично объеденное семейством свиней.

Люди, естественно, хотели, чтобы свершилось правосудие. Но вместо того, чтобы обвинить в преступлении кого-то из сограждан, они устроили суд над свиньями. В конце концов свиноматку объявили виновной в убийстве и приговорили к смертной казни. Поросят, однако, оправдали: они были слишком малы, чтобы осознавать всю серьезность преступления.

Подобные суды над животными не были в средневековой Европе чем-то неслыханным — в исторических книгах можно найти немало похожих случаев. Однако серьезный суд над домашней скотиной кажется безумием любому современному человеку, ведь большинство из нас понимают, что животные вроде свиней неспособны, как люди, осознавать свои действия и их последствия. А именно способность осознавать лежит в основе таких концепций, как ответственность и вина.

В предыдущей главе я рассказывал, как мозг создает для себя картину окружающего мира. Запертый в вашем черепе ученый не контактирует с внешним миром непосредственно, но прислушивается к своим сенсорам и инструментам и выдвигает теории, объясняющие, что могут значить эти измерения. Именно с помощью таких теорий вы воспринимаете окружающий мир — буквально все, от улыбки лучшего друга до солнечных лучей, ласкающих вашу кожу, или тяжести книги, которую держите в руке.

Но, конечно, мозг занимается далеко не только измерением окружающего мира. Люди — не просто пассивные вместилища, антенны для сигналов окружения. Мы хотим не просто создать модель мира ради модели. Мы желаем взаимодействовать с миром, вмешиваться в него, формировать его. Проще говоря, стремимся действовать.

Вот и еще одно сходство между вашим мозгом и ученым. Когда ученые разрабатывают теории, описывающие окружающий мир, их модели нельзя считать лишь пассивными описаниями. Они рассказывают, как устроен мир, причины и следствия. Вооружившись такими моделями, люди могут действовать и вмешиваться в действительность. Моделируя деятельность вирусов, мы создаем вакцины, чтобы противодействовать им. Моделируя климат, мы узнаем, что нужно, чтобы остановить глобальное потепление.

Ученые из самых разных сфер пытаются распутать переплетенные нити причин и следствий, разобраться, как те или иные свойства мира связаны между собой. Но для ученого, запертого в вашей голове, особенно интересным объектом для исследований становитесь вы сами.

Чтобы управлять вашим существованием в материальном мире, мозгу нужно сконструировать причинно-следственную модель вас — теорию о том, что вы способны вызывать, формировать и контролировать своими действиями, а на что не повлияете никак. Можно даже сказать, что любое ваше действие подобно маленькому эксперименту, проводимому мозгом, а результаты помогают ему уточнять теории о том, что вы можете контролировать, а что нет.

Вы надеетесь, что именно эти теории отличают вас от свиней из Лавиньи. Вас можно отдать под суд за убийство именно потому, что ваш мозг сформировал теорию о вас и ваших действиях, а также их последствиях. Так вы понимаете результаты ваших действий и, соответственно, можете нести за них ответственность вплоть до уголовной.

Но, как и в науке, даже лучшая гипотеза может оказаться неверной. Причинно-следственные модели, которые мы создаем внутри себя, могут быть искаженными, неточными или неполными. Вооружившись ими, мы порой решаем, что наши действия всерьез влияют на то, что мы контролировать не можем, — или, наоборот, неспособны повлиять на то, что нашему контролю вполне поддается.

В неврологии и психиатрии описаны случаи, когда мозг пациента, похоже, начинает выдвигать неуместные гипотезы о действиях, причинах и следствиях.

Один из примеров — расстройство, известное как синдром чужой руки, которое может развиться после повреждения лобной доли или мозолистого тела мозга. Пациенты переживают пугающие эпизоды, когда одна из рук (гораздо реже нога) начинает двигаться сама. «Чужая» часть тела выглядит неподконтрольной сознанию хозяина и преследует свои цели, которые могут даже конфликтовать с желаниями и намерениями владельца.

Например, одна пациентка рассказывала, как ее «чужая рука» спонтанно хватала карандаши и начинала рисовать, причем она не могла это сознательно контролировать[45]. «Она не делала то, что я от нее хотела», — сказала женщина неврологам. Другую пациентку рука-хулиганка настолько беспокоила, что она даже начала связывать ту перед сном для предотвращения «ночных шалостей»[46].

Конечно, с чисто физической, причинно-следственной точки зрения ничего страшного не происходит. Чужая рука пациента не контролируется чужеродной силой или сверхъестественным духом. На самом деле все движения непослушной конечности полностью контролируются мозгом пациента. Но что-то пошло не так, и он больше этого не осознает, а придумывает ложную гипотезу, что эти движения якобы вызваны некой внешней силой.

Как ни странно, обратная проблема проявляется при другом неврологическом синдроме — анозогнозии при параличе. У многих пациентов после инсульта развивается паралич противоположной половины тела (гемиплегия): инсульт в левом полушарии мозга вызывает паралич правой половины тела и наоборот. Однако с необычной группой пациентов, у которых развивается анозогнозия, начинает твориться нечто странное. Хотя явно парализованы и не могут двигать целой половиной тела, они яростно отрицают, что с ними что-то не так.

В. С. Рамачандран привел разговор врача с одной из таких пациенток, прикованных к постели: у нее была полностью парализована левая сторона тела.

Затем Рамачандран приводит другой диалог с той же пациенткой.

Пациентка начала делать «полухлопки» здоровой правой рукой. Она подносила ее к средней линии тела, словно касаясь воображаемой левой руки, а ее настоящая, парализованная левая рука неподвижно лежала на кушетке.

У людей с анозогнозией проблема, ровно противоположная синдрому чужой руки. В первом случае пациенты всерьез рассматривают гипотезу, что они не контролируют действия, которыми мозг на самом деле способен управлять, а вот пациенты с анозогнозией не менее искренне уверены, что могут контролировать части тела, хотя на самом деле это не так.

Расстройства понимания действий возникают не только при серьезных повреждениях мозга. Ложные представления могут развиться и при психических заболеваниях. Один из самых поразительных примеров — бредовые заблуждения, например, при шизофрении. Во время приступов психоза у людей появляется бред величия: они верят, что могут воздействовать на те аспекты внешнего мира, на которые объективно повлиять не способны никак.

Одна пациентка, британка под псевдонимом Софи, рассказывала психологам, как бред величия заставлял ее верить, будто она может ходить по воде или летать: «Порой я необдуманно пыталась [ходить по воде]. Может быть, где-то она будет неглубокой… но могли попасться и глубокие места, и… такие, из которых будет трудно выбраться… Если бы все было хоть чуть-чуть иначе, все могло закончиться совсем плохо»[48].

Когда Софи рассказала, как прыгала с разных предметов, ожидая, что полетит, психолог, беседовавший с ней, попросил описать самый высокий предмет, с которого она прыгала. Софи глубоко вздохнула, помолчала и ответила: «Не могу точно вспомнить. И не хочу, если вы понимаете, о чем я».

Опыт, переживаемый Софи или людьми с травмами мозга, кажется пугающим именно потому, что слишком сильно отличается от знакомых интуитивных представлений о действиях и самоосознании. Обычно нам кажется, будто представления нашего мозга о том, что мы можем и чего не можем, более или менее точны, но выше мы увидели явные случаи, когда картина мира сильно искажается и мозг выдает весьма странные представления о том, чего люди могут добиться своими действиями, а чего нет.

Очень заманчиво думать, будто подобные необычные случаи — что-то вроде каталога кунсткамеры. Это иллюстрации того, как осознание собственных действий может нарушиться в принципе, но если вам повезет и вы не получите травмы мозга и не переживете приступов психоза, то, как вы наверняка подумаете, гипотезы, которые мозг выдвигает о вас и ваших действиях, будут довольно точными. Но это, возможно, не так, поскольку некоторые искажения чувства контроля влияют на всех нас.

Психологов особенно интригуют так называемые иллюзии контроля. Это чувство, будто мы можем влиять на события, на которые, объективно говоря, никак воздействовать не можем. Например, в 1960-х американский антрополог Джеймс Хенслин наблюдал за поведением нью-йоркских таксистов, которые проигрывали заработанные за день деньги в кости прямо на тротуаре. Исследователь заметил, что, когда таксистам нужно было выбросить большое число, чтобы выиграть, они швыряли кубики на тротуар с силой, а когда требовалось небольшое число, кубики они кидали мягким движением, хотя это никак не влияет на то, что выпадет[49].

Но иллюзорные чувства влияния и контроля распространены далеко за пределами суеверий азартных игроков. Хороший пример — явление «плацебо-кнопок»[50]. Люди, живущие в городах по всему миру, ежедневно взаимодействуют со множеством кнопок, рычажков, поворотных дисков и клавиш, например, чтобы переключить светофор на пешеходном переходе, вызвать лифт или изменить температуру в офисе. Но зачастую они вообще ничего не делают: в больших городах многие кнопки, переключающие светофоры, заменили автоматизированными таймерами, а «плацебо-термостаты» в офисе не меняют централизованно запрограммированную температуру. Но если нам холодно или мы хотим, чтобы светофор поскорее переключился, миллионы из нас все равно нажимают плацебо-кнопки и получают ощущение, будто меняют мир вокруг, хотя на самом деле не происходит ничего.

Такие же иллюзии наблюдаются и в контролируемых психологических экспериментах. Одна из особо влиятельных парадигм была разработана Лорен Эллой и Лин Абрамсон из Пенсильванского университета. Ученые давали участникам простейший аппарат — кнопку, подключенную к лампочке. Задача была элементарно проста: нажимать кнопку так часто, как хочется, и оценить, насколько это влияет на мигание лампочки. Результат, полученный авторами, поразителен: здоровые участники (те, которые не сообщили о психическом заболевании) всегда переоценивали уровень контроля — они считали, что могут управлять миганием лампочки, хотя кнопка к ней даже не была подсоединена[51].

Подобные наблюдения заставляют некоторых психологов считать, будто матушка-природа жестко запрограммировала нас на манию величия. Согласно их теориям, люди на самом деле не прислушиваются к тому, что мир говорит им о причинно-следственных связях, а уверены, что их действия всегда могут что-то изменить. Эту идею подтверждают, в частности, исследования эволюционной симуляции, в которых выдвигаются предположения, что могло происходить в далеком прошлом и каким существам отдавал бы предпочтение естественный отбор. Подобные работы выявляют «селекционное преимущество» у существ с грандиозной верой в свои способности по сравнению с теми, которые более реалистично смотрят на возможности контролировать разные события[52]. В этой картине мира мы все — потомки тех отважных приматов, которые настраивали себя: победи в той драке, убеги от того хищника, соблазни ту самку (или того самца), — и в конце концов выжили, дали потомство и передали эту склонность нам.

Эту теорию дополняет другая: подобные нереалистичные убеждения запрограммированы в нашей голове для того, чтобы мы не сошли с ума. Хотя в окружающем мире полно того, чем мы не можем управлять, чувство контроля над ситуацией — хотя бы иллюзорное — лежит в основе здоровой мотивации и самооценки[53]. По крайней мере, нам так объясняют. И эта идея тоже подкрепляется наблюдениями: известно, что иллюзии контроля ослаблены или вовсе отсутствуют у людей с депрессией; Эллой и Абрамсон пишут, что эти люди «печальнее, но мудрее». Депрессия словно сбрасывает с наших глаз шоры, и мы впервые ясно видим, насколько на самом деле бессильны. Для таких людей пребывать в депрессии — значит быть реалистами, а быть здоровыми — погрязнуть в заблуждении.

Эти идеи часто обсуждаются психологами и нейробиологами. Мысль о том, что мы предрасположены к позитивным заблуждениям о себе и своих способностях влиять на мир, соблазнительна. Но, пусть на первый взгляд она таковой и выглядит, я считаю, что она не совсем верна. Более того, по моему мнению, иллюзии контроля, которые наблюдаются в лаборатории и в реальной жизни, — неизбежные последствия процесса, который мозг использует, чтобы строить гипотезы о том, что поддается контролю, а что нет.

Важный источник данных, которые мозг использует для формирования гипотез, связанных с контролем, — замеченные нами корреляции между собой и окружающим миром. Как я уже говорил, каждое ваше действие подобно мини-эксперименту, за результатом которого следит мозг. Вы нажимаете на выключатель и смотрите, загорится ли свет. Рассказываете анекдот и наблюдаете, улыбнется ли кто-нибудь. Отслеживая корреляции между действиями и результатами, ваш мозг собирает данные: какие события поддаются вашему контролю и что вы можете сделать, чтобы их формировать.

Но тут есть одна проблема: как гласит старая мудрость, корреляция — еще не причинно-следственная связь. В сложных системах, где на любой исход влияют сразу несколько причин, вы вполне можете столкнуться с совершенно случайными совпадениями между тем, что происходит в мире, и вашими действиями, даже если вы на самом деле ничего не контролируете.

Представьте, что вы мэр Лондона и хотите бороться с жестокими преступлениями. Вы что-то меняете в работе городской полиции, а потом следите, снижается количество убийств или повышается. Или даже представьте, что вы премьер-министр Великобритании и хотите оживить экономику. Вы меняете что-то в системе налогообложения — поднимаете одни сборы, снижаете другие — и следите, повышается ВВП страны или понижается. Или вы новый глава крупной компании, которого наняли, чтобы изменить структуру рабочей силы или выйти на новые рынки, и вы тщательно следите за курсом акций.

Во всех этих случаях кажется, что вполне рационально интерпретировать любые изменения результатов как следствие действий, предпринятых мэром, премьер-министром или директором. Если преступность снизилась, мэр может быть избран на новый срок, а если экономика упала, то премьер-министра могут и не переизбрать. CEO, при котором курс акций пошел вниз, скорее всего, довольно быстро станет безработным.

Ряд исследований, однако, показывает, что возлагать подобную ответственность на руководителей несправедливо. Некоторые политологи, внимательно изучив данные, приходят к выводу, что влияние отдельных лидеров на важные для них результаты порой ничтожно[54]. Мэры не могут на самом деле воздействовать на уровень преступности, политики — обуздать экономику, CEO не оказывают заметного влияния на финансовые успехи компании. Анализ показывает, что если всех лидеров просто перетасовать, ничего не изменится.

(Кстати, бессильны на самом деле не все. Например, аналогичные по методам исследования показывают, что деятельность спортивных тренеров очень серьезно влияет на успехи их команд в сезоне. И если вы хотите вложить свою энергию в область, где действительно можете что-то изменить, вам стоит идти не в политику или бизнес, а, например, в бейсбол.)

Но даже если политологи правы, а политики и главы компаний действительно не имеют возможности контролировать преступность, экономический рост или курс акций, они все равно порой вполне логично считают, что их действия что-то меняют. Не нужна болезненная мания величия, чтобы думать, будто изменение правил работы полиции может повлиять на количество убийств, а изменения в налогообложении — на ВВП страны. В данных случаях среда, которую вы пытаетесь контролировать, — сложнейшее слияние ряда факторов, многие из которых скрыты. Изменения системы налогообложения способны изменить ВВП Великобритании, но экономический рост, вполне возможно, скорее связан с перепадами мировых цен на нефть, воздействием конфликтов в далеких странах на мировые торговые пути, падением урожая в другом полушарии, которое вызвано изменениями климата. Если вы политик и пытаетесь контролировать экономику, эти и многие другие факторы будут прятаться в тени и влиять на показатели роста, но вы, скорее всего, сможете видеть только действия, которые предпринимаете вы сами, и результаты, которые, как вам кажется, вызваны ими. Если что-то меняется — к лучшему или к худшему, — вы, естественно, решите, будто именно вы что-то изменили. Вы не можете видеть скрытых причин, поскольку они скрыты.

Примерно то же самое, пусть и с поправкой на масштабы, происходит, когда вы пытаетесь ориентироваться в окружающем мире. Вы и ваш мозг тоже впутаны в хитросплетения бесчисленных причин и следствий. Есть то, на что вы в самом деле можете повлиять своими действиями, но есть и много факторов, которые вы просто не можете видеть. И с этой ограниченной обзорной точки ученый, запертый в вашем черепе, вынужден строить гипотезы о том, что вы способны контролировать, а что нет. Если другие причины остаются скрытыми, то, вполне возможно, мозг выдвинет гипотезу, которая на самом деле будет для него самой разумной: что ваши действия контролируют мир вокруг, даже если те корреляции, которые вы вроде бы видите, — просто случайные совпадения.

Вместе с моими коллегами Карлом Бансом и Клэр Пресс я задался вопросом: может ли подобная чувствительность к случайным корреляциям объяснить, откуда берутся иллюзии контроля? Мы провели в лаборатории несколько экспериментов, проверяя, не могут ли эти иллюзии контроля на самом деле быть отражением рациональных гипотез, выдвинутых мозгом, который столкнулся с причудами и превратностями случайных событий[55].

Нет, мы не просили добровольцев стать директорами компаний из списка Fortune 500 или снизить преступность в крупном городе. Мы сосредоточились на чем-то намного меньшем — белой точке, перемещающейся по компьютерному экрану. Мы попросили участников двигать пальцами по сенсорной панели и наблюдать за передвижениями точки. Иногда мы позволяли ей двигаться так, как приказывали руки участников, порой заставляли ее перемещаться по заранее запрограммированной траектории. Участники должны были всего лишь сказать нам, когда, по их мнению, они могут контролировать точку, а когда нет.

В такой обстановке людям обычно удавалось отличать контроль от его отсутствия, но иллюзии наблюдались постоянно. Люди часто считали, что своими действиями контролируют траекторию точки, хотя на самом деле не имели на нее никакого влияния.

Впрочем, нас куда больше заинтриговало то, что эти иллюзии контроля были не случайными. Оказалось, люди начинали ошибочно считать, будто контролируют точку, когда замечали совершенно случайную корреляцию между своими действиями и ее поведением.

Проведя симуляцию того, что может происходить в мозге людей, когда они принимают эти решения, мы обнаружили, что чувствительности к случайным совпадениям оказалось вполне достаточно, чтобы объяснить, откуда берутся такие иллюзии. Проще говоря, у людей не обязательно возникает иллюзия контроля потому, что в них запрограммирована инстинктивная мания величия и они склонны в целом преувеличивать уровень своего контроля над окружающим миром, — нет, они могут быть вполне рациональны. Они чувствуют, что контролируют неконтролируемое, поскольку все выглядит, словно так оно и есть. Выдвинутая мозгом гипотеза объективно неверна — он на самом деле не управляет движением точки, — но эта гипотеза идеально соответствует входящим данным, поэтому ученый, запертый в вашем черепе, с радостью ее поддерживает.

Ученые не могут просто заглянуть «под капот» реальности. Они способны только проводить эксперименты, измерять и выдвигать гипотезы, которые как-то объясняют собранные данные. Так же работает и ваш мозг: он не может заглянуть «под капот» реальности и увидеть все нити причинно-следственных связей, скрытые из виду. Только предложить объяснение, соответствующее всем наблюдаемым фактам. Но, как и в научной работе, он может дать объяснение, которое соответствует абсолютно всем наблюдаемым в данный момент фактам и при этом окажется неправ.

Поняв, что видим причинно-следственные связи не полностью, а сквозь призму конкретной гипотезы, мы сможем заметить, как наши чувства причинности и контроля могут быть ужасным, постыднейшим образом искажены.

В начале 1990-х Дженис Бойнтон работала речевым и языковым терапевтом у детей с особыми потребностями[56]. Одной из ее пациенток была 16-летняя Бетси Уитон. У девушки имелись серьезные задержки в развитии, из-за которых она осталась по сути бессловесной и не могла общаться с окружающими.

Один из коллег предложил Бойнтон попробовать новую революционную методику — облегченную коммуникацию с неговорящими людьми[57]. Идея состояла в следующем: неговорящие люди, возможно, обладают «скрытой грамотностью», которая только и ждет выхода на свободу. И с правильной поддержкой их безмолвные голоса можно высвободить.

На сеансе облегченной коммуникации к «ученику» приставляют «фасилитатора», направляющего взаимодействие с клавиатурой или другим оборудованием, которое помогает преодолеть затруднения с устной речью и мелкой моторикой. При поддержке фасилитатора ученик способен использовать аппаратуру, чтобы выразить мысли и чувства, которые иначе остались бы неуслышанными.

Иногда результаты выглядели как чудо. На мастер-классах Бойнтон видела потрясающие тексты, написанные учениками на сеансах облегченной коммуникации. Один мальчик, который до терапии не говорил, начал писать сложные стихи. В его случае — и во многих других — все выглядело так, словно терапия выпустила на свободу пытливые умы, запертые за бесполезными ртами.

Бойнтон решила, что стоит попробовать. Она прошла курсы фасилитаторов в Университете Мэна и вернулась на работу с большим желанием узнать, поможет ли пациентке эта методика свободно выразить мысли.

Сеансы начались с того, что Бойнтон задавала Бетси вопросы, а потом поддерживала ее руку, когда девушка показывала на символы на клавиатуре, чтобы написать ответ. Сначала все выглядело многообещающе. Бетси начала знаками показывать «да» и «нет», а потом научилась даже писать по несколько коротких связных предложений.

Со временем общение стало еще более гладким. Бетси показывала на клавиатуру, чтобы выразить свое мнение, рассказывать истории и даже демонстрировать зарождающееся чувство юмора. Результаты оказались невероятными. Казалось, что с помощью облегченной коммуникации Бетси наконец научилась делиться мыслями с Бойнтон и окружающими.

Но затем, по мере продвижения терапии, на свет божий вдруг вылезло нечто ужасное. На одном сеансе — уже в начале Бетси была необычно взволнована — на странице начали появляться сообщения, из-за которых Бойнтон всерьез забеспокоилась, что девушке небезопасно оставаться дома. Она боялась, что та подвергается насилию.

Бойнтон посовещалась с коллегами и подняла тревогу, затем информацию передали полиции и социальным службам. Чтобы обеспечить безопасность девушки, власти обязаны были рассмотреть эти подозрения всерьез. Через несколько дней полиция допросила Бетси в том же кабинете для терапии, где обычно проходили занятия. Полицейский задал ей ряд открытых вопросов, чтобы составить примерное представление, что происходит дома. Конечно, фасилитатором на допросе была Бойнтон.

Казалось, что подтвердились худшие опасения. В ходе допроса Бетси начала во всех подробностях описывать сексуальное насилие, которому ее подвергал отец. Власти тут же начали действовать. Бетси и ее брата отобрали у родителей и поместили в приемные семьи. Против отца и матери выдвинули обвинения.

Случай этот не уникален. Были и несколько других шокирующих уголовных дел, когда уязвимые молодые люди, впервые в жизни обретшие голос благодаря облегченной коммуникации, дали показания о насилии, которому подвергались за закрытыми дверьми. На основании этих показаний детей забирали из семей, а обвиняемым давали тюремные сроки.

Но тут есть одна серьезная проблема. Показания, полученные в рамках облегченной коммуникации, сами по себе иллюзорны. Слова в этих графических заявлениях пишут не дети. Обвинения на самом деле бессознательно выдвигает благонамеренный фасилитатор, управляющий детской рукой. В случаях вроде тех, что произошел с Бетси, никакого насилия на самом деле не было. Все, что рассказала девушка, в том числе и ложные обвинения в сексуальном насилии, оказалось фикцией, которую, сам того не желая, выдумал фасилитатор.

Во время сеансов фасилитаторы вроде Бойнтон искренне считали, что сообщения набирает ученик. Но тщательные проверки убедительно показали, что управляет рукой — и пишет сообщения — сам специалист.

Например, в одном эксперименте психологи показывают картинку ученику и фасилитатору, а потом просят ученика набрать на клавиатуре, что он увидел. Однако с помощью хитрого трюка ученые могут показывать ученику и фасилитатору разные изображения: например, один увидит банан, а другой — ботинок. Так ученые определяют, соответствует ли письменное сообщение тому, что наблюдал ученик, или тому, что видел фасилитатор.

После «озвучивания» обвинений против родителей Бетси такому тестированию подверглась и Бойнтон. Никаких других улик против Уитонов не было, и следователи пригласили психологов, чтобы проверить, действительно ли показаниям, взятым с помощью фасилитатора, можно доверять. И тест с картинками во всех случаях показал, что ответ, написанный на странице, совпал с изображением, которое видела Бойнтон, а не Бетси. Это было возможно только в случае, если первоисточником всех сообщений был разум специалиста, а не девушки.

Тесты убедили Бойнтон в том, что, хотя этого и не чувствовала, именно она на самом деле управляла рукой Бетси. Она поняла, что невероятный прогресс девушки и ее невероятные обвинения именно что невероятны.

Обвинения против Уитонов были сняты, детей вернули домой. Но, хотя родителей полностью оправдали, по их родному городку все равно бродили ужасные слухи. Осадочек, как говорится, остался.

Сейчас облегченная коммуникация полностью дискредитирована научным истеблишментом. В свете историй вроде «дела Бетси» Американская психологическая ассоциация выпустила специальную резолюцию, в которой объявила: все имеющиеся научные данные приводят к выводу, что мысли и чувства, «раскрытые» фасилитаторами, — выдумки, неосознанно или бессознательно создаваемые самими специалистами. Любые показания, взятые с помощью этой методики, должны по умолчанию считаться ненадежными, пока не будет доказано обратное.

Но, хотя ученые и опровергли методику, случаи вроде «дела Бетси» все равно вызывают пугающий вопрос: как умные, добросовестные профессионалы вроде Дженис Бойнтон могли пасть жертвой этого ложного опыта? Как наш ум может обманывать нас настолько, что мы пишем сообщение чужой рукой, но при этом уверены в том, что именно чужая рука двигает нашу? Или, как выразилась сама Бойнтон: «Как это могло произойти? Как мои действия причинили такую боль и разрушения?.. Как я могла не понимать, что это я двигаю рукой ребенка?»

Если предположить, что ваш мозг — запертый внутри черепа ученый, выдумывающий теории о причинно-следственных связях, то на вопрос «Как?» вполне можно ответить. Главная проблема мозга состоит в том, что он впутан в сложнейшую паутину причин и следствий, но факторы, которые вы не можете контролировать, чаще всего недоступны для прямого наблюдения. Это значит, что ваша интерпретация ваших же действий может радикально измениться в зависимости от того, во что вы верите изначально.

Новые доказательства этой идеи удалось найти в лаборатории, где мы с коллегами обнаружили, что можем манипулировать чувством контроля людей, меняя их априорные представления о причинах и следствиях[58].

Сами эксперименты довольно просты. Участники выполняют ту же задачу, что была описана выше: оценивают влияние своих действий на передвижение точки, которое они могут контролировать, а могут и не контролировать. Исходя из этих оценок мы делаем вывод, склонны ли участники к чувству пассивности или величия, а также можем узнать, насколько точно они отличают настоящее влияние от его отсутствия.

Но мы внесли в новые эксперименты одно ключевое изменение: мы манипулировали ожиданиями участников. Каждому из них на разных стадиях эксперимента говорили либо о том, что двигающейся точкой, скорее всего, управляют они сами, либо что ею, скорее всего, управляет компьютер (и эти ожидания в ходе эксперимента — так уж вышло — тоже сбывались).

Это позволило нам узнать, что происходит с чувством контроля участников, когда они рассматривают разные гипотезы: они активные участники событий, контролирующие ситуацию, или события управляются внешней силой.

Наше ключевое открытие состояло в том, что, внедряя в умы участников эксперимента различные гипотезы, мы меняли их чувствительность к признакам причинно-следственной связи. Когда люди ожидают, что будут контролировать ситуацию, они становятся чувствительнее к корреляциям между действием и результатом — им лучше удается определять реально существующую связь между своим поведением и окружающим миром. Но эта повышенная чувствительность приводит к тому, что даже сравнительно слабые корреляции способны вызвать ощущение влиятельности, а это приводит к преувеличенным иллюзиям контроля. Если вы уже верите, что ваши действия стали причиной изменений, происходящих вокруг вас, то именно это вы и почувствуете.

Обратная сторона этого эффекта в том, что, если вы верите, будто ваши действия не становятся причиной событий, происходящих вокруг вас, это снижает чувствительность к тем же сигналам. Когда мы изначально верим, что среда вокруг нас формируется внешними силами, которые мы не контролируем, мы становимся менее чувствительными к связи между окружающей средой и нашими действиями. Точно такие же корреляции между нашими действиями и изменениями в мире уже не вызывают чувства, будто именно мы — причина происходящего. Соответственно, ожидание бессилия тоже вызывает иллюзию — пассивности, из-за которой мы не ощущаем контроля над результатами, которых на самом деле добились своими действиями.

Если эту идею перенести из лаборатории в реальный мир, постепенно начнет формироваться картина того, как иллюзии пассивности могли сформировать странный и необычный опыт, описываемый Дженис Бойнтон и другими фасилитаторами. У Бойнтон, скорее всего, было целое созвездие априорных мнений и ожиданий, намного более богатых и глубоких, чем те примитивные, что мы внушаем добровольцам в лаборатории. Достойные доверия, надежные люди — психологи, преподаватели университетов! — говорили ей, что облеченная коммуникация — эффективный, действенный метод. Думать, что это правда, было вполне разумно. Более того, фасилитаторы, скорее всего, оказались особенно чувствительны к внутреннему миру детей и подростков, с которыми работали; они ожидали, что в умах их подопечных прячутся глубокие мысли и чувства, которые те отчаянно стремятся выразить, если им дадут возможность.

Фасилитаторов вроде Бойнтон не стоит считать излишне наивными или впечатлительными. Ожидания, что терапия сработает, для них были вполне рациональны — а значит, не менее рационально было и ожидать, что, если ребенка вроде Бетси Уитон правильно обучить и подтолкнуть в нужном направлении, он обязательно обретет свой молчавший до этого голос. Если конкретно, то эти убеждения породили ожидания, что во время сеансов терапии руки Бетси начнут двигаться сами и, соответственно, действия Бойнтон никак не повлияют на слова, появляющиеся на странице. Она ожидала от себя пассивности.

Если эксперименты, которые проводим мы с коллегами, дают верные результаты, то ожидание пассивности будет влиять на эксперименты, которые проводит мозг. Искренняя вера в то, что неговорящий ученик контролирует ситуацию, отключает у людей чувствительность, не позволяя им заметить, что именно они двигают его рукой. Фасилитатор порой искренне считает, что движениями руководит ученик, но такая иллюзия пассивности мало чем отличается от чувства, которое мы испытываем, когда двигаем пальцами по доске уиджа[59]. Вы чувствуете, словно вас ведет внешняя сила, но на самом деле двигаетесь самостоятельно.

Подобные мысли порождают важный вопрос. Если ваше чувство контроля (или отсутствия такового) над окружающим миром во многом определяется гипотезами, которые вы формируете о самих себе и вашей способности быть «причинно-следственным агентом», откуда эти гипотезы берутся? В наших искусственных экспериментах мы открыто говорим участникам, какие у них должны быть ожидания (будут они контролировать ситуацию или нет), но неужели так все работает и в реальной жизни?

Я обсудил эту тему со своим соавтором Крисом Фритом. Крис — один из самых уважаемых нейробиологов современности, особенно знаменит своими работами, посвященными психологическим и нейронным механизмам, которые лежат в основе действий и осознанности, и тому, как эти процессы «ломаются» при болезнях вроде шизофрении. Хотя Крис ушел с профессорской должности в Университетском колледже Лондона еще до того, как я с ним познакомился, он по-прежнему работает в своем кабинете в лондонском Сенат-Хаусе, — который, к счастью, находится буквально за углом от моего.

Идея свободы воли была вечной проблемой для ученых, которые пытались объяснить работу разума и мозга в механистических терминах. Если люди живут во «Вселенной — часовом механизме», которая контролируется законами физики и в которой у всего происходящего есть некая физическая причина, как можно говорить, что хоть кто-то контролирует свои действия? Если мой палец нажимает на курок, я могу сказать, что «я» выстрелил из пистолета. Но я с таким же успехом могу заявить, что движение моего пальца вызвано электрохимической активностью в мозге, которая, в свою очередь, вызвана физико-химическими реакциями в моей голове, случившимися миллисекунды, минуты, часы, дни, годы назад.

А все физические события в моем мозге — это, в свою очередь, следствия физических процессов, происходивших задолго до моего рождения. У меня бы вообще не было мозга, если бы один сперматозоид когда-то в нужный момент не попал в яйцеклетку. В теории мы можем проследить абсолютно всю цепочку физических событий, которая заканчивается определенным действием, вплоть до Большого взрыва. Если вся материя во Вселенной следует детерминистским законам, физический акт нажатия моего пальца на курок был предопределен в момент зарождения времени. В каком же смысле можно говорить, что выстрел был моим выбором?

Философы и ученые до сих пор бьются над этим вопросом (спойлер: четкого ответа так никто и не дал). Но сочинения Криса предлагают очень интересную точку зрения на проблему. По его мнению, идея свободы воли — необходимый ингредиент нормального функционирования человеческих обществ безотносительно того, существует ли настоящая свобода воли в метафизическом смысле[60]. Общество раздает похвалы за добродетельные действия и наказания за порочные, даже если, строго говоря, свобода воли — это иллюзия и ни святой, ни грешник на самом деле свое поведение по-настоящему не контролируют. Однажды, может быть, родится умный философ, которому удастся раз и навсегда доказать, что свободы воли не существует, но даже если он это сделает, с этой иллюзией человеческое общество ни за что расстаться не захочет.

В самом широком смысле я считал, будто новаторская идея Криса состоит в том, что люди приобретают веру в свои «причинно-следственные» силы, усваивая то, что говорит им общество. Но Крис скромно ответил, что эта идея намного старше. Ее зарождение можно отследить по меньшей мере до трудов древнегреческого философа Эпикура. Он утверждал, что мы наследуем чувство ответственности из культуры, в которой обитаем[61]. Дети посредством наград и наказаний от старших учатся понимать, что другие ждут от них умения контролировать свои действия. Этим ожиданием «контроля по умолчанию» пропитаны и все истории, что мы рассказываем друг другу о том, кто и за что несет ответственность. Например, отговорка «Я же не нарочно!» может сработать, только если ваш собеседник считает, что большая часть ваших действий все же находится под вашим сознательным контролем (вы выполняете их «нарочно»).

Но теории действий и результатов, причин и следствий, которые мы усваиваем от общества, могут иметь куда больше нюансов, чем простые императивы «будьте ответственны». Бывают и моменты, когда общественные и культурные силы заставляют нас чувствовать, что мы в меньшей степени контролируем свои действия — например, когда выполняем чужие приказы.

Отчасти послушание — штука простая. Когда вы «решаете» заплатить налоги или пристегнуться, сев в машину, вы преклоняетесь перед диктатом государства, а не принимаете решение сами. Похожая, но чуть менее очевидная ситуация возникает, когда вы остаетесь допоздна в офисе по приказу руководителя или соглашаетесь встретиться с властным родственником в неудобное время и в неудобном месте — тогда вы тоже не свободны в своем выборе. Вы просто следуете приказам людей, которые имеют над вами какую-то власть.

Впрочем, психологи, изучающие послушание, обычно интересуются куда более мрачными вещами. Например, немалая часть серьезных размышлений о психологии послушания и власти была вдохновлена ужасами Холокоста.

В 1961 году весь мир следил за судом над Адольфом Эйхманом[62]. Тот был нацистом, одним из главных архитекторов Холокоста. После падения Третьего рейха он бежал в Аргентину, но был пойман и увезен в Иерусалим, где предстал перед судом за преступления против еврейского народа.

На суде Эйхман выдвинул печально знаменитый аргумент в свою защиту — что он лишь следовал приказам. Он пытался изобразить «ординарца», бессловесный инструмент режима. Его объяснения мотивов и оправдания своих действий не сочились ненавистью или жестокостью: он был просто человеком, который подчинялся указаниям своих начальников и законам своей страны. Философ Ханна Арендт, освещавшая процесс для газеты The New Yorker, назвала это «банальностью зла». Пожалуй, не стоит удивляться, что линия защиты, избранная Эйхманом, судей не убедила. Его признали виновным и повесили.

Однако выдвинутая Арендт идея, что насилие может быть «банальным», продолжила жить своей жизнью. Примерно в одно время с судом над Эйхманом банальная природа человеческой жестокости была в очередной раз подчеркнута американскими психологами, в том числе скандально известными экспериментами Стэнли Милгрэма. В его исследованиях совершенно обычным людям, случайно выбранным на улицах Коннектикута, предлагали бить током незнакомцев[63]. К изумлению самих ученых — и тех, кто затем читал отчеты Милгрэма об экспериментах, — среднестатистические американцы оказались на удивление послушными. Все участники, получив соответствующий приказ, дошли как минимум до напряжения 300 вольт, а более половины дали разряд в 450 вольт (который на круговой шкале машины был подписан как «Опасно: жестокий удар током»)[64].

Работы Милгрэма, проведенные в 1960-х, до сих пор остаются влиятельными, поскольку на первый взгляд кажется, что они показывают нам нечто страшное: как легко заставить обычных во всех смыслах людей причинить боль другим. При этом подобные эксперименты не объясняют, как такие действия становятся возможными и как принуждение влияет на чувства ответственности и контроля.

Идея, к которой я периодически возвращаюсь в этой главе, такова: отслеживание причин и последствий ваших действий — не такой уж простой процесс. Мы переживаем наши действия и оцениваем свою самостоятельность сквозь призму лучшей доступной нам гипотезы. Теории, которая говорит нам, что мы в состоянии контролировать, а чем управляют внешние силы. Если эта идея верна, мы можем лишиться чувства ответственности за действия, которые нам приказывают совершить, — именно поскольку считаем, что мы сами уже не их причина.

Эксперименты Милгрэма проводились в смутную эпоху, еще до того, как психологические исследования стали проходить предварительную тщательную проверку комитетов по этике. Но в последнее время ученые, вдохновленные примером Милгрэма, объединили его методы с инструментами современной нейробиологии, чтобы разобраться, что происходит в нашем мозге, когда мы считаем, будто всего лишь следуем приказам.

Одни из самых интригующих работ по данному вопросу принадлежат когнитивному нейробиологу Эмили Каспар. В одной из версий ее эксперимента два не знакомых друг с другом добровольца (настоящих) заходят в психологическую лабораторию, и им случайно назначают роли «агента» и «жертвы» (чтобы все было честно, в середине эксперимента участники меняются ролями)[65]. Им говорят, что они будут участвовать в игре, минимальный приз в которой составляет 15 фунтов стерлингов. Деньги лежат в банке. Но агент может увеличить свой выигрыш, ударив током жертву. Это неприятно, но, в отличие от исследований Милгрэма, участники эксперимента Каспар не считают, что калечат или убивают человека, сидящего перед ними. Однако каждый раз, когда «агент» нажимает кнопку, звучит предупреждающий звуковой сигнал, «жертва» получает удар током, а к призу добавляется небольшая сумма.

Что еще важнее, в эксперименте Каспар тесно переплетены свобода и принуждение. Порой «агент» волен поступать как ему захочется: только он решает, бить током жертву или нет. А в других версиях «агент» не имеет возможности принимать решения — ему говорят, что он должен исполнять любые указания экспериментатора. Если ему приказали нажать кнопку «Ударить током», он должен это сделать независимо от того, хочет он того или нет.

В этом эксперименте — как и в реальной жизни — принудительные инструкции не меняют причинно-следственных связей между действием и результатом. Независимо от того, нажимает «агент» кнопку по приказу или по собственной воле, именно движение его пальца причиняет боль другому человеку. Но в этих тщательно контролируемых условиях становится возможно точнее измерить, как принудительные приказы изменяют наше субъективное ощущение контроля.

Одна из возможных точек зрения — интригующая иллюзия восприятия, известная как «привязывание произвольности». Когда мы совершаем произвольное действие и оно дает результат, наше восприятие времени искажается. Начало действия и его результат сближаются во времени. Например, если вы нажмете клавишу церковного органа, нота прозвучит после небольшой задержки (воздуху требуется время, чтобы пройти по трубам органа). Хотя задержка объективно существует, у людей все равно создается субъективное впечатление, будто нажатие клавиши и звучание ноты находятся ближе друг к другу во времени, чем на самом деле. И, что важно, субъективного сближения во времени обычно не происходит, если точно такие же события происходят под воздействием внешних сил, а мы лишь пассивно наблюдаем. Если другой человек или машина вызовут непроизвольное нажатие вашим пальцем на клавишу, иллюзия исчезает.

Каспар обнаружила, что принудительные инструкции нарушают иллюзию привязывания произвольности. Хотя болезненный удар током все равно вызывала рука участника, а не некая внешняя сила, «агенты» чувствовали меньший эффект, если действовали и получали результат по приказу. Один из возможных способов истолковать это открытие таков: когда вам говорят, что делать, это разрушает субъективное ощущение, что именно ваши действия стали причиной произошедшего. Возможно, именно этим объясняется постепенное исчезновение чувства ответственности.

Тот же эксперимент может показать, что происходит внутри нашего мозга, когда нас заставляют что-то делать. Для этого на «агента» надевают шапочку с электродами, которые измеряют электрическую активность мозга, когда тот совершает действие и видит его последствия.

Здесь исследователей особенно интересуют мозговые волны N1 — компонент нейронной активности, генерируемый, когда «агент» слышит предупреждающий сигнал, которым сопровождается удар током, получаемый его партнером. Эти волны исходят от сенсорных участков мозга, и с их помощью можно косвенно измерить, с какой чувствительностью мы обрабатываем события во внешнем мире. Усиление или ослабление этих волн во время действия можно, соответственно, считать мерой внимательности, с которой мы наблюдаем за результатами наших действий.

Каспар и ее коллеги обнаружили, что принуждение перенастраивает эту часть процесса обработки сенсорно-моторной информации в мозге. Когда «агент» сам решал нанести удар током, волны усиливались, словно он тщательно следил за последствиями своих действий. Но если ему приказывали совершить то же действие, нейронные волны, вызванные результатом, не усиливались, как обычно. Мозг вместо этого выдавал нейронную сигнатуру, которая обычно наблюдается, когда люди видят событие, которое на самом деле не было результатом их действий, а вызвано некой внешней силой. Одна из возможных интерпретаций такова: когда мы «следуем приказам», мозг воспринимает события так, будто они вызваны какой-то другой причиной.

Результаты, полученные Каспар и ее коллегами, убедительны и дают нам определенное представление о том, что происходит в нашем мозге, когда мы подчиняемся. Сами по себе эти результаты не говорят нам, почему наше ощущение контроля меняется, но если их объединить с идеями, которые мы уже обсуждали выше, можно составить более-менее складную картину.

Ранее мы видели, как гипотезы о том, что мы можем контролировать, а что нет, сильно влияют на то, как мозг конструирует ощущение свободы воли. Мы с большей вероятностью почувствуем, что контролируем происходящее, если заранее верим, будто становимся причиной изменений вокруг. И наоборот: если мы перестаем верить, что наши действия могут что-то изменить, ожидания создают ложное чувство пассивности и мы не понимаем, что контролируем свои же действия.

На данные, полученные Каспар, можно взглянуть и через эту линзу. Представления о том, за что мы несем ответственность, противопоставленные тому, что нам приказывают (или принуждают) делать, могут формировать ожидания, что мы либо будем, либо не будем контролировать ситуацию. Сама Каспар и ее коллеги не совершили этого логического скачка. Но если считать, что чувство свободы воли или пассивности зависит от наших априорных верований и воззрений, то вполне возможно, что принуждение подавляет чувство контроля, поскольку манипулирует теориями, которые рассматривает наш мозг. Мы ожидаем, что после того, как подчинимся приказу, перестанем по-настоящему контролировать последствия своих действий. А после этого мозг составит новую модель, в рамках которой мы увидим, как эти ожидания сбываются.

Если это правда, мы не можем ожидать, что принуждение или приказ руководителя всегда будут подавлять чувство контроля или ответственности. Это чувство зависит от теорий и ожиданий, которыми оперирует мозг конкретного человека, и от того, кем он себя считает: активно действующим лицом или инструментом.

Что интересно, Каспар и ее коллеги нашли хитроумный способ это проверить: они рассмотрели, как принуждение влияет на чувство контроля над ситуацией у военнослужащих, которых специально обучали отдавать приказы или подчиняться им[66].

Каспар и ее команда повторили те же эксперименты, но с участием групп солдат из Королевской военной академии Бельгии. В одной из версий экспериментов, в частности, сравнивались старшие кадеты — будущие офицеры, которые уже прошли часть подготовки, — и рядовые солдаты. Этим военнослужащим с разных уровней армейской иерархии очень по-разному преподносят информацию об ответственности и контроле. Хотя и офицеры-кадеты, и рядовые солдаты пробыли на военной службе примерно одинаковое время, рядовых в основном учили подчиняться приказам вышестоящего руководства, а вот в программе подготовки офицеров подчеркивается, как важно брать ответственность за собственные действия и действия солдат, которыми они командуют.

Ученые подключили солдат к тем же шапочкам с электродами и стали наблюдать, что происходит в их головах, когда они либо по своей воле, либо по приказу причиняли боль другому участнику. Паттерны результатов, полученных от рядовых солдат, напоминали полученные от гражданских лиц в исходных экспериментах. Когда рядовой солдат самостоятельно решал ударить током партнера, у него усиливались волны N1 в мозге, но если он делал это по приказу офицера, волны ослабевали. Как и все мы, солдаты теряли чувствительность к последствиям своих действий, если считали, что на самом деле не контролируют ситуацию.

Но вот паттерн у старших кадетов, которых готовили к офицерским должностям, оказался совсем другим. У этих военных при получении приказа работа мозга не модулировалась. Независимо от того, самостоятельно они решали причинить боль другому человеку или получали приказ это сделать, активность мозга оставалась прежней. Вот один из возможных способов истолковать такие данные: будущие офицеры проявляли повышенную чувствительность к последствиям своих действий — не важно, принимали они решение самостоятельно или лишь выполняли приказы.

Ученые предполагают, что эта разница между солдатами и офицерами вызвана различиями в их подготовке и в установках, которые им внушают. В частности, кадетов-офицеров специально учат развивать и демонстрировать высокий уровень влиятельности, ответственности и самоконтроля, в отличие от солдат.

И это снова возвращает нас в мир ожиданий, к идее, будто наши внутренние модели формируют наше понимание того, что мы способны контролировать, а что нет. И для солдата, и для кадета-офицера объективные факты — действие и его результат — одинаковы. И тот и другой собственным пальцем нажимают кнопку и бьют током другого человека — либо получив приказ, либо нет. Но различные гипотезы, связанные с ответственностью и контролем, могут влиять на то, насколько внимательно мозг следит за последствиями одних и тех же действий. А из-за этого, в свою очередь, разные люди чувствуют разный уровень контроля над одним и тем же событием.

Эти данные сообщают нам кое-что важное. Разница между кадетами-офицерами и рядовыми солдатами показывает нам, что в наших умах не просто изначально запрограммированы некие установки по умолчанию, из-за которых наше чувство контроля растворяется, когда мы выполняем приказы. На самом деле на чувство контроля влияют наши уже существующие теории о самих себе и своих действиях.

Понимать, как это может сделать нас способными причинить боль другому человеку, конечно, важно. Но и полученные знания о принуждении как таковом тоже значимы. Когда нам приказывают что-то сделать в обычной жизни, мы тоже можем чувствовать отчуждение от прямых последствий своих действий. Но такое ощущение появляется не всегда. Чувства пассивности и отчуждения могут быть следствием теорий действия, результатов и причинно-следственных связей, которых придерживается мозг. Но наше нынешнее отношение к своим действиям — всего лишь одна из многих возможных парадигм.

В «Молитве о душевном покое» американского философа и теолога Рейнгольда Нибура проситель молит дать ему «спокойствие, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество, чтобы изменить то, что я могу изменить, и мудрость, чтобы отличить одно от другого». Если эта глава чему-то нас и научила, так это тому, что такую мудрость обрести крайне сложно.

Ваш мозг обнаруживает, что находится в сложном физическом мире, окруженный потоками других бесчисленных сил. В такой ситуации нелегко понять, что вы можете контролировать, а что нет. Так что, подобно ученому, который пытается разобраться в причинно-следственных связях, ваш мозг проводит эксперименты, отслеживает действия, с помощью которых вы вмешиваетесь в окружающий мир, и проверяет, какое воздействие вы можете оказать и что способны формировать и укрощать.

Но ваш мозг не смотрит на результаты этих экспериментов невооруженным глазом. Как и ученый, он интерпретирует эксперименты сквозь призму уже существующей теории. Люди рассматривают свое вмешательство в окружающий мир через фильтр существующих моделей причины и следствия. А теории, выдвигаемые мозгом, во многом определяют, есть ли у вас чувство контроля.

Как мы уже видели, теории мозга о причинно-следственных связях могут вводить нас в заблуждение. Лучшие догадки мозга порой вызывают у нас ложное чувство влияния на неконтролируемое — или не менее пагубное чувство отчуждения от наших действий, заставляющее нас чувствовать себя пассивными и бессильными, хотя на самом деле верно обратное.

Но альтернативы не существует. Вы не можете рассматривать причинность и контроль без фильтрующей линзы существующей теории. Цепи причинно-следственных связей, к которым привязаны мы все, слишком сложны, многие силы остаются незаметными. Наш единственный шанс хоть как-то разобраться в причинах и следствиях — создать ту или иную модель мира и поместить ее в себя. Мы не можем не смотреть сквозь какую-то линзу, и остается лишь надеяться, что она не слишком сильно искажает правду, которую мы пытаемся нащупать.

В этой главе мы видели немало сильнейших искажений субъективного сознания: заблуждения, иллюзии, распад чувства свободы воли, — и все они могут генерироваться ложными представлениями о действиях и результатах. Мы можем считать, что такие искажения сознания создаются особенно «корявыми» фильтрами вроде кривых зеркал в парке развлечений, которые показывают вместо нормального изображения сильно испорченное. В большинстве случаев картина наших действий и их последствий не выглядит так, но даже небольшие искажения могут иметь большое значение и дать нам нереалистичные представления о том, насколько мы можем или не можем влиять на окружающий мир.

Но, возвращаясь к молитве Нибура, — а что нам остается? Должны ли мы смиренно принять, что на самом деле бессильны пред лицом налетающих на нас волн судьбы, — или храбро бороться со стихией и формировать и контролировать то, что мы можем? Представление о мозге как об ученом, разрабатывающем теории, само по себе не дает прямого ответа на эти вопросы. И та и другая теории — что вы либо способны, либо неспособны влиять на ход вещей, — могут выглядеть вполне правдоподобными в зависимости от данных о причинно-следственных связях, собранных мозгом, от ситуации, в которой вы оказались, и конкретного события, которое вы пытаетесь контролировать.

Но, хотя легких ответов мы не дождемся, взгляд на мозг как на ученого, запертого внутри черепа, все же поможет пробиться сквозь туман, окутывающий наше чувство контроля, и дать возможность дополнить и улучшить теории действий и результатов, причин и следствий. Мы должны продолжать экспериментировать.

Возможно, мы неверно воспринимаем свои действия и попытки вмешательства сквозь призму неверной теории. Но, как знают все хорошие ученые, доверие к плохим теориям ослабевает, когда появляется достаточно данных, чтобы поставить их под сомнение. Цепочки причинности, в которые нас встраивает мозг, неточны и неполны. Скорее всего, у нас нет и не будет полностью реалистичного представления о том, чего мы можем и не можем достичь своими действиями, за какие результаты несем ответственность, а за какие нет. Но если мы действительно хотим обрести мудрость, о которой молится Нибур, — ту, которая поможет нам отличить то, что мы можем контролировать, от того, что мы контролировать не можем, — мы должны продолжать тесты, тщательно проверяя каждое звено этих цепей. Нам нужно продолжать эксперименты, чтобы узнать, действительно ли те вещи и события, на которые мы пытаемся повлиять, поддаются нашему контролю — и если да, возможно, мы даже обнаружим силы, которых от себя не ожидали.

Интерлюдия I. Nullius in verba

Оказавшись в Центральном Лондоне, вы можете свернуть с улицы Мэлл, ведущей к Букингемскому дворцу, и оказаться среди отделанных кремовым стукко особняков на Карлтон-Хаус-Террейс. В одном из этих богато украшенных зданий находятся залы и офисы Лондонского королевского общества.

Основанное в 1660 году Королевское общество — старейшая в мире непрерывно работающая академия наук. Его председателями были такие светила, как Кристофер Рен (астроном и архитектор, построивший собор Святого Павла), Исаак Ньютон (физик и математик, известный упавшим на голову яблоком) и некто по имени Ганс Слоан — который, насколько я понял, получил эту должность потому, что имел огромную коллекцию интересных камней и утверждал, будто изобрел шоколадное молоко[67].

На гербе Королевского общества значится его девиз: Nullius in verba (лат. «Не верь никому на слово»). Этот девиз до сих пор отражает представление ученых о самих себе, господствовавшее сотни лет. Идеалы современной науки можно отследить до времен Научной революции и эпохи Просвещения XVI и XVII веков, когда мыслители постепенно перестали считать авторитет традиционных представителей власти и изучение Священного Писания и древних мудростей лучшим способом познания окружающего мира. В частности, Аристотель написал в «Истории животных», что у поденок четыре ноги (а не шесть), и никто ни разу не удосужился это проверить.

В эпоху науки начали доминировать эмпирические исследования. Ученые стали искать факты, чтобы проверить свои идеи, и именно от входящих данных зависело, выживет теория или погибнет. Тогда, чтобы быть ученым, нужно было сосредоточиться на жестких, холодных доказательства и игнорировать «общеизвестные» истины и апелляции к авторитету. Не верить никому на слово.

Эта формула, «наука = доказательства», до сих пор влияет и на то, что мы, ученые, думаем о себе и что о нас думает публика. Если вы слышите, как какой-нибудь политик говорит, что «опирается на науку» или «прислушивается к нашим ученым», то предполагаете, будто эти слова значат, что он принимает решение, основываясь на полученных тяжким трудом доказательствах и данных, а не на полете фантазии ученого, который дал первый пришедший в голову ответ, когда ему задали важный вопрос.

Но, хотя ценность научных данных для ученых настолько огромна и очевидна, что в подробном объяснении не нуждается, мне кажется, что образ науки как исключительно работы с цифрами и фактами неверен. На самом деле в ней есть элемент фантазии и воображения. И он необходим, чтобы наука работала.

Ученые могут попытаться сказать вам, что работают только с эмпирическим и наблюдаемым — сырыми нефильтрованными данными, которые дает им природа. Но даже самые суровые ученые обычно с радостью покажут вам картинку Вселенной, в которой реальностью управляет множество невидимых, ненаблюдаемых сущностей и сил. Никто никогда не видел электрона, кварка или бозона. Вы не можете наблюдать своими глазами даже давно знакомые силы вроде гравитации — только влияние, которые они оказывают на объекты окружающего мира. Чтобы объяснить, как работает реальность, ученые постоянно ныряют под поверхность непосредственно наблюдаемого мира, гадая и представляя, какие силы работают за кулисами Вселенной.

Конечно, ученые не могут выдумать все. Научные теории — это не сказки. Изящный танец теорий и доказательств, из которого состоит научный процесс, помогает историям, рассказанным наукой, подбираться все ближе к правде. Если вы, как и я, научный реалист — думаете, что воображаемые сущности из лучших теорий, вроде электронов и гравитации, на самом деле существуют, — то истории из мира науки объяснят вам, как на самом деле работает реальность. Но невозможно отрицать, что в процессе рисования этой картинки ученому приходится выходить за рамки непосредственно наблюдаемого — и выдвигать постулаты о том, что мы не видим (и, возможно, никогда не увидим).

В первой части этой книги я рассказал вам историю о мозге как о живущем внутри черепа ученом, который пытается осмыслить окружающий его физический мир. Запертый в лаборатории, ограниченной полостью черепа, он отслеживает сигналы и измерения своих инструментов и сенсоров — формирует гипотезы, чтобы объяснить, что на самом деле происходит в мире вне черепа. В то же время он может и проводить собственные эксперименты: активно действовать, вмешиваясь в жизнь, проверять, как работают причинно-следственные связи, разбираться, какие части материальной реальности поддаются его контролю.

Если посмотреть на вещи «глазами мозга», становится ясно, что осмысление материального мира — совсем не тривиальная задача, и восприятие может быть различными способами искажено, если вы окажетесь в плену неверной гипотезы. Но материальный мир — всего лишь часть реальности, и запертому в вашем черепе ученому нужно еще многое узнать и понять.

После материального мира — мира материи, тканей и атомов, — по словам Карла Поппера, идет второй мир реальности: мир умов, людей и их ментальных состояний, мыслей, чувств, надежд, желаний и страхов.

Ментальные состояния — образцовая «ненаблюдаемая сила». Мои мысли, чувства, желания и намерения управляют моим поведением точно так же, как сила тяготения — вращением Земли вокруг Солнца. Но ни гравитацию, ни чужие ментальные состояния мы не можем наблюдать непосредственно — мы видим только воздействие, которое эти силы оказывают на наблюдаемый мир. Подобно физикам, выдвигающим гипотезы о невидимых силах, мозгу тоже приходится составлять теории и гипотезы, чтобы проникнуть в чужой ментальный мир.

Но скрытыми от нас остаются не только чужие умы. Наш собственный нередко выглядит не меньшей загадкой. На первый взгляд кажется, что у нас есть интроспективное «окно», через которое можно напрямую наблюдать, как меняется наше ментальное состояние, но на самом деле многие уголки разума остаются скрытыми от нас. Нашему мозгу необходима теория о чужих умах, чтобы сориентироваться в ментальном мире другого человека, — но в такой же степени нам требуется и теория о собственном уме, чтобы рассказать о себе самим себе.

И во второй части я покажу вам, как это делается.