- Вот еще! Уж это-то, я думал, тебе ясно. На тебе самый важный участок! Самый верх! Главное - княгиня. Ты же давеча сказала, что без меня все понимаешь. Она ведь еще девочка несмышленая. Ее приласкать да чуть подольстить - все! твоя! и без тебя уже обходиться не сможет. Что и требуется! Ну и братик тоже. Он тебя любит, очень любит. Ты ему должна говорить только то, что он хочет услышать, тогда...
- Откуда я узнаю, что он захочет?!
- Это не волнуйся. Подскажем. Но теперь ты чувствуешь круг твоих задач? О князе с княгиней тебе должно быть известно все! Так?!
- Да, так, так! Ох, Мить, заморочил ты мне голову прямо с разбегу, Дмитрий уже слышит знакомые нотки в Любином голосе, заглядывает ей в глаза. В них море забот и забвение всех мирских радостей.
- Э-эй! Ты где-е?
- Мить! Тогда ведь со всеми надо дружиться. Накоротке быть.
- Наверно, маленькая моя. Но ты чего посмурнела-то сразу? Погоди в заботы спешить. Э-эй! На мужа погляди, муж приехал!
- Приехал... Ой, Мить, вечно ты! Озаботишь, озадачишь! У меня сразу все мозги врозь, - она берет его руку, кладет себе на грудь, - Слышишь, как застучало?
- Слышу, - но ему гораздо интересней не то, что стучит, а что над ним. Он сжимает это круглое, крепкое, лезет носом, хватает губами сосок, сжимает, чуть притискивает зубами.
- Ай! - Люба гладит его голову, но как-то спокойно, отрешенно. Дмитрий атакует ее, они снова бросаются друг на друга, но он чувствует: уже не то.
"Все! Нашла себе заботу! Теперь не оторвется. А ты, дурень, не мог с серьезным разговором до утра подождать!" - и он вспоминает Юли.
"Вот уж кто наедине со мной ни на что не отвлекается. Ну что ж... Значит, Юли..."
* * *
Уже в самом конце, засыпая, измученные и умиротворенные, они вспомнили и о повседневном:
- Ты мне о свадьбе ничего не рассказала.
- Хха! Когда? На пиру ты только отца Ипата и слушал, а тут... Свадьба как свадьба. Нашу-то свадьбу помнишь?
- Еще бы!
- Ну дала я братику тоже горошин монаховых.
- И как он?!
- Утром благодарил.
- А княгиня?
- Эта недавно только поделилась. Тоже с удовольствием.
- Вот видишь, как все хорошо выходит.
- Выходит. А ты на пиру что-то ни о ком не расспрашивал.
- Решил голову не забивать. Мне тут отец Ипат, знаешь, сколько насказал? То, что есть, уложить надобно.
- С Бобровкой-то как распрощался? С Любартом?
- С Любартом грустно. Повоевал я там напоследок, наподдал полякам на прощанье. Жалко ему было меня отпускать. А Бобровка что ж... Тоже жалко! Да что поделаешь? С собой не увезешь. Ладно, об этом еще много рассказов будет. А вот с нашими "бобрами" поговорить... Давай-ка завтра собери всех за стол.
- Всех - это как?
- Ну - ты, я, отец Ипат, Юли. Гаврюху с Алешкой само собой, чехов. И Константина Новогрудского с Ефимом.
- А Иоганн?!
- Конечно, конечно! Да-а! Корноуха забыл! Как это я?! Обиделся бы насмерть... Посидим, потолкуем. Погляжу на всех, вспомню. Тогда и в жизнь московскую, может, побыстрей воткнусь.
* * *
Наутро собирались долго. Не от нерасторопности гостей и не от нерадивости хозяев.
От неторопливых московских порядков, полагающих застолье чуть ли не самым важным делом, уж никак не позволяющим спешить, особенно при устройстве стола.
Потому и уселись за стол этот почти к полудню. Во главе князь с княгиней. Слева от князя расположились люди, так сказать, военные: монах, Константин, Гаврюха, Корноух и (как всегда скромненько, замыкающим) Алешка. Справа от княгини сидели "штатские": прямо под княгиней, рядышком (Дмитрий отметил себе, и даже как будто с некоторой ревностью: ишь, приклеился, тихоня!) - Иоганн, за ним чехи: Рехек, Иржи, а за ними, как и Алешка скромненько, устроился Ефим. В нижнем торце, прямо напротив княгини утвердилась хозяйкой-распорядительницей Юли. Она командовала слугами и изредка отлучалась лично присмотреть.
Стол напомнил Дмитрию заставу на Смоленской дороге. Он был уставлен так плотно, что, взяв кружку или миску, ее нужно было обязательно (и аккуратно!) ставить на прежнее место, иначе что-то или опрокидывалось, или проливалось, или просыпалось. То есть пьяный за таким столом обнаруживал себя очень быстро.
На вчерашнем пиру у Великого князя из присутствовавших были лишь князь с княгиней, да монах с Юли. Но заметилось это только по монаху. Он, сев за стол, никого не дожидаясь, никого не спрашивая и не глядя вокруг (чтобы не помешали или от смущения - непонятно), сразу плеснул себе в жбан, сделал торопливо несколько глотков, сладко вздохнул и откинулся на спинку скамьи. Все сделали вид, что ничего не заметили, но Юли поторопила слуг налить, а князь сразу же поднял свой кубок:
- Ну, бобры, со встречей?! Поблагодарим ЕГО (показал глазами вверх) за помощь в переезде, за то, что новую жизнь начинаем вместе, дружно, в добром здравии и без потерь. Помоги нам, Боже, и дальше!
Дмитрий выпил (за ним все остальные) и оглядел стол - закусить. И остановился в нерешительности - чем?! Столько всего стояло! Только хлеба пять сортов! Он глянул на монаха. Тот нагреб на тарелку черной икры, обильно посыпал ее мелко нарезанным луком и, откусывая от ломтя белого, похожего на облако, папошника огромные куски, отправлял ее себе в пасть большой деревянной ложкой так аппетитно, что и Дмитрий сразу потянулся за икрой.
За столом сразу заметилась разница между "старожилами" и вновь прибывшими. Эти последние, несмотря на месяц уже московской жизни, все еще не привыкли к обилию местного стола и каждый раз терялись - с чего начинать.
Один Ефим (и с самого начала!) не показывал ни капли замешательства. Он спокойно и основательно, нисколько не хуже монаха, расправлялся с понравившимися ему "ествами", начиная с икры "красной рыбицы". Только посыпал он ее вместо лука специально для него мелко-мелко нарезанным чесноком.
Переждав, чтобы закусили, Дмитрий задиристо оглядел застолье:
- Ну как, потолкуем?!
- Потолкуйте, потолкуйте, - Юли стрельнула глазами в князя, туда и сюда, вскочила и убежала распоряжаться.
- Порасскажите мне, какова здесь "жисть", а то что-то теряюсь, на Москву эту вашу глядючи. А, отец Ипат?!
- Ым! Ым-ым-ым, ым.
- Понятно. А вы что скажите, паны оружейники?
- Тай что говорить... Чего на нее глядеть? Устраиваться, тай жить, посмеивается Рехек, - только нам тут ой тяжко будет.
- Что так?
- В Бобровке у нас за всю жизнь один пожар случился, дай то, я разумею, какой-то подгадил. А тут не вспели приехать... Боязно ж даже стукарню начинать, а уж сушильню!.. Не иначе в лесу где-нибудь подальшей.
- Да, с этим тут скверно. А вы что ж, стукарню и не начинали, что ли?
- Тай разве отец Ипат не рассказал тебе? Начали, тай кончить не вспели - сгорела со всей Москвой. Ий дела слабо йдут - с людьми плохо. Тут каждый сам привык ковыряться, в артели сбиваться не хотят. Хоть добра всего одна наковальня, а все норовит один, сам. А нам жей самим все сразу не поднять. За те полгода и знайшли всего четверых, кузнеца да трех деревяшников.
- Кого?!
- Ну й, плотников, да? Да й то не шибко блеск.
- Так прогоните к чертовой матери!
- Ай как же ж?
- А вы сами допереть не можете? Не выходит, так и не надо. Что в Бобровке делали сами, - детали, крепеж, металлическую мелочь, - все, что другим доверить можете, заказывайте у местных. У настоящих мастеров! Узнали уж, поди, кто тут чего стоит, познакомились?
- Познакомились... - Рехек ухмыляется как-то смущенно.
- И как?
- Тай всяко... И хорошие есть, и очень хорошие... Только... - и машет рукой.
- Что?
- Не угонишься за ними! Аж страшно, как пьют.
Обвалом грохнул хохот, так что возвратившаяся в этот момент Юли недоуменно раскрыла глаза. И от вида этих глаз у Дмитрия аж в паху защемило: "Ох, как же мне до тебя добраться, ведьма!"
- З найшим ремеслом в Москве жить плохо, - вступил Иржи, - слишком долгий процесс. А валится все с пожарами этими в один миг. И опять все сначала начинай. Этой же ж немыслимо.
- Так ты что, хочешь в сторонку куда-нибудь, что ли, в деревню?
- А хоть бы й так.
- Ну, так в чем же дело? Вот даст мне князь удел, мы вас в лесу и спрячем. Где вам удобней. Не запоете от скуки?
- Так не скучней же ж, чем в Бобровке... А удобней к речке, да жлезу поближейше. Мы узнали, жлезо тут берут недалеко, у Серпухова. Добро жлезо, не худшей немецкого.
- Вот как даже!
- И речка там добрейша, целая Ока...
- Ока?! - Дмитрий как молниями стрельнул в Гаврюху, Алешку, Константина, те сразу все поняли. - А в чьем владении этот Серпухов, а, отец Ипат?
- Ымм!! - монах сделал могучий глоток, хлебнул из жбана, вздохнул: Это князева братанича город, Владимира Андреича.
- А почему ты мне о нем ничего не говорил? Что он за человек?
- Человек... Этому человеку пока двенадцать лет...
- Да я тебе рассказывала в Бобровке, ты забыл, - сказала Люба.
- Все равно. Надо что-то сообразить. Люб, ты с братом поговори осторожненько, нам бы там обосноваться ох как важно!
- Поговорю.
- Ладно, с оружием ясно. А вы, разведчики, что скажете?
Алешка с Гаврюхой вместе, как по команде, пожали плечами, а откликнулся Гаврюха:
- Мало чего. В Москве разведки, почитай, нет. Та, что в дружине князя числится, делом не занималась никаким, пока мы здесь. Человек, ответственный у князя за разведку, боярин Семен, по прозвищу Мелик, объяснил нам, что рубежи княжества охраняют местные, кто по рубежам живет: коломенские, можайские, звенигородские. И серпуховские те же.
- Значит, в Москве вам тоже делать нечего?
- Ну, если считаешь, что окрестности Москвы нам знать не надо, то...
- Нет, считаю - надо, и нечего обижаться. Алексей, ты с местными охотниками походил?
- А как же. Походил. И теперь хожу. Вникаю.
- И как?
- Не знаю, как порубежные, а местные - так себе. Охотники-то они отличные, а как следопыты, разведчики... Места хорошо знают - ничего не скажу. Наизусть далеко бегают - головы не поворачивают. А вот когда до неизвестного доходят, робеют. Направление плоховато держат, запоминают долго... Городские! Настоящих лесовиков не видел пока. Местные лучше должны быть, ловчее. Но за Окой, говорят, уже не сплошной лес, а это ж много легче. На месте бы посмотреть.
- А чего ж вы тут сидите?! Смотались бы на рубеж, посмотрели, познакомились!
- Дак мы бы с радостью, - опять вступил Гаврюха, - только кто нас там ждет? Семен летом собрался, мы к нему - возьми с собой. Он: возьму. А уехал, не сказался! То ли забыл, то ли нарочно не захотел. Мы после этого и лезть к нему перестали. А самим одним как сунуться? Скажут - кто вы такие?
- Да, ребята... Что-то не нравится мне это. Впрочем, судя по их порядкам, все так и должно быть, и удивляться нечему. Будем все по-настоящему налаживать. Сами! Тебе, Константин Кириллыч, готовиться рубеж охранять, вам, Алексей с Гаврилой, разведку при нем новую, настоящую ладить, а тебе, Андрюша, надо сперва поразить местных своим искусством, а потом набирать и обучать арбалетчиков. Без передыху, без остановки, без заминочки! И сколько не наберешь, знай - все равно надо еще, и от того, может, твоя собственная жизнь зависеть будет.
Корноух даже крякнул от столь серьезного напутствия и промолчал, а заговорил Ефим:
- То все заботы военные, а нам, простым смертным, уже и дел не найдется?
- Хе! Знаешь ведь, Ефим Василич, что без вас не обойтись. Ни в одном деле, не только военном. А спрашиваешь, считаешь, что я забыл?
- Если ты думаешь, что я мог такое подумать про моего князя - таки нет! Но я тоже хочу иметь перед собой свою задачу.
- У тебя она останется прежней: содержать войско снаряженным, обутым и одетым да кормить нас грешных, посытней да повкусней.
- Не было б отца Ипата, то не было бы в том проблемы...
Опять весь стол грохнул хохотом, и громче всех сам монах:
- О, чертов жид, не успеешь рта открыть, уже куском попрекает! Ты сам-то аль меньше меня того добра переводишь?
- То сам. Что найду, то и съем, а тебе...
- Придется тебе с той проблемой считаться, Ефим Василич, - Дмитрий серьезнеет, - пока войско наше невелико и угодьев для кормления нет, будешь исполнять должность дворецкого, - и видит, как изумленно-обиженно поднял на него глаза Иоганн, и слышит шепот Любы:
- А как же Иоганн?! Я ведь его уже поставила. Он во все вник...
"Так вот ты куда его! Потому и он под самой княгиней уселся, гусь!" и иголочка ревности вновь кольнула Дмитрия:
- Княгиня, да ты что?!
- Что? - Люба робко вскинула глаза.
- Иоганна в дворецкие?!
- А что?
- С его знанием немцев, чужих обычаев, пяти языков! Да ему с посольствами придется разъезжать, Великому князю, а то и самому митрополиту в иностанных делах советовать! А ты - дворецким...
- К тому же и мы уже не один язык знаем, - ввернул Ефим, и все рассмеялись, Люба облегченно, Иоганн польщенно, остальные просто весело. А Дмитрий обратился к отставленному дворецкому:
- Ты Мальборк не забыл?
- Нет. А что?
- Крепость тамошнюю надо вспомнить хорошенько.
- Я помню. Там три замка: Высокий внутри Среднего, самого мощного, а к Среднему примыкает Предместный, самый большой.
- Это и я помню. А вот устройство их! Стены, башни, казематы. Где что? Из чего? Как устроены?
- Ну-у... это сложно. Но я вспомню. Там много чего наверчено, хитро. Только зачем это тебе?
- Ты вспомни. Даже запиши и нарисуй. Думаю, скоро пригодится.
Все всё поняли, и над столом повисла неловкая тишина, которую, заметив, сразу прервал монах:
- И что это, князь, все ты нас расспрашиваешь? Позволь и нам тебя поспрошать. Как там наша Бобровка? Чем живет? Как тебя проводила?
С этого момента встреча свернула на воспоминания, и они долго сидели, слушая князя, Корноуха, Ефима о навсегда покинутой милой сердцу Бобровке.
* * *
На свадьбе в Коломне тесть Великого князя Московского и Владимирского Дмитрий Константинович Нижегородский был приглашен в Москву. Отдать должное обычаям, одарить новобрачных, благословить их на дружное житье в новом доме, самому получить причитающиеся подарки, обсудить и утвердить новые отношения с Москвой. Это была традиционная и официальная часть визита. Главной же практической целью его становилась возможность вытянуть из богатой Москвы какую-то (какую получится! чем больше, тем лучше!) материальную помощь.
Великокняжеский дворец в Москве был закончен строительством 1 марта 1366, к началу нового, 6874-го года, и как только Дмитрий Константинович получил о том весть, то быстро, сразу собрался к зятю.
Визит нижегородского князя был для Москвы настолько важен, что митрополит решил посоветоваться о нем с боярами основательно.
Боярская дума не была еще в то время каким-то органом (или учреждением) официальным, хотя собиралась (в уже специально отведенной для этого, "думной" палате великокняжеского дворца) довольно регулярно, не реже двух раз в неделю, для решения текущих дел. Но количество привлекаемых для "раздумья" бояр было обычно очень невелико (два-три, редко - пять) и касалось лишь тех, чьи интересы затрагивались или в чьем ведении находился обсуждаемый вопрос.
Митрополит, уже седьмой год (после смерти Ивана Красного) тянувший на своих очень не молодых плечах двойную тяжесть и церковного, и государственного управления огромными, да к тому же еще и совершенно разными (и территориально, и этнически) областями, не имевший ни малейшей возможности ослабить внимание ни к одной из них, принужден был решать текущие вопросы весьма оперативно, для чего и установил такой порядок обсуждений и принятия решений в обеих своих думах, да - в обеих, ибо для решения церковных дел у него была церковная дума, состоявшая из религиозных иерархов.
В светских делах он вообще часто советовался с одним только Василь Василичем, когда речь шла о внутрикняжеских заботах, или с братом Феофаном об отношениях иностранных (всегда, разумеется, в присутствии князя, чтобы тот привыкал, вникал и проникался) и принимал решение, на том и заканчивалась очередная "дума".
На сей раз (наступил последний день зимы и года, 28 февраля) были приглашены все введенные и путные бояре, оказавшиеся к тому моменту в Москве. Дело было не столько в важности обсуждавшегося вопроса, сколько в необходимости одной официальной церемонии. Предстояло ввести в думу нового ее члена, волынского князя Дмитрия Михайловича, "посадить" его на причитающееся по рангу место, выслушать княжескую волю о данных ему "кормлениях" и затвердить ее письменно особой грамотой. Такие церемонии проводились в присутствии всех, имеющих доступ в думу, бояр.
* * *
Зять любит взять, а тесть любит честь.
Русская пословица.
...сестре моей с мужем ее передаю то, что матери моей отцом дадено было: из Московских волостей село Семцинское; из Коломенских волостей село Лысцевское вместе с Похрянами, Песочною и Середокорытною; из Звенигородских - Угожь, Великую свободу Юрьеву, села Кляповское и Белцынское с Новым сельцом.
А МУЖУ ЕЕ, КНЯЗЮ Дмитрию Михайловичу, в кормление передаю Каширу с мытами, перевозами и с пошлинами, а тако же волости Мезынь, Горетову, Горки... - дьяк читал жалованную грамоту боярскому совету, Думе.
В Думной палате, как и у митрополита в Крестовой келье, лавки вдоль боковых стен были подняты на три ступени над полом, у "передней" стены возвышение было пошире, а посередине стоял внушительный княжеский трон, на котором довольно стесненно (из-за своих крупных размеров) располагался Великий князь.
Слева от князя на низеньком стульчике за низеньким столом восседал дьяк Нестор, долговязый и сутулый седой мужик со скучающим лицом и взглядом, переполненным чувством собственного достоинства и снисхождения к окружающим (он начинал дьяком еще при Семене и помнил самого Калиту).
Справа и немного сзади князя, в самом углу, в небольшом, но чудно разукрашенном резьбою креслице сидел митрополит. За все время "сидения" он сказал очень немного. Лишь в начале, когда обсуждали визит князя Дмитрия Константиновича, он в нескольких фразах обрисовал, что нужно уступить, а чего не уступать новому родственнику московских князей, чего от него добиваться. А уж как и кто будет это делать, стали "думать", обсуждать бояре. Молодой князь уже довольно уверенно руководил "заседанием", иногда даже и цыкая на не в меру многоречивых.
На лавке первым от митрополита сидел Бобер. Его торжественно посадили на это место еще в начале "сидения" с соответствующим представлением и напутствием. И теперь он присматривался, прислушивался, примечал привыкал.
Напротив него сидела семья Вельяминовых, эти только позавчера приехали из Коломны. Первым тысяцкий Василий Василич, за ним брат его, окольничий Тимофей Василич, за ним третий брат, Федор, прозвищем Воронец, и последним сын тысяцкого, Иван, красивый и мощный парень надменного вида.
Дальше расположился костромской наместник и воевода Иван Родионыч, прозвищем Квашня, за ним стольник Иван Федорович, прозвищем Уда, за ним чашник Андрей, прозвищем Одинец, за ним сын конюшего Андрея Кобылы Федор, прозвищем Кошка, а дальше уже совсем молодые друзья и помощники князевы: Миша Бренк, Федя Свибл, сын Одинца Саша Белеут.
Сидящих на своей стороне Бобер определял долго, по мере их высказываний, - так было не видно, а высовываться несолидно. Но к середине заседания разобрался и с этими.
Рядом с ним располагались родичи митрополита, братья Феофан, Матвей и Александр, прозвищем Плещей, а с ними сын Феофана Данило. Дальше сидел скотник (казначей княжеский) Петр Иваныч Добрынский, за ним внук татарского мурзы Чета Дмитрий Александрович, прозвищем Зерно, дальше Владимир Данилыч, прозвищем Снабдя, дальше Юрий Василич, сын Калитина еще боярина Кочевы, за ним так заинтересовавший Бобра татарин Иван Черкиз, а дальше опять молодые: Иван Михалыч, Семен Василич, братья Михаил и Иван Акинфовичи.
Всех их успел показать Дмитрию монах и рассказать о них все, что смог узнать сам.
Нестор закончил читать. Когда грамоту затвердили, запечатали и вручили Бобру, общество зашевелилось, собираясь расходиться, так как все вопросы были решены. Однако Великий князь приподнял руку, призывая к вниманию:
- Теперь последний и самый важный вопрос сегодня.
Бояре недоуменно умолкли и замерли - что еще?!
- По благословению митрополита нашего, преосвященного отца Алексия, я , Великий князь Владимирский и Московский...
Бобер увидел, как удивленно-насмешливо заулыбалась противоположная лавка столь напыщенным словам юного князя.
"Интересно, долго ли вы проулыбаетесь?" - мелькнуло у него, в то время как князь добрался, наконец, да завершения своей тирады:
- ...решил начать этим летом строительство вокруг города каменных стен, - и обвел сидящих отчаянно распахнутыми глазами.
Среди бояр вспыхнула легкая паника. Дальний конец скамеек, хоть и негромко, но отчетливо загомонил, что было почти неприлично в подобном собрании, и загомонил явно восторженно, а у старших, Бобер увидел это по Вельяминовым, вытянулись физиономии. Причем у Василь Василича заметнее всех.
Василий Василич возмущенно, а остальные Вельяминовы, и Квашня, и Уда ошарашенно смотрели мимо князя, в угол, а соседи Бобра повернули головы и скосились ему за спину. В каждом взгляде горел вопрос: неужто вправду благословил?!
Много бы дал Бобер, чтобы сидеть сейчас где-нибудь в другом месте, чтобы видеть лицо митрополита! Но...
А митрополит молчал.
Ободренный этим молчанием, Великий князь продолжил:
- Средств, которые мы давно уже собираем на это строительство, все-таки пока недостаточно. Но ждать больше нельзя. К тому подвигают нас обстоятельства. А вновь ставить после пожара деревянные стены, чтобы опять и опять их переделывать, глупо и расточительно. Потому честью постройки каменного города мы решили поделиться с нашими возлюбленными боярами. Самым уважаемым, и в первую очередь из присутствующих, мы хотим уступить строительство нескольких башен в будущих стенах. Кому какую удобней, рядом с собственным подворьем, чтобы называть ее потом (если будет не стыдно, конечно!) своим именем.
Шумок на дальнем конце перерос в явно слышимые возгласы: Дело! Дело, князь! Здорово задумано! Давно надо было! Поручи мне, князь, самую главную - не подведу! А почему тебе?! Ишь, разбежался! Молод еще впереди старших лезть!
И тут не удержался (или специально подпустил?!) Петр Иваныч, казначей:
- Эй, погодите, охолоните малость! Башен на всех не хватит.
И радостный смех среди молодых, и восторженный взгляд в сторону Бобра и победная улыбка князя Дмитрия.
Бобер исподтишка наблюдал за Василь Василичем. Тот озирался гневно и растерянно. И пока молчал! Молчание митрополита означало - да, благословил. Но почему без него, тысяцкого, главного человека на Москве?! Как могло такое произойти?! Как могло в голову взбрести молодому мальчишке?! Значит говорили, рядили, обсуждали... И без него! Но ведь не вдвоем же с митрополитом! Тогда с кем?!
"Неужели этот, напротив, с кошачьими глазами? Может, и этот... Иначе с чего бы Митьке вспотычку из Коломны срываться. А ты, мил дружочек, просидел в Коломне-то, лишку просидел, вот и... Но если так, то слишком уж шустер выходит. Срочно его надо от князя подальше, срочно!"
Василь Василич зыркал то на митрополита, то на Бобра, то на Дмитрия и продолжал молчать, но чем дольше длилось молчание, тем труднее становилось начинать возражать. И в конце концов он так и промолчал, не решился!
А меж бояр уже пошло обсуждение. Иван Родионыч пробурчал с сомнением:
- Значит, сначала старые сносить? Вообще без стен останемся. Надолго! И труд какой...
- Зачем сносить?! - удивился Дмитрий.
- Как зачем? Если новые внутри старых ставить, тесновато будет. И так уж непросторно живем, а надо вперед смотреть.
- Вот и смотри! Снаружи будем, Иван Родионыч, далеко снаружи!
Новый взрыв восторга (шепотом!) на нижнем конце и новый неописуемо счастливый, торжествующий выстрел-взгляд Дмитрия в сторону нового члена Думы, и это Василь Василич заметил уже легко, потому что ему было не до обсуждений, ему был интересен только князь, так вдруг неожиданно (и сильно!) взбрыкнувший, и тот, кто смог его на это подбить, сидевший напротив и как будто равнодушно ворочавший туда-сюда своими желтыми зенками.
"Он, больше некому. Сопляки! Все лезут славу себе добывать! Хорошо на готовом-то. На собранном по крохам, по сусекам наскребенном, наметенном. По пылинкам собирали, у голодных изо рта кусок выдирали!.. И с Иваном, и с Семеном... о Данилыче уж и говорить нечего - все в колту, в скотницу, в казну! А этот стручок выскочил и сразу все (ведь все уйдут! такое дело!) денежки по ветру - ффу-у-й! Стены, вишь, ему подавай! Вот погоди, приедут послы татарские - как запоешь?! Чем отдариваться станешь?! А завозится Тверь, али Рязань, али Новгород заартачится?! На какие шиши войско снаряжать будешь?! Ну теперь чего уж... И этот сидит, умник! Молчит. Благословил, одобрил! А отдуваться кому?! Но я тебя все-таки спрошу!..
* * *
По окончании "сидения" Думы Великий князь встал и вышел, окруженный молодыми боярами, кинувшимися к нему в сильном возбуждении с планами и предложениями. Не поднялись сразу только трое: Василий Василич с сыном и новичок - пришелец. Да еще митрополит сидел в своем углу, как заснул. Впрочем, он всегда уходил последним.
Бобер поглядывал на Василь Василича, тот на митрополита, а митрополит смотрел в пол, и лицо его было светло и покойно.
Тысяцкий, пошептав что-то сыну, заворочался подниматься. Иван вскочил и направился к выходу, а Василий Василич подошел к митрополиту, встал на колено под благословение:
- Благослови, святой отец, на труды тяжкие и непонятные и соблаговоли выслушать раба Божьего Василия наедине.
Дмитрий слышал и "спиной чувствовал" колючий холод, исходивший от этого человека. Последнее слово предназначалось явно ему, Бобер поднялся, мягко скользнул со ступенек, поклонился митрополиту и исчез из палаты.
- Слушаю тебя, сыне, что стряслось? - митрополит благословил и уставил спокойный свой взор на тысяцкого. - Садись.
Василий Василич тяжело опустился на конец скамьи, где только что сидел волынец:
- Не знаю, отче, что у ВАС тут стряслось, ума не приложу! Что такое громадное для Москвы дело без тысяцкого московского решили. Не посоветовались. Слова даже не сказали!
- Не посоветовались... - задумчиво повторил митрополит и совершенно неожиданно для собеседника вдруг обронил, - и не только с тысяцким.
Василий Василич широко раскрыл глаза и, еще не до конца осмыслив, что сказал митрополит, но каким-то изменившимся, уже почти робким голосом спросил:
- Как же мне теперь прикажешь быть?
- Как... Княжью волю исполнять.
- Княжья воля сейчас пока воля мальчика несмышленого. Она еще руководства требует! Разве не твои это слова, отче?
- Мои. Но мальчик растет... и постепенно превращается в мужчину... Что мы и увидели сегодня. Не скрою, я был очень удивлен. Наверное, не меньше твоего...
Глаза Василия Василича раскрылись еще шире.
- ...Дело в том, что прямого благословения князь у меня не испрашивал...
Василий Василич дернулся вперед, чуть не съехав с лавки.
- ...но когда заходил разговор о стенах, я ведь не протестовал. Тем более - не запрещал. Ведь коль серьезно рассуждать - нужны нам эти стены, давно нужны. И ты сам, тысяцкий, отрицать того не будешь. А?!
- Как же тут отрицать!
- Вот и я тоже не отрицал... только ему всегда говорил, мол, хорошо бы, да средств нет... Он, видимо, и посчитал, что я его благословляю. А придумал как ловко для сбережения казны княжеской! Половину, почитай, расходов переложил на плечи бояр. Сильный ход!.. Достойный настоящего князя, внука Калиты.
- Не мог он сам такого придумать! - и словно боясь, как бы кто не услышал, наклонился ближе к митрополиту: - Не ты ли ему подсказал?
Алексий отрицательно качнул головой.
- Тогда кто?!
- Кто их знает... - Алексий подчеркнуто равнодушно пожал плечами, они все ребятишки вострые, шустрые... Может, Федька Свибл... вечно что-нибудь придумывает. А может, хвастаться кто начал, что, мол, сам башню построю, а Митя смекнул...
- Ты, святой отец, сам-то веришь в то, что молвишь? - Василий Василич попытался заглянуть митрополиту в глаза и не смог. - Нам ли с тобой Митю не знать? А не этот ли вот, что из Литвы приперся и сразу одесную князя сел, нашептал ему? И наслышан я, и увидел уже, как Митя к нему прилип.
- Если б такое князю почаще нашептывали, я бы только радовался. Сколько пользы Москве! И ты, боярин, - Алексий приналег на слово "боярин", - не ревнуй. Он князь и Мите нашему зять, и не сам он сел, а посадили его. По чину и по званию, по обычаям дедовским.
- Понимаю, не маленький. И обычаи дедовские помню, и порядки знаю. А сказал это, чтобы твое мнение узнать. Не подумал ли ты о том, мудрейший отец наш, что если мои догадки верны и князь с радостью прислушался к новому голосу, не перестанет ли он в результате слушать голоса старых своих бояр, как это уже случилось сегодня? Больше того: не перестанет ли он слушать и самого митрополита? Что тогда?
- Тогда... катастрофа, - очень тихо, но твердо, с нажимом, с решимостью не допустить проговорил Алексий. И Василий Василич - куда девались его сдержанность и невозмутимость - приоткрыл рот и струсил, уразумев ход мыслей и настроение митрополита.
* * *
Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
А. С. Пушкин.
"Служба информации", немедленно начавшая формироваться стараниями княгини Любы на следующий же день после ее возвращения из Коломны, выдала первый результат уже через месяц. Информация была обескураживающей, хотя в достоверности можно было почти не сомневаться, так как исходила она из ближайшего окружения митрополита: князя Волынского прочили в помощь тестю великокняжескому, воеводой в Нижний Новгород.
Дмитрий, когда услышал об этом от Любани, не только не поверил, но даже рассердился:
- Ань, ты хоть сама-то подумала над тем, что говоришь?! Причем тут Нижний?! Зачем? Каким боком?!
Любаня обиделась:
- Мить, зачем мне над этим думать? Ты мне что наказал? Узнавать! Я и узнаю. А думать должен ты. У тебя отношения с митрополитом, у тебя отношения с князем, у тебя куча других завязок, планов, задумок, о которых я могу и не подозревать. Так зачем мне, половину обстоятельств не зная, думать? Я узнала, а ты теперь думай.
Дмитрий, сраженный неотразимой логикой ее слов, растерянно замолчал и только какое-то время спустя, словно оправдываясь (или действительно оправдываясь?), сказал:
- Мне ведь действовать, решения принимать придется. К Дмитрию обращаться. А вдруг неправда это?!
- Не знаю, Митя, сам решай. О таких вестях разве наверняка скажешь? Только идет это от личного дьяка митрополита, Фрола. Будто слышал разговор митрополита с тысяцким.
- Вот как?!
- А что, это тебе что-то говорит?
- Пожалуй. Пожалуй, потому что... И тот и другой боятся, что я князя увлеку не туда. Ну что ж...
Любаня кинулась к мужу, обняла, ткнулась носом в шею ниже уха:
- Ой, Мить! Неужели такие-то люди - и против тебя?! Сразу! Неужели все как в Литве повторится?
- Не бойся, маленькая,- Дмитрий погладил жену по голове, - если даже они против, как в Литве не повторится.
- Думаешь? А почему?
- Потому что сам князь - за. И пока он жив и здоров - тьфу! тьфу! тьфу! - нас с тобой здесь не обидят. Так что молись о здравии брата.
- Да это уж само собой. Только таких-то супртивников не хотелось бы.
- А кто тебе сказал, что я полезу к ним в супротивники? Нет. Научен. Олгердом, отцом, братом Федором. Только дураков дважды учат, а мы с тобой ведь вроде не из таких. А?
- Да кабы только в уме дело! Ведь и удача подсобить должна. Шутка только появился, а уж и митрополит, и дядя Вася сплавить хотят!
- Сама говорила: здесь сложней. Так что все правильно. Ничего! Поговорим с шурином. Только смотри! Вдруг наврала, - Дмитрий хватает Любу за плечи, делает страшные глаза, чмокает ее в нос, - все на тебя свалю! Разбирайтесь по-братски!
- Ладно уж, - Люба улыбается почти сквозь слезы, - разберусь...
* * *
- Приветствую тебя, Великий князь! - Бобер шагнул шаг от порога, остановился резко, склонил голову, тоже резко, как кивнул, и выпрямился, замер. Все это вышло как-то очень по-польски, по-петушиному, он сам над собой усмехнулся, но так уж получалось, так он настроил себя перед разговором, что резкость перла наружу, и в голосе, и в движениях.
- Здравствуй, князь Волынский, - Дмитрий приподнял брови, не отрывая взгляда от вошедшего, склонил голову к сидевшему рядом за столом и писавшему дьяку, шепнул ему на ухо (тот сразу встал и вышел в боковую дверь), сделал знак стоявшим у входа стражникам (отмахнул двумя пальцами, как пыль с кафтана стряхивал - брысь, мол), подождал, пока они выкатились из палаты и прикрыли за собой дверь, и приглашающе махнул рукой, - проходи, садись. Чего это ты сегодня такой... надутый.
Бобер мигом смекнул и подыграл:
- Так ведь не шутка - должность получать.
- Должность?!
- А разве нет? Я прослышал, ты место мне приискал, вот и пришел заранее, из первых рук узнать, а то вдруг - зря болтают...
- И что же болтают? - князь посмотрел по-обычному, напористо-весело-вопрошающе, и Бобер сразу увидел и понял - не знает!
- Болтают много всякого, но мне в Нижний к спеху, или время терпит?
- В Нижний?!! - Дмитрий не успел опустить глаза прежде, чем из них исчезло веселье, и это Бобер тоже заметил. Он пропустил мимо ушей возглас князя, стоял и смотрел выжидающе.
Юный князь долго, очень долго смотрел себе под ноги, потом, опомнившись, сверкнул глазами:
- Да садись ты, чего колом торчишь! Ведь договорились - без титулов...
- Тут дело малость другое, - Бобер подсел "на уголок" и придвинулся к князю уже вполне дружески и по-родственному, - официально получается, а я ни сном, ни духом...
- Ты ни сном, ни духом!! А я?!!
- Ты?!! - Бобер постарался вложить в свой возглас крайнюю степень изумления.
- Б..дь!!! - Дмитрий стебанул кулаком по столу и вскочил, навис над собеседником тяжелой глыбой. - Кто тебе сказал про Нижний?!
Бобер оторопел. Никак не ожидал он столь резких движений от мальчика, еще не утвердившегося на своем месте, не обвыкшегося, оглядывавшегося на старших в ожидании совета. Но мальчик-то оказался крутенек!
- Не горячись, тезка. Может, и переврали... Но из митрополичьих палат весточка.
- Из митрополичьих?!! - Дмитрий так и сел, будто подрубили его, еще раз, но уже тише, хватил кулаком по столу и сдавил виски руками, - а я думал - из дядиных.
- Не из дядиных...
- Значит, и он, что ли?! - Дмитрий сейчас был похож на бычка, стукнувшегося лбом в крепкий забор. - Почему?! Чем ты им не угодил?!
- Может быть, не я, а ты?
- Я?!!
- Ну-ну, не горячись. Давай спокойно...
- Чего там - спокойно! Мне дядя Вася уже всю плешь переел на счет тестя: ему надо... очень просит... Ни хрена он не просит!!! А тут еще и отец Алексий!.. Уж от него-то я никак не ожидал!
- Чего не ожидал?
- Что он тоже тебя сплавить захочет.
- Так значит - дядя Вася?
- Этот с самого начала! Ну тут понятно - кремлем я его огорошил, не посоветовался. Обидел! Оттуда и пошло. Он сразу в тебя вцепился: не он ли насоветовал? не с ним ли решал? кто про бояр подсказал?! тьфу! но Алексий! не ожидал!..
- Ну почему же...
- А почему?
- Это мне бы тебя спросить. Ты их лучше знаешь.
- Знаю. Потому и не понимаю. Совершенно разные люди! Дяде Васе командовать надо. Хлебом не корми! Все они, Вельяминовы... При дяде Семене раскомандовались - по ушам получили, отцом командовали - вляпались, мать, покойница, не тем будь помянута, царство ей небесное... Знаешь, как командовала?! Теперь этот... Ну, тут понятно. Но митрополит! У него и власти, и авторитета больше... больше чем у хана! И не боялся он никого никогда! Ему-то чего вдруг?..
- Послушай, а он с тобой насчет благословения-то потом не беседовал?
- Беседовал... - князь тяжело, по-детски, вздохнул, - еще как...
- Вот видишь...
- А причем тут ты?
- Ну как же... Ведь это мы с тобой такое благословение придумали. Ты запомни: Алексия не обманешь, он слышать умеет.
- Как это?! Что слышать?!
- Мысли твои. Когда в глаза тебе смотрит, разговаривает с тобой...
- Иди ты!!!
- Ты уж мне поверь, я в этом немножко понимаю. Поэтому перед ним не таись. Никогда! Бесполезно.
- Да?.. Но я, вроде, не таюсь... Что ему в моих мыслях не нравится?
- Не нравится ему, тезка, в тебе самая малость. Ты татар хочешь бить.
- Хочу! А он не хочет?! Христианин, русский человек! Был бы грек, как другие митрополиты, а то ведь...
- Ми-и-итя, тезка, дружок ты мой дорогой! Он ведь в десять раз умнее нас с тобой и в сто раз опытней. Ты хочешь татарам врезать, а там хоть трава не расти. А он хочет народ наш спасти! Чуешь разницу?
- Дак ежели бы удалось татарам хоть разок врезать...
- И что?
- Как что?!
- Олгерд им врезал. Олег, сосед твой, тоже врезал. А что изменилось?
- Да это разве врезал? Надо так врезать, чтобы костей не собрали!
- А ты представляешь, сколько там костей! Целая степь, без конца и края. Все на конях и с луками. Рой пчелиный! Ну врежешь ты им раз. Тебе никогда не приходилось рой пчелиный растревожить?...
Дмитрий насупился, молчал.
- ...Алексий это лучше всех понимает. Потому и боится. И считает рано!
- Вчера рано, нынче рано... Завтра - опять рано?! Когда ж не рано-то? А поздно вдруг не окажется?! Когда последнюю рубаху с себя снимем и в Орду отвезем!
- Ты это Алексию скажи.
- Ему скажешь...
- Тогда помалкивай. И делай по его.
- Нет! Делать будем по-своему. И в Нижний тебя я не отпущу. Рой пчелиный, говоришь? Но ведь хороший бортник его - хоп! и в дупло! И ничего страшного. И ведь надо же кому-то начинать!
- Надо, тезка, надо! И я тут с тобой и за тебя, и ведь обсудили мы это, чего воду в ступе толочь! Только как начать? Чтобы и рой до времени не растревожить, и дело чтоб пошло, и друзей не распугать, и митрополита убедить... А то повяжут нас с тобой по рукам и ногам, делами какими-нибудь, обязательствами...
- Как же быть?
- А может, поехать мне в этот Нижний? От греха...
- Еще чего! А тут кто будет? С кем я войско, как ты говоришь, "строить" буду?
- Войско - дело долгое. А нам с тобой промахнуться нельзя. Тебе теперь с крепостью забот года на три, а мне... Ведь коли мы на татар замахиваемся, нам все княжества пристегивать придется, всю Русь. Значит, везде войска надо "строить", стало быть и в Нижнем... Меня одно только смущает: устрою я им войско, а они его на нас же и повернут. А? Не может так случиться?
- Черт его знает... Не должно бы вроде. Тесть все-таки... Но с митрополитом надо помозговать...
- Во! И он будет доволен, и дядя Вася успокоится, и мы, никого не дразня, свое дело начнем полегоньку продвигать. Я думаю, ты прав, Константин на зятя не попрет... И силенок у него не очень, да и осаживали вы его уже не раз, а к татарам они ближе, при удобном случае можно и попробовать как-нибудь по мелочи.
- Хорошо бы!..
- А тут поуляжется, поуспокоится... с крепостью, с постройкой завяжется, дела, заботы... Ты меня под каким-нибудь предлогом и дерни назад. Вдруг от немцев или от моих, от литвин отмахнуться понадобится, или еще какая нужда... На своих только не зови, не пойду.
- Помню. Ну что ж... Тогда - езжай? Но здесь-то я, наверное, и без тебя что-то смогу делать, не сидеть же сложа руки! Ты накажи, что надо и как.
- Сейчас главное - запустить в дело моих оружейников. Только в Москве их устраивать нельзя. Дело кропотливое, долгое, а тут одна искра - и все псу под хвост, и опять целый год налаживай, а наладишь, так опять... Тут, я слышал, где-то железо у тебя...
- Есть малость. В Серпухове.
- Нам много и не надо. А это твой удел?
- Вовкин.
- Чей?!
- Братишки двоюродного. Ты его не видал еще? Он тут, за Архангельским собором, в отцовом тереме живет. Парнишка ничего, свой. Объясним ему, и посадит он твоих оружейников, куда они захотят.
- Тогда, может, не только оружейников?
- ???
- Это ведь на Оке?
- А!!! Да-да-да-да! Но у тебя теперь и у самого там Кашира.
- Народу у меня пока - чуть. Иx бы вместе...
- Какой разговор! Сообразим.
- Добро! А брату твоему который год?
- Тринадцатый.
- Тринадцатый... В этом возрасте князей начинают учить полками командовать. У него-то учитель каков?
- Шуба Акинф Федорыч. Добрый воевода, храбрец.
- Добрый воевода - не всегда добрый наставник. Ты сам посмотри, да получше вникни. Может, придется учителя-то и заменить... - Бобер цыкнул зубом и подмигнул.
- А-а! Да-да-да-да! - Дмитрий понял, засмеялся. - Это мы проверим! В свое время.
* * *
Год 6874-й (1366-й), несмотря на вспыхивающий то тут, то там мор, на жару и сухмень, грозивших к зиме и весне голодом, выходил для Москвы непривычно спокойным, свободным от свар с соседями, и москвичи ловко и оперативно распорядились "свободным временем". Затеялось дело громадное, невиданное.
К весне деревянный город восстановился, можно считать, полностью. Обгорелые останки прежних домов с последним снегом сгребли в Неглинку и Москву-реку, и на весеннем солнышке зажелтел свежими бревнами новый город.
Лишь стены кремля особенно ужасно глядевшиеся на фоне новых строений, оставались нетронутыми. Вокруг них ходили люди с мерными саженями, веревками, громко перекликаясь, перешучиваясь и переругиваясь, смешно выцокивая слова. Получалась бойкая тарабарщина, веселившая шнырявших вокруг мальчишек, работавших рядом горожан, просто прохожих. Если кто-нибудь из особенно любопытных принимался выспрашивать, кто они и откуда, выцокивали дружелюбно, складно и весело:
- Мы плецкапцкие, музыцки лихие, семеро одного не боимца!
Или погрубее, хотя и не обидно:
- Мы плецкопцкие. До пляцок не горазды. Нам бы лишь бы поебсцысть!
То были каменных дел мастера из Плескова (Пскова). С их урядником ходил безотлучно невысокий одноглазый хромец, одетый во все черное, очень аккуратно и не по-русски. Судили и рядили, как должны идти линии стен, где встанут башни, а на местах их предполагаемого расположения уже копались глубокие колодцы - шурфы. Проверяли почву под фундамент, нет ли плывунов, как-никак - две реки рядом.
В конце мая потянулись вниз по Москве-реке караваны лодок с рабочим людом. Плыли недалеко, до устья Пахры, и за ней высаживались на правый берег. Здесь, у сельца Мячкова, давно уже был найден и разрыт пласт великолепного белого камня. Из него строились все каменные храмы в кремле, из него собирались теперь поставить и стены. Камень был хорош, очень хорош, н это выглядело как помощь всевышнего, потому что окажись камень и плох, строить пришлось бы все равно из него, ничего похожего не существовало далеко окрест, а возить материал откуда-нибудь с севера нли с Волги было просто нереально.
Начали колоть, оттаскивать к берегу и складывать у самой воды. Попробовали было сразу на лодки и в город. Но после первого же рейса бросили. Камня в ладью или ушкуй помещалось мало - тяжел, а выгребать против течения глубоко садившиеся суда тяжко и, главное, долго. Федор Свибл, поставленный самим Великим князем надзирать за работами в каменоломнях, быстро рассчитал, что зимой по льду на подводах будет намного быстрее и легче.
Замысел своей грандиозностью захватил всех, даже обиженных, даже Василия Василича. Дел и забот нашлось каждому. Только Боброво гнездо как-то выпадало из всего этого, там как будто никто и не интересовался стройкой. Разве вот Иоганн...
Монах быстро и ловко воткнулся в ближайшее окружение Великого князя. Где лестью, где пьянкой, а где прямо денежными подачками он мастерски преодолел сопротивление близких к Дмитрию бояр, естественно противившихся расширению своего круга, стал среди ннх своим человеком и, не переходя никому дороги, никого не обидев и не потеснив, прилип неожиданно накрепко к юному брату великокняжескому Владимиру. Он так поразил его своей ученостью, так охмурил блестящими рассказами о своих и чужих (понятно - чьих!) подвигах и победах, разжег честолюбие и поразил воображение, что очень скоро стал молодому князю совершенно необходим и оказался прн нем вроде дядьки и главного наставника.
Чехи для ведения арбалетного дела получили от щедрот Великого князя и его брата столь изрядный кусок землицы под Серпуховом, что с неделю посматривали друг на друга обалдело, да цокали языком: "От той же ж не Бобровка!" Быстренько собравшись, захватив с собой Корноуха и всех его стрелков (на то был приказ Бобра), которые спервоначалу должны были помогать во всем, даже, если понадобится, подручниками, Иржи и Рехек уехали в Серпухов.
Отбыл вместе с ними и воевода Константин с сотней своих новогрудцев. Он должен был первым осмотреться на Окском рубеже.
Гаврюха с Алексеем пристали к Семену Мелику, заправлявшему московской разведкой. Вникали, привыкали к чужим порядкам, узнавали местные приемы.
Княгиня разворачивала дом на устроение нового, необычного и непонятного "бобрам" уклада. Появилось много, и с каждым днем прибавлялось, беспокойных гостей: богатых и не очень (а то и просто нищих!), говорливых и немногословных, интересных и скучных- всяких. Всех их надо было привечать: поить, кормить, выспрашивать, давать поручения, одаривать щедро, оплачивать исполненное и приглашать приходить снова. Оплата и подарки были щедрыми слухи о том молнией метнулись по Москве. Хоромы Бобра стали напоминать пчелиный улей. Княгинино окружение (да может, и сама она - кто знает?!), привыкшее в Бобровке к несуетной жизни, тяготилось этим. Недоумевали: "к чему? зачем?" Но исполняли все усердно, привыкая постепенно к новым порядкам.
Единственным, кажется, человеком, которому такая жизнь оказалась не в тягость, а вовсе даже наоборот, оказался Ефим Василич. Он не спрашивал зачем, потому что все понимал, он имел перед собой огромный контингент, потому что занимался снабжением двора. Наконец, ему это просто нравилось! И главный поток сведений и новостей пошел к Любе от него.
Юли тоже легко (и с удовольствием) вписалась в новую жизнь. Поскольку она всегда была рядом с княгиней, на виду, то сразу заметилась всеми самыми именитыми московскими сановниками. Даже митрополит, увидевший ее однажды вне церкви (в церкви он не мог отвлекаться на лица), посмотрел внимательней и дольше обычного, а опомнившись, потянулся перекреститься: "Не божеская это красота. Дьявольская какая-то. Но какова!"
Бояре очень интересовались ее происхождением н настоящим положением. Спрашивали Любу. Та отвечала, с трудом скрывая улыбку, что это княжна, освобожденная из плена и не пожелавшая возвратиться домой. Кориатов визит и сам-то по себе мало уж кому помнился, а она ведь с ним тогда по гостям не ходила. Мог ее вспомнить и узнать разве что Федор Глебович, но он сидел в Муроме, другие участники того знаменитого посольства тоже были далеко от Москвы, а иные уже и от этой жизни. Вспомнить было некому, и Любе охотно верили. Так что репутация Юли выходила безупречной, и она уверенно выдвигалась в ряд первых московских красавиц.
Что же касатся самого Бобра, то он вообще исчез из Москвы.
* * *
Заметилось это событие (а, собственно, как его и событием-то назвать? Ну приехал человек, никому неизвестный, никому не нужный, и сразу уехал. Ну и что?) вовсе не в Москве, где довольно потер руки тысяцкий Вельяминов, да вздохнули: митрополит облегченно, а князь озабоченно. Заметилось оно, и очень, в Нижнем Новгороде, куда князь Дмитрий Константиныч привез не просто нового боярина, а первого воеводу.
Можно представить, как распинался перед сватом Василий Василич, но Константиныч неглупый и неслабый был человек (сама уступка ему ярлыка на Нижний Новгород старшим братом Андреем о многом говорит), чтобы только на чужое мнение полагаться. Да еще в таком деле!
Наверняка хорошо, дотошно разузнал он о делах и достоинствах рекомендованного, а брал его к себе с надеждой, созвучной думам своего молодого зятя: оберечься хоть как-то от бесчисленных наскоков татар. Хотя бы от мелких для начала.
Новый воевода начал со смотра княжеской дружины. Князь Дмитрий вывел на поляну за посадом 300 всадников. Сам он, не зная, что будет смотреть и спрашивать немногословный гость, заметно волновался. Бобер видел это и старался выглядеть посолидней - впервые выступал он в роли инспектора, которого боятся и перед которым заискивают.
"Ну чего ты потеешь, дрожишь? Ты же князь, не мне чета князь! Дмитрию уже и смешно становилось, - Ну не съем же я тебя, даже если дружина ни к черту. А вот устроен так человек. Чтобы показаться получше, похвалили чтоб... Хых!"
Бобер хмурился, чтобы не засмеяться, делал важное лицо, вовсю старался соответствовать моменту и, кажется, вконец смутил князя и запугал воевод.
Медленно объехали строй, осматривая коней, снаряжение. Дмитрий удовлетворенно отметил, что кони ухожены, сбруя не только красива, но и очень хорошо подогнана, и доспех у всадников добрый: не помят, не побит, вычищен, подогнан, а у многих совсем новенький. Но он ничего не сказал, подозвал сотников:
- Когда в последний раз ходили в конную атаку, господа сотники?
Те замешкались, вспоминая. Выходило что-то слишком давно. Князя бросило в пот.
- Я хочу посмотреть, как вы это делаете. Как держите интервал, скорость, как воины слышат и исполняют команды. Давайте-ка вот отсюда и в тот конец поля. Будем считать, что враг идет оттуда, из леса рысью. Понимаете? Петр Василич, - Бобер повернулся к командиру дружины, стоявшему справа от него, - сейчас разворачиваешь строй фронтом влево, идешь рысью, поднимаешь скорость, чтобы у опушки перейти в галоп, для удара.
- А дальше? В лес влететь?
- Зачем? У леса осадишь. Заодно посмотрим, как останавливаются, по сотням разбираются. Вперед!
Петр кивнул сотникам, тронул коня. Они отъехали стайкой, горячо и торопливо переругиваясь. Князь страдал, он знал, что сейчас получится.
- Поедем следом, князь, поглядим... - Дмитрий старался на него не смотреть.
Петр скомандовал атаку. Всадники тронулись. Самые лихие пришпорили строй мгновенно развалился. Сразу рванули в галоп, команд, конечно, никто не слушал. Да их и не было. Доскакав до опушки, начали осаживать. Добрая треть влетела в лес. Сотники истошно орали, собирая своих, но собираться стали, лишь когда повыбирались из кустов и увидали кто где.
Бобер снова позвал воевод, те подъехали с побитым видом.
- Петр Василич, они у тебя что в лес-то, по нужде? Или вчера только на коня сели?
- Вчера, не вчера, а не садились давно, мать ихнюю... - пробурчал багровый от стыда Петр.
- Ладно. Господа сотники, вы своих людей знаете, позовите каждого, на ваш взгляд, самого слабого из своей сотни для мечного боя.
Через несколько минут подъехали пятеро молодцов довольно ладного вида.
- А ну, ребята, покажите, как вы на мечах бьетесь, - Бобер прищурился оценивающе, что-то там про себя прикинул, - ты с ним, ты с ним, а ты попозже со мной.
Молодцы слетели с седел, выхватили мечи и стали лихо налетать друг на друга. Рубились жестко, профессионально, потеха получалась нешуточная. И главное: клинок у каждого ходил как у Гаврюхи.
"Так и знал! Разве это худшие? Врут, конечно, стыдятся, повыпендриваться хотят. Вот, мол, мы какие. Татар бы вам, дуракам, постыдиться..."
- Хорошо, хватит, - Бобер соскочил с седла, - вы свободны, давай теперь мы с тобой поиграем.
Дружинники останавливаются, опускают оружие, переводят дух, но уходить не торопятся. Им жутко интересно, как обойдется их Иван с новым воеводой. Он лучший мечник в дружине, и надо же, чтоб воевода именно на него как нарочно нарвался - то ли его бес попутал, то ли Бог наказал...
Бобер потянул меч из ножен:
- Петр Василич, одолжи-ка щит.
Дружинник особенно не робел, но первым ударить не помышлял, ждал. Бобер неожиданно, без замаха ширнул меч ему в пах. Тот успел: щит вниз отбой! и мгновенно мечом сверху - рраз!
"Ни х.. себе! - Бобру тоже пришлось воспользоваться щитом, чего он очень не любил. - Слабенький! Дождешься от вас, дураков..."
Помахав пару минут и не удержавшись, чтобы не щегольнуть мастерством (заставив дружинника дважды провалиться, он щелкнул его плашмя совершенно одинаково по правому и левому уху), вызвав восхищенный вздох сотников, Дмитрий поднял щит над головой: хватит!
Ему было все ясно. Противник смотрел оскорбленно, явно жалея, что бой прерван. Был он быстр, ловок, искусен, а попался лишь на секретные уловки.
- Ну что ж, - Бобер оглянулся на сотников холодно, те спрятали глаза, - если это худшие, то с лучшими мне, видно, и тягаться не стоит побьют.
Он не стал добивать их сразу:
- Петр Василич, давай так договоримся: если через две недели кто из дружины подерется со мной как этот, самый неумелый... Как тебя зовут?
- Иваном.
- Вот кто Ивана побьет, того ставлю сотником, вместо его теперешнего. И можно на татар...
Иван засиял как свежий блин, а Бобер бросил дружинникам:
- По местам отправляйтесь.
Те захлопнули рты, вскочили на коней, понесли по сотням весть о новом ужасном воеводе, который "под землей видит, а на мечах как бес - самому Ивану по ушам настучал!"
Бобер проводил бойцов взглядом и вновь жестко повернулся к сотникам:
- Господа командиры! Если вы местом своим дорожите, не смейте мне больше врать. А делайте то, что вам приказывают! Как я узнаю истинную силу дружины при таком вашем отношении?! Я вам не девка красная, которой понравиться хочется. Мне с вами, а вам со мной воевать вместе, головы под татарские сабли подставлять!
Понурые плечи, опущенные головы, взгляды искоса друг на друга тишина. Сам князь Дмитрий только что не корчился, потный и красный.
- Ладно. Как владеете копьем, сейчас пытать не буду - бесполезно. Думаю - не хуже (короткая, но ощутимая пауза), чем мечом. Займитесь теми делами, которые сегодня проверяли. Не медля. И основательно. А с тобой, Петр Василич, давай отдельно поговорим, - и оглянулся на князя, - у меня все, Дмитрий Константиныч.
- Все?! - князь был явно обрадован.
- Да. Если у тебя к ним нет ничего, пусть делом займутся. А мы с тобой воеводу поспрошаем.
* * *
- Петр Василич, ты когда и с кем последний раз дрался?
- Я?!
- Я... Дружина твоя!
Князь, Бобер и Петр сели втроем в княжеской горнице. Петр стыдливо пожал плечами:
- В позапрошлом году, когда татары налетали...
- Татары?! Ну и как?
- Как... Как обычно. От разведчиков и передового отряда отбились... подержали то есть их, чтобы народ успел разбежаться и попрятаться. А дальше в струги и вверх по Волге, к Городцу. К князь-Борису...
- А там есть за что зацепиться?
- Не больно-то... Но татары туда не любят. Острог крепкий на другом берегу, а брать нечего, так что...
- А кроме татар противников у вас, стало быть, нет.
- Нет. Мордва пошаливает, но это так, разбойники. Ушкуйники новгородские по Волге шастают, эти стервецы много зла чинят. Смелы, нахальны, ловки. Но тоже - шайки, не войско. Как с ними биться?..
- Как биться?! Как с любыми сволочами и биться!
У Петра физиономия становится постной, он отводит глаза. Дмитрий оглядывается на князя - и тот в недоумении: что это новый так мелочится? С разбойниками воевать хочет. За этим ли мы его сюда?.. Тем ли нам Василий Василич все уши прожужжал?
Готовый возмутиться и вскипеть, Дмитрий вспоминает да-а-авний разговор монаха с дедом. "Каждый на другого надеется, каждый за чужой счет выскочить желает. Ведь и этот... Тесть! Пригласил! Для чего?! Или, может, Василий Василич его уговорил? Может, даже и с деньгами? Хотя, боярин - князя?.. нет! Он решил, что я смогу. И помогу. И захотел на меня все свои заботы, всю головную боль свалить. Неужели ж ты думаешь, тесть, что я волшебное слово скажу, и все устроится?!"
- Дмитрий Константиныч! Как же мне быть? Уж слишком вы, по-моему, высоко берете.
- Как - высоко?
- Сразу - и на татар! А что для этого надо? Знаете? Я, например, не знаю. А вы, видно, знаете.
- Мы?!! - Дмитрий даже встал.
- Вы, - Бобер тоже встал, отчего Петр вскочил в смятении, выпучив глаза на разгорячившихся князей, испытывая очень большое желание исчезнуть отсюда, с глаз долой от греха.
Но князья его, кажется, не стеснялись. Константиныч смотрел, Бобер отворачивался. Он положил ладони на стол, выискивал что-то у Петра на поясе, от чего у того урчало в животе и шевелились волосы.
- ...Вы. От татар хотите отбиваться, а со своими разбойниками справиться не можете. Я с хорошим отрядом к вам сюда ехал. По хорошей дороге, объезженной, обжитой. Но от самого Мурома по всему лесу свист. Напасть не решились, но уши все просвистели. Как же у вас тогда купцы путешествуют?
- Купцы больше водой, лесом редко кто.
- Да как же вы допускаете?! Или вы в своей земле не хозяева, коль купца охранить не можете?! Купца не охраните, он к вам и не приедет, а город, княжество без купца проживут разве?
- Живем не хуже других. И разбойников не больше, чем везде.
- Ну не скажи, Дмитрий Константиныч. Разве с Москвой сравнишь? Там, говорят, Калита еще шугать их начал, и до сих пор гоняют. Служба у тысяцкого Вельяминова специальная. Охотятся, ловят, а как поймают, башку с плеч без долгих разговоров. Так что в московских лесах свисту много меньше. Нету почти.
- Нам с Москвой тягаться трудно.
- Но как же вы все-таки по дорогам-то?
- А просто. Собираем в дорогу караван побольше, к нему охрану покрепче. И Бог милует.
- Да ведь это на осаду похоже! Ведь прежде, чем о татарах думать, надо из осады выкарабкаться. Утвердиться! своих всех в кулак взять! Сколько ж можно остерегаться да хорониться?! На таком месте город стоит, цены ему нет, а ты...
- Что - я? - вскипел Дмитрий.
- Ты? Да я бы на твоем месте... Да за пару лет, если взяться, богаче Москвы можно стать и... - и умолк.
Петр всю оставшуюся жизнь, когда вспоминал этот момент, мысленно хлестал себя по морде, потому что сейчас не удержался:
- Бодливой корове Бог рогов не дает... - и был вознагражден таким взглядом, что когда погибал через много лет на Пьяне, отмахиваясь от придавивших его с трех сторон татар, не о папе с мамой вспомнил, не о детях и не о внуках, а об этом вот взгляде, и еще отчаянней замахал мечом.
Но Бобер мгновенно отвел взгляд, успокоился и, легонько прихлопнув по столу ладонью, сел:
- Ладно. Так ли, этак, с кого-то начинать надо.
- С кого же? С разбойников? - скривился Константиныч.
- А чего особенного? Важно, чтобы воины начали и привыкли драться. А для этого и разбойники сойдут, и ушкуйники. Но!.. Начинать надо с начала.
- С начала? - князь усмехнулся. - Но ведь это уж больше сотни лет как началось.
- Да. Тут мы не успели. Но у нас других начал полно: кто? где? как? когда? И какими силами на нас прыгнет.
- Разведка?! - оживился князь, в то время как Петр словно кол проглотил, сидел прямо и смотрел в одну точку у себя под ногами не в силах поднять глаз.
"Черт! Кажется, забылся я, перебрал. Жалко будет, если он сломается, Дмитрия мучат угрызения совести. - Впрочем, если сломается, значит, слаб, значит, и воевода никудышний".
- Да, разведка. Какая она у вас, как устроена?
- Расскажи, Петр, - князь расправляет плечи: "Хоть тут краснеть не придется".
Петр, однако, ведет себя непонятно. Тяжко дышит, потеет лицом, тяжело опершись на стол руками, приподнимается, хрипит:
- Ох, князь, что-то замутило меня, ффу, дозволь на свежий воздух... и, качнувшись, - ахх! Назад на скамью и стал заваливаться на спину.
Внимательно следивший за ним Бобер вскочил, успел подхватить под руки, присел рядом, бережно уложил голову воеводы себе на колени:
- Ничего, ничего! Пройдет! Сейчас все пройдет, - и начал легонько обтирать ему лицо ладонью, как умывал, и стряхивать воображаемую воду с руки.
На четвертом взмахе Петр открыл глаза, прошептал:
- Где я?
- Ничего, ничего!.. Голова, видать, закружилась. Сейчас... успокаивающе бормотал Бобер, продолжая "умывать" воеводу, а Константиныч смотрел обалдело, приоткрыв рот: "Неужто?!! Неужто правду о нем болтают?! Что колдун!"
Петр поднялся, встряхнулся, сел прямо.
- Ты про разведку должен был рассказать, - подсказал Бобер.
- Да-да, разведка... что же это со мной?! В первый раз... ффу-у-у... Ну что разведка? Разведка как разведка: на всех дорогах кордоны, с мытниками вместе. От купцов вести получают и - мне... или князю. А еще отдельные сторожи, тайные, дальше мытников. По речным рубежам заставы, а с них в степь выезжают, присматривают. Мы через эти заставы постепенно всю дружину пропускаем, чтобы опыта поднабрались, пообтесались... Ухх! - Петр наливает себе квасу и жадно пьет, аж течет по бороде.
- Хорошо. Ну а кто непосредственно-то, постоянно этим занимается? Они на каком у вас положении?
- Как на каком?! Все на одинаковом положении, никаких привилегий. Все по очереди занимаются, все сторожат.
- Так что, постоянных разведчиков у вас нет, что ли?!
- У нас все разведчики!
- А-а... Ну да. Сами сеем, сами пашем... Все - охотники, все - рыбаки, все - воины. И разведчики! Тогда понятно... - Бобер уныло опускает голову.
"Опять недоволен, стервец! - бесится не на шутку Константиныч. Какого ж х.. тебе надобно?!"
- Что тебя не устраивает, Дмитрий Михалыч?
- Прости, Дмитрий Константиныч, что я со своим уставом в чужой монастырь, так сказать, но раз уж ты меня пригласил, то выслушай. Разведка должна быть постоянной! Без всяких условий! Обязательно! Лучших следопытов, охотников, военных твоих разведчиков из дружины (они ведь есть, что лукавить, от этого никуда не деться), вообще самых шустрых и ушлых - в разведку. Добровольно! Такое кормление им дай, чтоб с охотой шли. Рвались чтобы! Чтобы о хлебе насущном не думали, сами не пахали, не сеяли. Вообще на уровень младших бояр! Некогда им ничем заниматься будет кроме разведки.
- Не круто ли возьмем, не жирно ли будет?
- Не бойся, не разоришься. Не так уж их много останется, кто там зацепится и удержится. И захотят ли держаться... Еще. Не только воины и следопыты понадобятся. Одно хорошее я от вас все-таки услышал.
- Одно?! Хых! - крутит головой уже вполне очухавшийся Петр.
- Да. Купцов используете. Эти знают всегда больше всех. Самых умных и ухватистых - тоже в разведку!
- Это как же?!!
- Ну, не на коня и в степь, конечно. Инструкции им. Способы связи, как давать знать о себе будут. Цепочки с ними наладить, чтобы не только торговали, но и вести гнали непрерывно. А за это им в пошлинах, в мыте ослабы, чтоб было за что стараться. Может, вы и переняли у татар, не знаю, а если нет, то давно бы уж следовало: у них ведь, сам знаешь, идет купец, показывает "пайцзу". Медная - ладно, плати мыт и шагай, серебряная - и мыта не возьмут, а уж золотая - поклонятся, проводят, куда скажешь, да еще охрану дадут. Ведь так?
- Так, так... - князь забирает бороду в горсть.
- Дальше. Здесь, в городе разведку.
- Еще и в городе?! Это-то как?! И зачем?!
- Свои купцы, как ни ловки, всего не узнают. А у тебя под боком торжище такое! Со всего света люди - со всего света и вести! Только уши отворяй! Крутись, выспрашивай, все знать будешь. Почему бабы базарные раньше всех все узнают - задумывался? А потом эти вот, ушкуйники... С Волги, говоришь, всегда налетают?..
- Да. И всегда врасплох, сволочи!
- Врасплох... Думаешь, спроста это? Удача?
- Да ведь как сказать... - князь дергает и давит в кулаке бедную свою бороду, перед ним неожиданно ясно встают все нехитрые хитрости ушкуйников и собственная беспечность, а стало быть, и непроходимая глупость.
- Им с десяток своих вперед сунуть, на торжище твоем потолкаться, да все о тебе и дружине твоей узнать - раз плюнуть. Значит, надо перехватить только и всего.
- Только и всего... - повторяет князь. "Ведь как просто! Да ведь и сам о том не раз подумывал! Только до конца как-то почему-то не додумывал никогда!"
- Трудно... народищу...
- Трудно. Но у тебя и возможностей по сравнению с разбойниками - во! (показывает рукой выше головы) Согласен?..
Князь жмет плечами.
- ...Ну а коли так, пусть Петр или тысяцкий - лучше тысяцкий, а еще лучше - вместе - покумекают, они лучше нас с тобой людей знают, да прикинут, как по всем трем направлениям действовать. Да нам доложат. Мы, может, кое-что поправим, а там - вперед! Так?
- Так. Слышал, Петр Василич?
- Слышал, князь. Покумекаем.
- Теперь войско. Коли начинать не с кого, начнем с разбойников. Сперва, Петр Василич, начальников собери. Сотников, ну а помельче - кого посчитаешь нужным. С десяток телег, а в них вместо товару хороших бойцов, жиденький конвой - и в путь. Хошь в Кострому, хошь...- куда хошь, мне бы лучше в Муром, свистунов тех повидать. Не знаю как ты, Дмитрий Константиныч, а я с удовольствием прокачусь.
- Не княжеское дело. А хлопнут тебя нечаянно?
- Ну-у, это все в ЕГО руках, от судьбы не уйдешь. Так что давай, Петр Василич, денька через три подготовь. Дальше: стрелки у вас искусны?
- Не хуже других.
- А самострелы любят?
- Дыть, кто как... Мало.
- Надо, чтоб было много. Без них нас татары забьют. С ними в луке не потягаешься. Верно?
- Верно-то, верно, только самострел в походе тяжел, а в бою не скор заряжать долго.
- Это поправимо. Испытал я в Литве, князь, другое устройство стрелкового отряда. Получилось удачно, даже татар стукнули.
- Татар - самострелами?!
- Да. Стало быть, и здесь так надо. Мне нужен толковый воевода, который не только бы умел обращаться с самострелом, но любил его. Только такому человеку я смогу поручить формирование стрелковых отрядов. А ты, князь, помни: вот это последнее я считаю главным для достижения успеха. Остальное - работой и упражнением. Вот и все!
- И на том слава богу!
- Что так?
- Это бы расхлебать, - и князь отпускает, наконец, свою многострадальную бороду.
* * *
Переходя улицу, оглянись по сторонам.
Правило для пешехода, и не только...
Телеги подвигались вперед медленно. Колдобин на муромской дороге было хоть, может, и не больше, чем на смоленской, но и не меньше, а этим все сказано. Больше всего досаждали тесно лежащим в повозках воинам корни громадных деревьев, густо перехлестнувших более-менее расчищенную и даже заметно вытоптанную просеку. Стукаясь о них, колеса давали в телеги такую отдачу, что все лежащие в них тихо, но непрерывно и с неиссякаемым жаром, витиевато матерились.
Возницы, одетые не по-весеннему тепло, чтобы скрыть длинные кольчуги, забывшись начинали посвистывать на лошадей и тут же получали свою долю брани:
- Му..ла! Кончай свистеть - удачу высвистишь! Настоящего свиста из-за тебя не услышишь. Корни, вон, лучше объезжай!
Те отбрехивались добродушно:
- Не лайтесь. Коль засвистят - услышите. Ихний свист мертвого подымет. Мастера!
Но свисту так и не дождались. Просто перед первой телегой, перед самыми лошадиными мордами рухнуло дерево. Тихо, как во сне. Лошади испуганно присели на задние ноги, обоз встал. Порхнули стрелы, и весь конвой (12 человек) сверзился с седел. А на дорогу перед упавшим деревом вышли шесть мужиков довольно приличного вида с огромными топорами в руках. Один среди них сильно выделялся и громадными размерами, и чудовищно разросшимися бородой и гривой. Он и обратился к возницам:
- Эй, землячки! Чур не орать и не дергаться, коли жить хотите.
Возницы замерли с открытыми ртами. Хоть и знали, и готовились, а струхнули крепко. Очень уж ловко их остановили.
- Что в телегах?
Передний кучер севшим голосом прохрипел:
- Оружие.
- Оружие?! Ого! А кольчуги есть?
- Не-е.. Только оружие. Мечи, щиты, копья.
- Ладно, и то хлеб! А ну брысь с козел!
Возницы ссыпались с козел и сгрудились у средней телеги.
- Со мной никто не хочет? - верзила оглядел их с грозной улыбкой. Мужики пришибленно молчали.
- Тогда мотайте домой, пока я добрый.
Возницы, то и дело оглядываясь, тронулись по дороге назад. И только тут услышали свист, короткий, как щелчок кнута. Но был он так громок и чем-то ужасен, что от него дернулось у каждого в животе, и они кинулись бегом, сопровождаемые раздавшимся из-за деревьев улюлюканьем. На дорогу высыпало десятка два бродяг с луками. Похватали лошадей конвоя, даже не взглянув на лежащих людей. Кому не досталось коня, вскочили на козлы. Детина (ему подвели коня, конечно, лучшего) взмахнул рукой:
- Айда! Дома разберемся!
Дерево убрали с дороги и тронулись дальше, поспешая, подхлестывая лошадей. Неизвестно, как терпели такую езду затаившиеся дружинники, тут ведь и не выругаешься вслух, от души. Все думали, что встречей с бродягами мука кончится и начнется дело. Но на то нужен был сигнал. А его все не было. Так и поехали, кляня, как только умели (про себя, разумеется!), колдобины, корни, разбойников и самого Бобра, все не подававшего почему-то сигнала. Но и это было еще терпимо, пока ехали (около часа) по дороге. Потом свернули направо, в лес. Вот тут уж набрал Бобер чертей в свой адрес! На всю, пожалуй, оставшуюся жизнь.
Однако все кончается на этом свете, даже такая вот лесная дорога. Прошло около трех часов. Телеги, наконец, остановились. Послышались веселые вскрики. Кажется, женские и даже детские голоса. Дымом пахнуло. Видно, прибыли.
- Слезай, приехали! - послышалось из первой телеги.
Это был знак Бобра. Верховые не поняли, даже не обратили внимания, думая, что кричат свои с козел, на козлах не успели удивиться, как из телег выпрыгнуло сорок молодцов, затянутых в длинные кольчуги с глухими, от шлема до плеч и еще на пол-лица, бармицами. Длинные мечи их оставались у пояса, в руках же появились и сразу заработали, зазудели тетивами маленькие легкие луки. Верховые, так, похоже, и не успев все до конца сообразить, получили по стреле и съехали наземь, лишь верзила успел поднять коня на дыбы (стрелы вонзились тому в грудь и в шею), и когда конь стал заваливаться, изумительно проворно скатился на землю, выхватил из-за пояса топор и кинулся на ближайшего в кольчуге. Им оказался увязавшийся в авантюру совершенно неожиданно не только для князя, но и самого Бобра, нижегородский тысяцкий Михаил Василич. Не успей он отскочить, не помогли бы никакие латы. Громадный топор со свистом рассек воздух,.. но только воздух - Михаил оказался проворен, - и хозяин топора, махнув им еще разок для острастки, юркнул в кусты и был таков.
Только теперь разбойники уразумели, а дружинники огляделись. Телеги стояли на краю большой поляны, не естественной, а вырубленной, так как окружала ее, без всякой мелочи, стена мощных (в три обхвата) и очень густо стоящих (два-три шага друг от друга) деревьев. На поляне стояло два десятка небольших, но крепких, ладных изб, а вдоль границы деревьев виднелись землянки. У изб и землянок дымили сложенные отдельно на улице печки, возле них суетилось несколько женщин, тут же с веселым гамом гонялись друг за другом ребятишки.
И прежде, чем поднялась суматоха, Бобер успел крикнуть:
- Кондрат! Своих - к избам! Баб и детей переловите. Живо!
Десятеро кольчужников кинулись к избам, остальные обернулись к уже одуревшим от страха и спрыгивавшим с телег прямо под стрелы и мечи попутчикам. Однако убивать их не спешили. Оглушали или били по ногам, а кто не сопротивлялся и валился на колени с мольбой о пощаде, тех и вовсе не трогали, приказывали идти к жилью и тащить туда своих раненых и избитых.
Через десять минут все было кончено. Обитателей деревни, не успевших удрать, согнали в середину поляны и развели: детей отдельно, женщин отдельно, мужиков окружили плотным кольцом, не пораненных связали.
Дети, их было девять, лет от пяти до десяти, не старше, жались друг к другу, боясь даже заплакать.
Бабы, как обычно, голосили и кудахтали, матери порывались к детям. Кольчужникам не одну пришлось огреть по спине и по заду прямо мечами (больше нечем было), прежде чем они не уразумели и не унялись.
Бобер подошел сначала к детям. Выбрал из тех, кто постарше, самого на вид смелого, поманил пальцем. Мальчик подошел спокойно, смотрел гордо, независимо.
- Как зовут тебя, молодец?
- Михал Григоричем.
- О-о! А отец твой кто?
- Отец мой тут - главный атаман и никого не боится. И я тебя не боюсь.
- Ишь ты! А который из них? Где он?
- Ха! Его тут нет. Он от вас убег. Он очень сильный и ловкий. Он вот остальных соберет и перебьет вас всех. Так что ты лучше нас не тронь - хуже будет.
- Ой-ей! Пожалуй, не трону, а то правда боязно... А мамка твоя где? Беспокоится, небось. Поди, успокой ее.
- У меня тут сестренка вон.
- Да? Ну так забирай и сестренку.
Мальчик важно усмехнулся, взял за руку подскочившую к нему девочку, повел к женщинам. Бобер подозвал дружинника:
- Сань, смотри внимательно за этим мальцом. Видишь?
- Вижу.
- Вон подошел, это, стало быть, их мать. Семья атамана! Поди, скажи ребятам, чтобы разрешили им в дом уйти. Пойдешь с ними. В избу войдешь, осмотри все ходы-выходы, чтобы мышь незаметно не проскочила! Закрой их в избе и стереги пуще глаза. От этого, может, наша жизнь будет зависеть.
- Исполню, князь.
Бобер поискал глазами среди детей еще. Выбирал личико посмышленей. Заметилась девочка, чем-то похожая на Любу, глядевшая не испуганно, а печально. Он подошел к ней:
- Не печалься, милая, мы вам зла не сделаем.
- Да, не сделаете, а тятьку моего вон как избили.
- А где твой тятька? Веди-ка его сюда.
- Правда, что ль?
- Да, да. У кого еще тятька тут?
- У меня, у меня, у меня, - к Бобру пододвинулись трое мальчишек.
- Давайте и вы своих сюда.
Через минуту дети подвели к нему четверых мужиков, растерзанных и растерянных, один из них сильно хромал. Его-то и держала за руку девочка.
- Ну что ж, красавица, веди своего тятьку домой. Пожалей, полечи, да спроси, отчего он разбойничает на дорогах, Бога гневит, дочку свою, такую хорошую, не жалеет.
Девочка потянула отца за рукав, тот пооглядывался туда-сюда в полной растерянности, похромал за дочерью.
- А с вами, мужики, давай поговорим. Садись, - и опустился прямо на землю, обхватив руками колено. Разбойники помялись, двое опустились на колени (сесть неловко - руки связаны), двое остались стоять.
- Видно, вольготно вы живете, коль всякую осторожность потеряли.
Мужики уныло молчали, глядя в землю, но Бобер и не ждал ответа:
- Даже на добычу глянуть не захотели. Эх, орлы - петушиные перья! Влипли, как сопляки последние. И что же, никто, кого останавливаете, не сопротивляется?
- Нет почти...
- Нет, никто...
- Нет, если кто рыпнется, того кистенем, аль топором, а так... нет. Да и нам зря убивать - какой прок?
- Зря убивать... Мудрецы. Праведники! И давно, гляжу, промышляете, обжились. Избы, семьи, детишки вон... Чему ж вы их учите?! Как воспитываете? Чтобы зря не убивать? Слушайте, может, у вас и поп свой есть?!
- Попа нет, а монах один, странник, есть...
- Ну и ну! Чем же вам обычная жизнь не угодила? Работать лень!
- Лень... На дядю чужого. Узкоглазого...
- А-а... Впрочем, об этом потом поговорим. А сейчас - главное. Жить хотите?
- Хых! Кто ж жить не хочет...
- Хорошо. я вас не трону. Отпущу на все четыре стороны. И детишек отпущу. Но условие: вы приведете ко мне атамана. Это ведь тот, с топором верзила, что сбежал?
- Он.
- Ну вот. Он, поди, тут, за кустами прячется, да из лука нас выцеливает. Передайте, пусть выйдет. Не трону. Поговорить надо. Можно и других, если смелые. Но говорить буду с ним. И чтоб без глупостей! Если начнет пакостить, спалю его избу к чертовой матери с женой и детишками. А если вы пойдете, да не вернетесь, ваших детишек спалю. И остальных всех. Так что не вздумайте шутить. Эй, ребята, отведите мальцов в атаманов дом, а этих развяжите.
Дружинники утащили упиравшихся, орущих мальчишек, мужиков развязали. Те стояли, маялись, почесывались, будто ожидали еще чего-то.
- Чего вы? Не поняли? Идите! Я жду до вечера. Солнце на лес садится поджигаю избу.
- Эх, воевода! Мы тебе атамана приведем, а ты нас все одно под топор?!
- Я вам не просто воевода, а князь! И это мое княжеское слово. И вот крест святой, - Бобер перекрестился, - что не вру. Придется поверить. Ну, а не поверите... Тут тоже я от княжеского слова не отступлюсь: никого не пожалею! Так что лучше попробуйте. Не прогадаете. Тем более, что выбирать вам не из чего. Идите!
Мужики повернулись и пошли, тихо переговариваясь и сначала разводя, а потом и размахивая руками, азартно доказывая что-то друг другу.
- Может, последить за ними, - шепнул Бобру из-за плеча тысяцкий Михаил.
- Куда... Они на нас сейчас из-за каждого дерева смотрят. Схлопочешь стрелу в лоб, только и делов. Давай лучше поближе к центру поляны отойдем, и пленников туда. Чтобы стрелой ниоткуда удобно не было...
* * *
Сколь веревочка ни вейся,
Все равно укоротят...
В. Высоцкий.
Ждать пришлось не больше часа. Бобер, Михаил и дружинники, расположившиеся вокруг атамановой избы и запалившие четыре больших костра, увидели на дальнем конце поляны ватагу человек в двадцать. Разбойники рассыпались подальше друг от друга и не спешили приближаться. Лишь огромный атаман один пошел прямо к своему дому, поигрывая чудовищным топором как половником. Подошел, спокойно обвел взглядом поднявшихся навстречу четверых кольчужников:
- Ну, кто тут со мной говорить хотел?
Вперед шагнул самый, на взгляд атамана, невзрачный, ничем не выделявшийся в облачении и оружии, а ростом и комплекцией пожиже других:
- Я.
- И ты - князь?!
- Князь.
- Об чем же князю с разбойником толковать?
- Спросить хотел кое-что.
- Спросить? - атаман ухмыльнулся криво. - Ну спрашивай.
- Лес, места эти хорошо, видно, знаешь?
- Как свою ладонь, я тут вырос.
- А в чужом лесу быстро оглядишься?
- Умом и глазами Бог не обидел. Только ни к чему это мне.
- Не зарекайся, может, и к чему. Ты что же, всю жизнь собираешься так вот, ни за что, ни про что души христианские губить? Бога поминаешь, детишек имеешь, неужто ты и им свою долю готовишь? Если умом тебя Бог не обидел, не задумывался ли, что сколь веревочка ни вейся, а кончик найдется.
- Это не твое дело.
- Теперь, как видишь, и мое. Спета твоя песенка.
- Может, не совсем. Ты бы, князь, отпустил моих. А я бы твоих отпустил поздорову - ступайте с Богом. Что тебе в детишках наших? Такой грех на душу...
- Я детишек твоих не трону, коли сам не сподличаешь. Я вам слово дал. Но вот отпусти я их - и что будет?
Атаман помялся, потом проговорил нетвердо:
- Уходите, не тронем.
- Это вряд ли! Да и мне зачем сюда лезть было, если я так вот сейчас и уйду несолоно хлебавши?
- Чего ж тебе от нас надо?
- Мне надо разбой ваш прекратить. Либо ты идешь со мной и служишь мне и честным христианам, потом и кровью дела свои прежние искупая, либо я вас всех - к ногтю.
- Да... Обскакал ты нас, что ж... Но ведь такое только раз проходит. А разбежимся мы?
- Все равно переловлю. Не всех, может, но тогда уж сразу без разговоров на колы посажаю.
- На силу надеешься. Конечно... Будь у меня таких кольчужек с десяток, я б тебе показал колы...
- Ну так в чем же дело? Покажи. Давай с тобой один на один подеремся. Кто победит, тот и распорядится.
- Ххых... - огорошенный атаман даже хохотнул, - скажешь тоже...
- Что, забоялся, что ль?
- Я?!! Да я ведь тебя... Я тебя на одну ладошку посажу, а другой хлоп! И все! ты что, князь, жалко тебя. А больше кольчужку твою жалко. Не починишь потом.
- Я могу и снять. Победишь - целую заберешь. Хоть и не налезет она на тебя, сыну подаришь.
- Ты что?! - атаман занервничал. - Ты правда, что ль, драться со мной вздумал?!
- Правда. Если не струсишь. Вижу, уже трусишь.
- Я?!! - атаман покрутил топором, но оглянулся настороженно, вероятно ожидал какого-то подвоха от дружинников. Не мог же, в самом деле, такой маленький оспаривать место у такого большого!
- Ну что, бьешься?
- Я-то?.. - атаман облизнул губы, - Ладно, князь, коль не шутишь. Коль приспела тебе такая блажь. Только я по-мужицки, а ты - как знаешь.
- Ну а я по-княжески, не обессудь. Саня, принеси мне булаву покрепче. А щит поменьше и потолще, вон тот.
- Ты, брат, сбрендил что ли?! - задышал в ухо Бобру Михаил Василич. Он ведь тебя ухлопает! И как нам тогда?!
- Миш, не бжи. Сейчас все увидишь.
Атаман оглянулся на своих, коротко страшно свистнул, махнул рукой, идите, мол, ближе. Разбойники осторожно приблизились.
- Эй, ребятки, тут князь поразвлечься решил, меня побить. Говорит, кто победит, тот командовать будет...
Разбойники нахально загоготали.
- ...Я согласен. Если князь меня укокошит, вам все его приказы исполнять. Он вам вместо меня станет. Поняли?!
- Поняли, Гриш, давай! - весело отозвались разбойники и заржали совсем уж нагло.
Тем временем Дмитрию принесли булаву. Дружинники с одного края, разбойники с другого загородили поляну, на которой остались друг против друга Бобер и атаман.
Дмитрий, хоть и был вполне в себе уверен, прислушался по привычке как там, внутри? Под ребрами мелко вибрировало - тьфу!
- Ну что ж? - он пошел на атамана, прикрывшись щитом до самого носа, только глаза его, как два арбалета, начали выцеливать атаманский взор.
Тот стоял, улыбался и поигрывал топором. Больше у него в руках ничего не было. Когда Бобер оказался в пяти шагах, он мгновенно сжался, одним прыжком очутился рядом и нанес страшный удар. Дмитрий успел увернуться топор по самый обух впился в землю у его ноги - он изумился поразительной реакции разбойника и забеспокоился. Дело в том, что тот не желал посмотреть противнику в глаза.
Атаману пришлось дважды дернуть, высвобождая топор из земли. Разбойники изумленно-сожалеюще ахнули. Дмитрий вновь пошел на великана. Тот не стал больше бить, ожидая выпада. Но и Бобер не торопился. Он подступал, пытаясь заглянуть в глаза - а не получалось! Разбойник смотрел будто и на него, но и как-то в сторону. И ближе, встык Дмитрий сойтись побаивался, видя необыкновенное проворство (при такой-то комплекции!) своего противника. Он махнул булавой, провоцируя удар, и с изумлением почувствовал, что булава отлетает в сторону, а топор уже опускается ему на голову! Дмитрий успел-таки (уже в самый последний момент!) отшатнуться, прикрывшись щитом, удар пошел по щиту вскользь, топор опять со страшной силой воткнулся в землю, а рука у Дмитрия от локтя до кисти онемела от страшной боли.
Стало неуютно. Совсем неуютно! У этого парня была потрясающая реакция, а смотрел он все время куда-то мимо.
Правда, и Бобров опыт сказался: когда атаман выдергивал из земли вновь застрявший топор, то низковато нагнулся, и Дмитрий ближней к нему ногой совершенно автоматически взмахнул резко, сильно. И попал по щеке. Голова атамана дернулась, он, высвободив топор, выпрямился, встряхнулся весело, как собака, и удивленно (ишь, мол, шустер князь! дерется!), глянул наконец на Дмитрия.
"Эйх!! Да он косой, ядрена мать! - Дмитрия аж в жар бросило. - А я-то, дурачок, глаза его ловлю!"
- Уфф! - у Дмитрия гора свалилась с плеч, он успокоился, да и злость поднялась - давно уже не делали ему так больно, - Ну, козел!..
Он пошел на великана так уверенно, будто этот удар ногой (какой уж он там оказался? Так, пустяк..) нанес противнику смертельную рану. Атаман забеспокоился, повнимательней взглянул на противника... И пропал!
Дмитрий впился взором в один, смотревший именно в него, глаз. Глаз застыл, остекленел и стал раскрываться.
Разбойники ничего не поняли. Они только в страхе и изумлении раскрыли рты. Дружинники обалдели (они попадали бы со смеху, если бы не серьезность момента!): один глаз атамана начал вращаться и беспорядочно бегать в разные стороны, в то время как другой остановился и помертвел. Это было так смешно и так жутко одновременно, что все замерли в ужасе - что же будет?!
Атаман попятился, прижав руку с топором к груди, а левой беспомощно отмахиваясь, как от пчелы. Отступал он недолго. Зацепившись ногой за невыкорчеванное корневище, упал навзнич и истошно, по-бабьи завопил. Дмитрий подскочил, придавил коленом грудь и опять поймал его глаз. Ударить не решился, хотя очень хотелось (за непроходившую жестокую боль в руке), ведь разбойник мог как тогда рыцарь... а он ему (и теперь особенно!) ох как был нужен живым!
- Ну что, Гриш?! Приплыл?!
- А-а-а!!! Помилуй, князь!!! Все приказывай, все!!! Помилуй только отвернись!!!
- Ну гляди, - Дмитрий отвел взгляд, поднялся, - помни, я зла тебе не желаю, я хочу только, чтобы ты меня слушался.
Атаман рывком сел, прикрыл глаза ладонью и долго, очень долго осторожно ощупывал их пальцами, словно испытывая или не веря, что они есть. Потом, опять рывком, вскочил на ноги и оглянулся на своих. Те стояли в полной прострации, и описывать их вид трудно и долго, и не надо.
- Видели?! - атаман пробежал своим неуловимым взором, кажется, по всем сразу. - Поняли?!
Разбойники и не думали что-либо отвечать.
- Теперь этого человека, - ткнул большим пальцем за спину, боясь оглянуться, - слушать как меня! Больше, чем меня! В сто, в тысячу раз больше! - опустил голову, увидел под ногами свой топор, схватил его, осмотрелся дико и, размахнувшись страшно (все вокруг присели в ужасе), шваркнул им в торчащий рядом пень так, что он вошел в дерево, как в землю, по самый обух, сел, закрыл руками голову и заплакал.
Бобер встал перед разбойниками и поднял булаву:
- Ну!
Те повалились на колени, загалдев:
- Помилуй, князь! Приказывай, князь! Не погуби...
- А ну все к атамановой избе - брысь! - Дмитрий махнул рукой и повернулся к своим: - Вы тоже.
Когда остались посреди поляны вдвоем, Дмитрий подошел к атаману и легонько хлопнул его по плечу. Тот подпрыгнул и сжался.
- Успокойся, Гриш, успокойся. Давай поговорим.
- Говори, приказывай, что угодно делай, только не смотри. А лучше убей.
- Зачем? Послужи мне, честным людям русским, сними грехи с души. А не то...
- Нет! Нет! Приказывай! Нет!
- Хорошо. Поедешь со мной. Всех, кого считаешь поспособней в бою или разведке, возьмешь с собой. Здесь я ничего не трону. Накажешь оставшимся, чтобы собирали детишек, баб, добришко все (добришка-то, поди, много накопилось?) и ехали в Нижний. Там спросят купца Ерошку Серпуховского, он приветит и разместит, да там и сам всех встретишь. И вот еще что. Главное! Самых жадных, но не глупых, пошли по лесу с вестью: лихих людей князь Дмитрий Константиныч прощает, на службу зовет, много милости обещает. А еще (ты ведь всех тут знаешь) самых ушлых и дошлых к себе, под свое начало зови. Обещай вольную жизнь, большие доходы и от Бога прощенье. Будете по пограничью князю служить, басурман сторожить, а что добудете, все ваше! Ну и остальное там... Пусть обмозгуют. Чуешь?
- А на кол...
- На кой черт вы мне на колах?! Хотел бы, так все твои б уже сидели!
- Да, Митрий Константиныч...
- Я не Константиныч.
- Как?! А сказал - князь.
- Князь. Но другой. Дмитрием меня зовут тоже. Но Михалычем.
- Ну Михалыч, так Михалыч. Видать, на силу всегда сила найдется. Эх-хе-хе... А я-то думал...
- Думал - всех сильней?
- Ага.
- А ОН? - князь показал на небо.
- Ну...ОН... Он далеко... высоко...
- Далеко... Так ведь ему послать кого - лишь моргнуть... А?
Атаман вскакивает, отшатывается, падает на колени:
- Неужто?!!
- Ну-ну! Пошутил я. Но ты мужик умный - сам смекай. Только потом. А сейчас собирайся! Все запомнил - что делать?
- Все! - атаман вскакивает на ноги, это опять атаман. Но уже совсем другой.
* * *
Засуетился народишко в Нижнем. Тут и так-то суеты всегда хватало: торжище, купцы, путешествующие, промышляющие, кто из Орды, кто в Орду, а то и набег... Но этим летом прибавилось кое-что еще.
Сильней зашевелились военные. Чаще стали выезжать на джигитовки, на ристалище, просто на сбор, по полной выкладке. Интенсивней обучали новичков. Организовали по разным дорогам несколько экспедиций против разбойников. Явных успехов в тех экспедициях вроде и не достигли, но свисту в окрестностях стало намного меньше, а в город тоненькой реденькой цепочкой потянулись люди странного, а то и дикого вида. Не убогие, не немощные, но и не благополучные - непонятные. Дорожка у них была одна - в южный конец, ко двору купца Ерошки.
Оттуда каждые полмесяца, а то и чаще, выезжали небольшие (человек 10-15) конные отряды, отлично вооруженные, снаряженные, и пропадали на южных дорогах.
На торжище появились молодые, румяные, мордастые, развеселые молодцы, торгующие вразнос пирожками и квасом, не очень обремененные товаром и не очень назойливо его предлагающие. Ходили, покрикивали, заговаривали с каждым встречным-поперечным, перемигивались меж собой, выспрашивали, присматривались, прислушивались.
На Троицу князь Дмитрий Константиныч устроил между стен кремля (нижегородский кремль был обнесен двойным рядом стен, деревянных конечно) большую потеху со стрельбой, по-нашему - турнир, соревнование. Такого давно не делалось. Победителям обещали богатые награды.
Стрелять можно было как хочешь и из чего хочешь: хошь из самострела, хошь из лука, хошь из пращи камнем швыряй, хошь - как хошь, только цель стояла одна и далеко - в двухстах шагах.
Победил, разумеется, арбалетчик, а награды (действительно очень богатые, от щедрот не только князя, но и нового воеводы) получили и стрелок, и мастер, сделавший самострел.
Новый воевода, внимательно наблюдавший за стрельбой, когда подошел награждать победителя, взял его самострел, повертел в руках, приложился, цокнул языком и молча вернул.
"И тут недоволен, чертов сыч!" - ругнулся про себя Константиныч.
- Чего опять не так, Михалыч? Самострел?
- Самострел хорош. Только заряжать его здоровяк должен, рычагом натягивается. Вороток бы... Да ваши тут, видать, и не слыхали про него.
- Так ведь рычагом быстрей. Рраз - и все! А вороток крути-наворачивай.
- Быстрей. Да подручник не всякий справится. А надо, чтоб любой. Даже девка при случае.
- Стало быть, зря мастера наградили? Ты ведь сам...
- Нет-нет! Не зря. Где он? Эй! Позовите мастера!
Привели мастера. Он сильно робел, потел, утирался то и дело рукавом и был, кажется, уже порядком поддавши.
- Здравствуй, мастер-молодец! Как тебя звать-величать?
- Здравствуйте, отцы-князья! Никитой меня, Никитой кличут.
- Добрые ты арбалеты ладишь.
- Чего?!
- Самострелы, говорю, твои хороши.
- А-а-а! Это маненько умеем.
- А видал или слыхал про вороток?
- И слыхал, и видал, как же...
- А почему с ним не делаешь?
- А на кой он нужен? Кому? Детишкам на забаву? Сложней, значит, надежи меньше. А заряжать дольше.
- Да вот как раз детишкам-то и надо бы. Сможешь сделать? Десятка два пока. Я хорошую цену дам.
- А что ж, попытать можно. Может, и получится.
- Может или получится?
Никита цыкнул зубом, снова стер пот со лба:
- Оружие - штука капризная. Один крючок по-другому сладишь - уже не так бьет. А тут целый механизм... Попытать надо.
- Попытай. Я тебе свой арбалет дам. Сравнить, понять. Он воротковый. Да пару секретов шепну. Может, ты их и знаешь, а может, и нет. А?
- Спасибо, князь. В таком разе уж обязательно чего-нибудь учудим.
* * *
- Михалыч! Похоже, ушкуйники заявились! - тысяцкий Михаил Василич влетел к Бобру, будто за ним гнались. Взвинченный, раскрасневшийся, весело и встревоженно посмеиваясь.
- Ну-ну! Откуда весть?
- Мои на торжище подсмотрели. Лодка - чистый ушкуй, так только, чуток под купецкую подделана. А в ней пятнадцать морд "купцов". С Верха пришли. Пол-дня помотались туда-сюда по торжищу - и в лодку. И назад, на Верх. Ушли. Четверых, правда, оставили.
- А за ними, за лодкой? Следом?!
- Следом? Не вот... Берегом-то я послал верховых, догонят. Но они ведь, наверное, так Волгой и пойдут, а моим через Оку переправляться. Могут и потерять.
- Могут... - Бобер упер глаза в пол и с минуту как спал. Потом встрепенулся:
- Василич! А вот ты на их месте когда бы напал?
- Дак поутру раненько. Пока все тепленькие, в постелях.
- Я бы тоже. Но ведь они не глупей нас. А?
- Ясное дело. Но что из этого?
- Переночевать им надо тут где-то поблизости. Не будут же они перед дракой всю ночь веслами махать.
- Само собой.
- Как думаешь - где? Может - на стрелке?
- Близко. Обязательно увидит кто-нибудь, шум подымет. Народу там шляется... Вот за стрелкой в пяти верстах заводь есть. Большая. И лес там по берегу густой.
- Ну вот тебе и место. Давай тогда, Василич. Срочно!
- Что?!
- Перво-наперво гонца к Оке. Мигом! Предупредить, чтобы подготовили переправу для двух сотен всадников. Стрелков лучших... Две сотни быстро соберешь?
- Часа три...
- Долго! К вечеру - кровь из носа! - надо быть у той заводи. С конями! Два часа тебе, не больше. Сколько наберешь. Но не меньше сотни. Запасов никаких, только еды на день. Завтра там уже нечего будет делать. Я пойду с ними.
- Я сам хотел.
- Тебе город стеречь. Подними по тревоге ополчение ремесленников. К вечеру чтобы с луками расселись по берегу вдоль всего города. На стрелку тоже сотни две посади.
- Это ладно, это все сделаю. А вот ты... Зачем тебе с конями возиться, переправлять? На конях до Оки, а там так, скорее получится.
- Не просекаешь?
- Честно скажу, Михалыч, - нет.
- Ушкуйников может быть либо чуть, так, побаловаться - сотня, полторы. Тода их надо тихо в заводь ту пропустить ночевать, а ночью окружить и всех перебить.
- Всех?!! Ты что, Михалыч, побойся Бога!
- А что?
- Христианские души как-никак...
Дмитрий даже не стал плеваться, как обычно, а только головой покачал, да стукнул кулаком по колену:
- Всех, Василич, всех. Тогда другие задумаются, может, хоть чуть. Ты воевода или поп, чтобы о душах их заботиться? Ох, смотрю я на вас, здешних... Что в Москве, что тут. Как до дела доходит, так сразу - "души христианские", "тоже люди", "не ведают, что творят", "пожалеть"... Нельзя так! Воюешь - так воюй! По-настоящему, до конца! А если жалко - иди в монастырь. И нечего тут обсуждать - все! Но ушкуйников может быть и много. Тогда придется просто пугать, а не испугаются - драпать. Вот когда без коней не обойтись.
- Это как же?..
- Ну подплывет к заводи той сотня ушкуев. Что будешь делать?
- Ну-у... сотня... Такого не бывало.
- Ну полсотни.
- Тоже вряд ли... Хотя...
- Ну сорок! Даже тридцать. Ведь сотней не окружишь. Но напугать можно. Отскочат, высаживаться побоятся. Дальше пойдут.
- А мы им и у города погрозим! Они на Низ и свалятся!
- Нну! Ты сам мне все и объяснил. Давай, действуй. А я за Оку.
* * *
- Князь, ты на ушкуйников? Я с тобой!
- Гриш, тебе делать нечего?
- Есть. Но ты ушкуйников не знаешь. Это ребята те еще, даже тебя зашибить могут. Я с тобой.
- А ты откуда их знаешь?
- Долго рассказывать. Но раз говорю, значит, знаю. Не спорь, возьми.
- Да я не спорю. Как у нас с разведчиками-то?
- Семнадцатую партию отправил. Этих за Волгу.
- Сколько теперь за Волгой?
- Пять. Двенадцать с этой стороны и там пять.
- Идут из леса-то?
- Идут. И все гуще. Ну еще бы! Какой хрещеный разбойничать станет, если нормально жить можно. Да еще нехристей щипать! А тут тебе... Ровно в сказке! И детишки пристроены, и дом, и двор... Моя Дашка - не поверишь плачет от радости и за тебя каждый день молится. А уж мужичкам каково тое занятие по душе! Против нехристей-то.
- Хм! Ну ладно (перед Бобром как-то некстати вызывающе нарисовался профиль Гришкиной жены), нам долго говорить некогда. Со мной, так со мной. Собирайся! Через час выступаем. По дороге про ушкуйников расскажешь.
* * *
Мысочки, отделявшие заводь от реки, были низкие и голые как плешь песчаная отмель. Деревья густо толпились выше, на берегу, и никак не помогали. Пришлось с десяток срубить, стащить к воде и на верхнем мысу устроить завал, чтобы укрыть засаду.
Ждали. Все было очень похоже на Волчий Лог, и Дмитрий, озираясь и вспоминая, возбужденно посмеивался, вызывая недоумение у стрелков.
- Гриш, придут?
- Придут, куда им деться.
- А как думаешь, сколько?
- А это как ты говоришь: либо пяток-десяток, мелочь, либо большущая шайка, на целый город, с полсотни ушкуев, а то и... Есть там у них отчаянная башка - Абакунович, Сашка. Вот если он пойдет, к нему охотников всегда под завязку набивается.
- Почему?
- С ним не страшно. Он никого не боится, здоров как верблюд, силен и удачлив. Три года назад навел тут шороху! До Нижнего, правда, не дошел, а то не знаю, что бы с городом стало. У Юрьевца завернул в Унжу и там где-то лесами попер на Вятку и дальше, ушел за горы, по Оби, говорят, промышлял, очень далеко это. А когда возвращался, двиняне собрали войско, хотели дорогу ему перекрыть. Так он их в пух расколошматил и приволок в Новгород целехонькой всю добычу. Горы мехов, говорят, навалил на торжище и камней драгоценных. Прет ему всегда просто по-черному.
- Ну что ж, удача - девка капризная... Любит, любит, и вдруг - рраз! А?
- Уж это точно... - Гришка тяжело вздохнул. И вдруг весь подобрался:
- А ну! Гляди! Идут!
Вдалеке из-за выступающего мыса выскользнули четыре лодки, за ними с интервалом минуты в три - еще четыре, и ходко пошли вниз, быстро приближаясь. Видно было, как слаженно, ловко взлетали и опускались в воду весла.
- И только-то? - облегченно-разочарованно вздохнул Дмитрий, - Ну, этих-то мы...- и не договорил.
Из-за мыса вывалилась целая стая ушкуев, за ней, чуть погодя, еще, потом еще, и вскоре они запрудили всю реку, как толпа на торжище.
- Абакунович, - шепнул Гришка, - не иначе.
- Считай!
- Сейчас бесполезно, шныряют и друг друга застят. Чё считать, и так видно - набег!
- Да, и нешуточный. Хорошо хоть разведка вперед далеко ушла, разрыв есть. Если напугать не сможем, смотаться успеем. Эй, ребята, готовьсь! Не ждите. Как только в зону выстрела въедут - бейте!
Первые четыре лодки были уже близко. Они двигались по течению наискосок, явно направляясь к этой самой заводи. На носу первой стояли трое рослых молодцов, одетых небрежно, но щегольски.
Дмитрий считал сажени: еще, еще немного... "Хорошо бы, коль среди этих троих сам Абакунович оказался. Подсекли бы мы их сразу. Без него куда они осмелятся? Только если с головой он, то вряд ли..."
- Гриш, а ты Абакуновича того в лицо знаешь?
- Видал.
- Среди тех, на носу, его нет?
- Не-ет, те хлипковаты.
- Эти хлипковаты?! Он что ж, с тебя, что ли?
- Больше.
- Ни х.. себе! Ну что ж, ладно. А жаль...
Ушкуи были уже в пределах досягаемости, но стрелки почему-то медлили. "Чего ж вы телитесь? - Бобер нервничал, но крикнуть не решался, не хотел вмешиваться не вовремя. - Может, они все восемь сразу накрыть решили?"
Наконец шмелями загудели тетивы, и трое на носу переднего ушкуя рухнули, не издав ни звука, причем самый на вид важный получил в грудь аж четыре стрелы.
- Мать вашу!.. - закричал Гришка. - Вы разберитесь меж собой, в кого садить!
Стрелки однако никак не отреагировали - не до того. Они начали свою смертную работу. Еще два "залпа", и головные ушкуи, все четыре, заворачиваясь носом к берегу, а более тяжелой кормой по течению вперед, безвольно заскользили вниз.
Наступил черед четырех следующих. Хотя те и увидели, и спохватились, и начали отчаянно табанить, кинулись прикрыться щитами, но... Еще три "залпа", и этих завертело течением и потащило вниз.
"А неслабо стреляют, черти! Насобачились! - Дмитрий был радостно удивлен. - Но теперь-то что ж? Не пора ли ноги делать? Но с такой стрельбой - не-ет. Надо тех обязательно потрогать, чтоб прониклись..."
- Почаще, ребята! Особо не выцеливай, лишь бы стрелы погуще летели. Покажите, что вас тут много. Очень много!
По воде, однако, уже началась большая суета. По лодкам забегали. Все ушкуи отвернули носы от берега, опасаясь приблизиться, а течение упрямо влекло всю армаду дальше и дальше вниз. С берега между тем, теперь уже редко и осмысленно, летели стрелы и втыкались то в борт, то в палубу, а чаще - в кого-то из гребцов. Над рекой встал жестокий злой крик. Весла заработали - от берега. Течение же делало свое дело, и передние суда уже миновали заводь, и было совершенно не похоже, чтобы они вознамерились вернуться или пристать где-нибудь ниже.
- Сосчитал?
- Разве сочтешь точно... Больше полусотни. Даст дрозда Абакунович на Волге! Нас бы не зацепил.
- Гриш, ты-то его отчего так боишься?
- Я не боюсь, а знаю. Не за себя страшно...
- А поквитаться с ним не хочешь?
- Не хочу.
Ушкуи меж тем отвалили к середине реки, съехали ниже заводи все и возвратиться теперь вряд ли могли.
- Уфф! - Дмитрий отер пот со лба, - Гриш, давай гонца на стрелку. Тысяцкому Михаилу весть: идут, мол, и приказ: оберечь стрелку и городские причалы. Вечер на дворе - спать чтоб - ни-ни! Костры по берегу держать всю ночь! Стеречь! И чуть что - стрелять! Во всю мочь!
По берегу полетел хлесткий разбойничий свист.
* * *
- Ну вот, Дмитрий Константиныч, и польза тебе от бездельников на торжище.
- Ох, не говори, Михалыч! Как подумаю, что бы они натворили, прощелкай мы их, у меня мороз по коже, и под ложечкой - как с похмелья.
- Еще не конец, повременим радоваться. Теперь их назад надо так же спровадить. А на Новгород зятю в Москву пожаловаться, пусть хвост им прищемит, сволочам. А то каждый раз: новгородцам пир, а всей Руси похмелье. Куда они теперь? На Булгар или еще ниже. Татарский улей разворошат, а те на нас, им до Новгорода добираться несподручно, да и не будут они разбираться. Вот и выйдет опять... Михаил Василич, как они город-то проходили?
- Ночью поздно. Я костров по берегу разжег - на полводы видно стало, как днем. Так они ближе выстрела к берегу и не сунулись. Щитами позакрывались. И так мимо и пошли. На Низ.
- Куда? Нам знать точно надо.
- Гришкины разведчики пошли за ними берегом, дадут весть.
- Добро. Ну а нам Дмитрию Московскому послание сочинять. А, Дмитрий Константиныч?
- Сочиним. И скорей гонцов надо.
* * *
Официальная бумага гласила:
"Великому князю Московскому и Владимирскому Дмитрию Иоанновичу тесть его, Великий князь Суздальский и Нижегородский Дмитрий Константинович шлет приветы и просьбы прислушаться к словам его, и подать помощь в деле общем, не терпящем отлагательств. Обращаюсь со слезной жалобой на подданных твоих новгородцев, которые великую пакость княжеству моему, и Московскому, и всей Руси опять учинили. Ушкуйники новгородские в великом числе вновь отправились разбойничать по Волге. И разграбили бы Нижний, не прими мы заранее крупных и дорогостоящих мер. Нижний уцелел, но они ушли мимо на Низ и там будут творить разбой и непотребства свои, за кои платить придется всем нам, а раньше всех мне, князю нижегородскому, как ближайшему к обиженным татарам соседу. Приструни, Великий князь, и приведи в свою волю негодяев сиих, иначе много зла не токмо мне, но всей Руси сотворится. О том просит тебя вместе со мной и зять твой, а мой первый воевода Дмитрий Волынец".
В главной бумаге, доставленной раньше всех по неофициальным каналам и лицу неофициальному, говорилось:
"Любаня моя, лапа моя ненаглядная, здравствуй! Соскучился я по тебе не рассказать, но быть нам в разлуке, кажется, не меньше, чем до следующего лета. Так выходит по всем обстоятельствам, обложившим меня здесь с разных сторон. Обстоятельства, однако, удачные и все мне в подмогу, так что получается странно: вроде и несложно, и скоро тебе бы ко мне в любое время приехать, а нельзя. Тебе в Москве надо быть! И не только, и не столько затем, чтобы гнать сюда интересующие меня вести, а чтобы постоянно воздействовать на брата, показывать ему важные для нас события в правильном освещении. Вот и теперь нужно действовать немедленно. Новгородцы (мерзавцы!) ставят нам подножку на каждом шагу, путают все планы. Я надеялся на затишье хотя бы на год, чтобы подготовить отпор крупному набегу татар. Но это не получается. Уже не получилось! Новгородские ушкуйники ушли по Волге вниз, и один Бог ведает, что они там натворят и что после этого будет. Уговори брата (и как сама сумеешь, и от моего имени) - всеми силами, на какие он только способен, прищемить хвост Новгороду! Передай ему мою записку тайно и поговори, как ты это умеешь. Передавай приветы отцу Ипату, Юли и всем нашим. Тут скучать особенно некогда, но я по вам всем очень скучаю, а больше всех, конечно, по тебе, моя маленькая. Целую тебя много раз!"
В записке же, которую Люба немедленно передала брату, было написано :
"Здравствуй, тезка! Привет тебе и поклон из Нижнего Новгорода. Обстоятельства заставляют меня обратиться к тебе с таким расчетом, чтобы об этом никто лишний не знал, наипаче твой дядя, да и митрополит Алексий тоже. Здесь у меня дела стали подвигаться, а тесть твой, хотя и тяжело, с оглядками и вздохами, но требования и подсказки мои выполняет. Войско подтянулось, появилась кое-какая разведка. И против татар, будь у меня хотя бы год передыху, можно было б как-то подготовиться. Однако мерзавцы, ушкуйники новгородские, путают мне всю игру. В большом числе (больше 1000 морд) пошли разбойничать по Волге. Нижний мы от них оберечь сумели, чему очень помогла налаженная с грехом пополам разведка. Но они ушли на Низ и что там натворят - одному Богу ведомо. Если они спровоцируют татар сразу ударить в отместку, все наши с тобой труды пойдут прахом. По крайней мере здесь, в Нижнем, на дальних подступах к Москве. Если же они не прекратят своих "походов" в дальнейшем, татары будут в отместку регулярно стучать по Нижнему, как это уже случалось, и тесть твой просто не сможет поднять головы, хоть малость окрепнуть. Тем более, что от самих ушкуйников убытков больше, чем от татар. Не исключена такая комбинация (и я очень на нее надеюсь, Бога молю!), что татары отместку отложат до следующего лета. Тогда самое страшное, что может случиться, это новый поход ушкуйников. Я окажусь меж двух огней, и Новгород буквально всадит мне нож в спину. Ну а значит и тебе тоже. Прошу тебя всей силой своего великокняжеского авторитета, авторитета Москвы, подействовать на новгородцев, с тем чтобы они не позволили ушкуйникам хотя бы в будущем году прокатиться по Волге. Я представляю, насколько трудно воздействовать на этот донельзя самоуверенный, строптивый народ, и тем не менее очень прошу тебя об этом. Если они не помешают, то налето попробую отмахнуться от татар".
- Отмахнуться от татар! - Дмитрий засверкал глазами и грохнул по столу своим кулачищем так, что Люба, терпеливо ждавшая, когда брат разберется с ненавистной ему писаниной, подпрыгнула на лавке и широко раскрыла глаза. И сразу поняла, что ничего ей особенно говорить, расписывать и не придется.
Дмитрий весело-отрешенно смотрел сквозь нее:
- Я им покажу, котам жирным!
- Татарам?! - ахнула Люба
- Да ну... Новгородцам! Не пробовали они татарской плети, мать их... Сидят за лесами, за болотами... да за нашими спинами. И думают - все им нипочем, и пакостят, как захотят. Твари! Придется поучить! - он вскочил, прошелся по палате, подошел к сестре, взял ее за плечи, нагнулся близко, бешено-весело заглянул в глаза:
- А там, Бог даст, может и... А?!
Люба хитро улыбалась:
- Может... Только пояс проверь.
- Зачем?!
- Да кабы штаны не упали.
- А-ах-ха-ха! - закатился Дмитрий, - Ну, это прямо его слова! - он присел рядом с Любой, - Вернее, мои. Ну ладно, как он там? Рассказывай. Тебе, чай, поподробней пишет.
И Люба стала рассказывать.
* * *
Не стоит падать, полагаясь на то, что тебя поднимут.
Макиавелли. "Государь"
- Митя, сын мой, что ты делаешь?!
- А что я делаю? - Дмитрий смотрит на митрополита глуповато-весело-удивленно, и сейчас даже митрополиту непонятно, притворяется князь (как он тогда смеет - сопляк! засранец! - Ваньку валять перед стариком, воспитателем, главным ответчиком за княжество, перед митрополитом, наконец!) или действительно таков (тогда совсем худо - послал Бог князя...).
- Я говорю о грамоте новгородцам.
- А что грамота? Грамота как грамота, - с лица князя исчезает веселье (Алексий смотрит: да нет, на дурака, слава Богу, не похож), - или ты считаешь, что их проказы можно оставить без последствий?
- Нет, я так не считаю. Но какие последствия собрался ты им устроить? Что ты написал?! "Пошлю войско",.. "наказать"... Что это?! Как это?! Ты что, действительно собираешься посылать войско?!
- А что?
- Ну орел! А на какие шиши? Хорошо еще, дяди твоего с нами здесь нет. Ты кремль строишь, последние копейки в него вогнал, а тут вдруг целый поход впридачу!
- Ну, может, еще и не поход...
- А-а-а! Думаешь, испугаются и притихнут, прощения запросят. А им на твою грамоту: хакк - тьфу! И растереть! И добирайся до них с войском! До них татары сто лет добираются, добраться не могут, руки коротки, а ты... Думаешь, они твоих обстоятельств не знают?!
- Но кроме похода еще меры есть. Перекрою им дорогу с Низа, запоют с голодухи.
- Молодец! Вот это ты сможешь. Вот это бы и обещал!
- Да это маловато как будто. За такие-то пакости...
- А не сможешь походом пойти, если понадобится, это как будет? Неужели вся моя наука, да что - моя! Всех мудрейших людей московских, приставленных к тебе для того, чтобы крепить твою власть, а с нею силу и мощь Москвы, неужели все это мимо тебя прошло?! - митрополит умолк и горестно покачал головой.
Дмитрий немного струсил. Такой горячности в Алексии он предположить никак не мог. И это огорчение... Неужели что-то непоправимое? И что могло мимо пройти?
- Отче! Я с рождения по твоим советам и указам живу. Я уже привык к ним, не могу без них. Как я мог что-то по-иному?
Митрополит поднял голову, взглянул жестко (у Дмитрия мурашки скакнули за ушами):
- Ты нарушил, возможно, главное, что должен соблюдать человек, облеченный большой властью: пообещал то, чего не сможешь исполнить. И если таковое случится, в грязь будет втоптан не только твой авторитет, но и княжества Московского, и мой, митрополита всея Руси.
- Твой-то почему? - князь ошеломленно уставился на Алексия.
- А ты грамоту свою помнишь? Как она начинается - помнишь? "По благословению митрополита нашего..." Стало быть, и митрополит ко глупостям этим оказывается причастным. И закрой рот, глупо сие. Не мальчик уж! Я, когда ты благословением моим прикрылся для строительства стен, смолчал, хотя за такие лукавства детей малых хворостиной секут! Но там дело стоящее выходило, умное, а тут...
- Может, и тут выйдет... - робко предположил Дмитрий. Он совсем скис под градом тяжких обвинений и превратился в прежнего, вполне узнаваемого мальчика, понуро выслушивавшего поучения старшего.
- Может, и выйдет, а может, и... А чтобы выходило, чтобы не гадать, не дрожать и на авось не надеяться, думать надо, крепко думать, прежде чем соваться во что-то, и со старшими советоваться. А главное - не спешить! Не сигать, как голый в крапиву, а потом "мамочка!" орать.
"Причем тут крапива?" - Дмитрий подавленно молчал.
- Тебя тесть, что ли, так слезно молил, что ты кинулся за него заступаться?
- И тесть. И зять. Да и вообще, разве в этом дело? Разве Москве мороки не прибавится?
- А-а-а... Зять! - митрополит вдруг умолк и криво усмехнулся, а у Дмитрия вовсе упало сердце: "Понял и связал воедино. Зачем про зятя вякнул, дурень!"
- Значит, с зятем ты все-таки посоветовался...
- Да не советовался я! Написали они мне вместе.
- Ну ладно, ладно. Вот что я тебе скажу, Митя, и это тоже относится к заповедям человека государственного. Советчиков менять не спеши. И на одного никогда не полагайся! Их несколько должно быть. Постарше и поспокойней. "Если бы молодость знала, а старость могла", - ты даже представить себе не можешь, насколько это верно. Вот состаришься вспомнишь мои слова. У старого, когда он ясно увидит, поймет, разберется, что и как надо сделать, уже не остается на это ни сил, ни желаний. У молодых же сил и желаний невпроворот, а вот куда их повернуть... эх! Только дров наломать, на это вас всегда... - митрополит вздохнул. - Дай Бог, коли зять твой будет давать тебе хорошие советы. Но он ведь тоже пока очень молод.
- Он мне пока ничего плохого не присоветовал. Не понимаю, почему ты его так боишься.
- Я никого не боюсь, - опять тяжело вздохнул Алексий, - ты вот у меня... Слишком молод! А брыкаешься уже как взрослый жеребец. Необъезженный.
- Молод, молод... Прапрадед мой, Александр Ярославич, в этом возрасте уже шведа бил, а ты все - "молод".
- Ну до Ярославича тебе, положим, еще два года расти - посмотрим. А вот в чем тебе с прапрадедом вовсе равняться совестно, так это... Ярославич в твои лета уже всю книжную премудрость превзошел. Со священниками о писании поспорить мог. А ты грамоты по складам разбираешь! Вот она где молодость, а не в годах токмо.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги