Все руководство отряда было в недоумении и крайнем недовольстве. Не было же никаких резонов спешить, а устроились очень уютно, да еще с видами на чистеньких, аккуратных немочек. Но кто возразит командиру? Только ворчали.
И тут неожиданно восстал Иоганн. Формально, имея самостоятельную дипломатическую миссию, Бобру он не подчинялся и мог требовать даже такого, что шло вразрез с логикой военной экспедиции. Но этого пока не требовалось, он ни разу своим правом не воспользовался, ни к чему было. И тут вдруг...
Иоганн (Бобер взглянул мельком, но увидел все - зеленый, желтый, замученный, выжатый - вообще никакой!) чинно уселся напротив него и ровным голосом заявил, что не видит причины срочно уходить из Острихтесхофена, тем более что именно здесь он, Иоганн, собирался со своими дипломатами оставить отряд Бобра и отправиться на встречу с Андреем Олгердовичем. Бобер не помнил, чтобы Иоганн собирался отправляться именно отсюда (разговоры были пока общие, неконкретные), насторожился и начал слушать внимательней, позабыв о Гретхен и своих капризах. Ему захотелось понять, что могло подвигнуть этого терпеливейшего из всего его окружения на такой необычайный поступок - воспротивиться своему благодетелю.
- Ну-ну-ну! Отсюда что же, ближе?
- Ловчей.
- А я всегда думал - ловчей из Плескова. И ближе. Вверх по Великой, а там через волоки хоть в Дриссу, хоть в Нишу, хоть в Свольню - и ты на Двине. А там уж... рукой подать.
- Ай, как ты хорошо дороги знаешь, князь. Нигде с тобой не пропадешь. Только на волоках тех не заблудиться бы. Обязательно расспрашивать придется. А нам это надо? Всякий привяжется: кто? да откуда? Да и речки в верховьях - сам знаешь: ручьи, а не речки, кустарника по берегам, мелочи не пролезть, половину коней потеряем.
- Ну-ну. А здесь?
- Здесь по Эвсте (ныне Айвиексте) пойдем до самой Двины. А по Двине вверх - вот и все. Крюк немалый, зато дорога прекрасная. И спрашивать никого не надо.
- А если тебя спросят?
- Смотря на каком языке. Я отвечу. Тут и Литва, и Орден, и Плесков, и ганзейцы не редкость. Народу мотается уйма. И кому спрашивать? А там?.. Там все на виду, лишняя морда - сразу вопрос.
- Ну хорошо, хорошо. Только что ты раньше-то все эти убойные доводы не выкладывал?
- Так ведь повода не было.
- А тут как раз повод...
- Да нет... Ну... - Иоганн заметно покраснел, - просто я тут уже... Я вчера уже хотел тебе сказать, только не вышло как-то, - он наконец отчаянно поднял глаза на Бобра. - Да ведь пора уж. Давно пора!
- Да уж... Пора, пожалуй, - Бобер спрятал в усах шкодливую усмешку, догадка его подтверждалась. - Хорошо! Поход отменяю, нужды большой нет. Вот твое посольство отправить - это важно. Это самое важное. И если б ты пораньше доводы свои привел...
Иоганн виновато пожал плечами. Очень видно было, как он ужасно рад, что уговорил князя, что остается. Потому Бобер не сразу, как это у него было обычно, повернул на дела, а вздохнул беспечно, расправил усы:
- Что ж, начнем собираться? - Иоганн поспешно кивнул. - Ты как устроился-то? Переночевал? Ничего?
- Ничего, - Иоганн опять покраснел.
- Не обидели тебя немочки?
- Что ты, князь. Наоборот!
- Это славно, - Бобер не спешил навалиться с расспросами, а явно старался расположить к дружеской откровенности, - а вот я вчера в женщинах сильно разочаровался.
Лицо Иоганна выразило изумленный вопрос. Никогда князь не заговаривал с ним ни о чем подобном.
- Старостиху заметил?
- Еще бы! - Иоганн хищно сглотнул.
- И как она тебе? - Бобер вызывающе-одобрительно улыбался. И Иоганн не удержался:
- Честно?!
- Честно.
- Такую бабу не то что трахнуть, а только пощупать - и помереть!
Бобер подавился смехом и лишь через некоторое время смог выговорить:
- А вот и нет!
- Неужто?!
- Да уж поверь. Какие-то куски немыслимые, огромные, мя-ягкие, и не поймешь - где что. Так что ты не прогадал.
- Да уж не прогадал! - Иоганн опять отчаянно-откровенно глянул на Бобра, заметил его заинтересованный хитрый взгляд. - Я ведь, князь, уродство свое постоянно помню. - Бобер сделал протестующий жест, но Иоганн не дал возразить. - Не надо, знаю я все, что ты скажешь. Помню! И понимаю, что я есть для бабы. У меня и баб-то до сих пор две всего было, да и то... Шлюхи московские, старые, грубые, пьяные. Которым лишь бы деньги. А тут!
- А что же тут?
- Они мое уродство вроде и не заметили!
- ОНИ?!!
- Да! Они меня вдвоем утащили. И давай! Раздевают, щупают. Я ничего сообразить не успел, они уж до главного добрались! Радостные такие: О-о? Wie gross!
- Это что?
- Какой большой! Заспорили, кто первая. А потом и понеслось!
- Как же ты их?! - у князя горели глаза, это придало Иоганну смелости.
- Как... Одну шпилю, другую лапаю. Одна кончает, другая лезет! Откуда у меня только сил столько взялось - до сих пор поражаюсь! Потом они разошлись. Одна е...ся, другая смотрит. Смотрит-смотрит, потом хвать из кружки и кричит:
- Genug! Zu mir! Хватит то есть, теперь ко мне.
- Ну и ну! - Бобер был по-настоящему захвачен рассказом.
- Первая чуть охолонет, подмоется, подходит и давай заглядывать! То отсюда, то оттуда! Смотрит-смотрит, Хвать из кружки и кричит: Genug! Zu mir! И так до утра. Я ведь спать еще не ложился.
- Эх ты, бедняга! Так бы и сказал сразу. А то - посольство! дорога! ловчей!
- Да что ты, князь! Ей-Богу!. ..
- Ладно-ладно. Спи иди. А немочек своих еще потрахаешь. Сколько захочешь.
- Ох, князь, благодарю! Не думал, что ты меня поймешь. Только тогда посольство надолго отложить придется.
- Это вряд ли. Посмотрим, что ты дня через два запоешь, - Бобер хохотнул (ему вспомнилась Дарья), пристукнул по столу кулаком и поднялся. Веселый. Впечатление от общения с Гретхен пропало.
* * *
Через три дня полуживого Иоганна усадили в сани. Он плоховато соображал, со всеми соглашался, кивал и то и дело клевал носом. Охранять послов ехал Корноух с двадцатью парами лучших арбалетчиков и тремя десятками лично Бобром отобранных бойцов.
Возвращаться условились той же дорогой, обговорили и сроки. Это означало, что числа 25-го, максимум - 1-го апреля, Иоганн должен был вернуться к Изборску.
Но все сроки и уговоры оказались нарушенными. Иоганн, проскочив рубежи намеченных для встречи подстав (встречающие просто не успели), уже 23-го примчал в лагерь москвичей в пяти верстах от города. И не один. Из шикарного щегольского возка вслед за ним вышел князь Полоцкий Андрей Олгердович, собственной персоной! Визит был явно не рассчитан на большую огласку, с князем не было никого, кроме трех десятков воинов личной охраны.
Трудно выразить, как обрадовался (даже растерялся вначале!) Бобер. Это означало... Это много кое-чего означало!
...что Андрей всерьез поставил на Москву и теперь хочет гарантий из первых рук!
... что дипломатический корабль Олгерда получил крупную пробоину и теперь поплывет с сильным креном. Только вот в какую сторону?!
...что открывается возможность с помощью Андрея оторвать от Вильны кого-нибудь еще из удельных литовских князей, недовольных тяжелой рукой Олгерда!
...что тогда вообще возможно создание чего-то вроде коалиции, промосковской, разумеется! И таким образом полностью блокировались все враждебные поползновения со стороны Литвы!
А это было уже настолько серьезно, что...
Три дня Бобер и Андрей говорили с глазу на глаз - с утра до обеда в избе, после обеда седлали коней и до темноты мотались по окрестным полям, пугая зайцев и куропаток. И только вечером позволяли себе расслабиться, хорошенько выпить за общим столом и поговорить о былом, вспомнить прежние походы, особенно Синюю Воду.
В середине третьего дня к князьям присоединился Иоганн. Это означало, что главное уладили, стали обсуждать детали и как обеспечить взаимодействие.
На седьмой день Бобер закатил прощальный пир, и наутро Андрей умчал в Полоцк другой, короткой, ему одному известной дорогой. Изборцы, а стало быть и плесковичи, о визите не узнали. Если кто знал о нем в Полоцке, то ни встревожиться, ни узнать о настоящей цели не мог - Андрей имел с Плесковом давние дружеские отношения, плесковичи постоянно звали его на княжение, и уж завязок у них меж собой было хоть отбавляй.
* * *
К самому походу, как предприятию военному, Бобер утратил всякий интерес еще в Новгороде. И теперь, после столь важной, многое в корне изменившей для москвичей встречи с Андреем, он мог со спокойной совестью считать главную миссию (Иоганнову) выполненной и возвращаться. Однако Андрей при расставании сильно подчеркивал (почти настаивал): необходимо встретиться попозже (через месяц - другой) еще раз, к тому времени образуются новые важные обстоятельства.
Обстоятельства, очевидно, касались того, кто из князей поддержит Андрея в пику Олгерду, и могли быть переданы Бобру через Иоганна (его послов, гонцов и прочее), но Бобер ни в коем случае не хотел разочаровывать полоцкого князя тем, что могло показаться тому пренебрежением, и пообещал приложить все силы, чтобы остаться здесь до лета и встретиться еще раз со старым другом (и новым союзником) в конце мая. Лично Бобру показалось, что Андрей просто истосковался по человеческому общению, но поделиться этим соображением он не решился даже с Иоганном.
Таким образом, все как-то само собой приплыло к тому, что поход должен быть продолжен, и Бобер решил максимально использовать его для совершенствования организации войска и воспитания воинов-"бывальцев", а если получится - и новых командиров. Он расположил полки западнее и юго-западнее Изборска, прикрыв весьма изрядный участок границы с Орденом, и остался тут дозимовывать и весновать.
* * *
Плесковичи, а тем более изборцы, почувствовали себя замечательно уютно. Бобер как глухой стеной отгородил их от немцев, обезопасил дороги, рыбные промыслы и, самое главное, ничего не требовал на содержание. Войско Бобра само себя содержало, и дело тут, конечно, не ограничивалось охотой и рыбной ловлей, потому что крестьянам, очутившимся по соседству с московскими полками, стало изрядно перепадать всякого добришка: повозок, лошадей, барахла. Слухи о щедрости московитов мигом разлетелись по окрестностям, и наиболее предприимчивые мужички потянулись к ним в надежде перехватить что-нибудь для своего хозяйства.
Бобер, исходя из того, что Орден сцепился с Литвой, расчел все очень удачно. Он аккуратно пощипывал немцев по порубежью, стараясь не очень испугать, но в то же время приучить к мысли, что соваться на плесковщину дело безнадежное.
Однако не бывает, чтобы хорошо оказывалось все. Немцы, видно, испугались все-таки сильнее, чем он предполагал, потому что резко сократилось число идущих в Плесков и Новгород купеческих караванов. На что моментально отреагировал Новгород. К Бобру явилась важная делегация в соболях и бобрах с выражением благодарности за помощь и более чем прозрачными намеками, что помощь эта больше не нужна и Господин Великий Новгород желает москвичам доброй дороги к родным очагам. Бобер поблагодарил, но намеков "не понял". Пришлось новгородцам объяснять цель визита: ощутимо сократился приток ганзейских товаров, причиной чего может быть только присутствие на границах Ордена и слишком большая активность московского отряда. Бобер уверил гостей, что ни один купеческий караван москвичами не тронут (так оно и было), более того: каждому купцу с его стороны будет оказываться всяческое содействие как на пути в Новгород, так и на обратной дороге. Возвращаться же в Москву решительно отказался: весна на носу, половодье, непроезжие дороги, грязь... Да и здесь есть еще некоторые основания опасаться. Так что лучше объяснить купцам, что им бояться нечего, и подождать лета.
Новгородцы удалились недовольные, и дружба между ними и Бобром еще более охладела. Но это было не так важно (на дружбу их Бобру было глубоко наплевать), главное, что новгородцы поняли: сила у Москвы осталась, и очень даже немалая, и никакого резона отваливаться от главного союзника и затевать отношения с Тверью у Новгорода нет.
* * *
После Петрова дня (12 июня 1369 г.) князь Владимир возвратился из новгородского похода. Заметим, что Бобер успел в конце мая еще раз встретиться с Андреем Олгердовичем. Андрей познакомился поближе с Владимиром, вполне уже оправившимся от контузии. Разговаривали, охотились, пировали неделю. Иоганн переведался здесь с тем человеком, который у Андрея непосредственно вел московские дела. Звали его Мироном. Проходила встреча в глушайшем закоулке на стыке плесковских и полоцких владений, восточнее озера Себеж, так что тайна и на этот раз была соблюдена. Расстались довольные друг другом и с большими надеждами на будущее. Планы были серьезные, а как осуществлялись, мы еще увидим.
Ко времени возвращения Владимира Великий князь должен был бы уже подготовить (или даже нанести) удар по смолянам и тверичам. Но Бобер уже знал (связь с Москвой работала хорошо, а княгиня Любовь исправно выдавала мужу исчерпывающую информацию), что удар откладывается и вряд ли в этом году состоится вообще. Сил не было. Вернее - силы-то были, обеспечения не было. Настолько крепко почистила все Литва. С важнейшими компонентами устройства армии: с конями, оружием, продовольствием, фуражом (особенно фуражом!) было не просто плохо, а - караул! И взять - где?! Надо было растить, накапливать, собирать... И москвичи в это лето не воевали. Работали. Вернувшись, Бобер застал у стен кремля теперь уже привычный кипящий муравейник.
Главным внешним сдерживающим обстоятельством было то, что Литва с Орденом не сцепились намертво, а как опытные борцы топтались друг перед другом, выжидая, кто первым ошибется. Осенью Олгерд вернулся очень быстро, так что много бед Орден натворить не успел. И Ковно, давний и главный предмет своих вожделений, захватить не смог. Тогда, чтобы досадить, что ли, рыцари рядышком (в двух милях) заложили свой замок. Олгерд с наскоку вышиб было любезных соседей с новой ударной стройки, но немцы стянули сюда уже очень много сил и вскоре сумели оттеснить литвин назад к Ковно. Олгерд стал подтягивать сюда свои силы. Тучи собрались, но грянет ли гроза? А вдруг они помирятся? В случае мира лезть на Смоленск или Тверь Москве было никак нельзя, Олгерд быстро подоспел бы к ним на помощь. Потому Феофаныч решительно цыкал на всех: нельзя! Хотя ни Василий Василич, ни даже Дмитрий и так в бой пока не рвались: "нельзя!" было еще по очень многим причинам.
* * *
Бобер по возвращении, не встретившись с Великим князем, который мотался по северным и северо-западным уделам, собирая силы для войны с Тверью, сразу наладился в Радонеж и Ярославль, расставлять своих теперь уже бывальцев над местными небывальцами, а отличившихся и наиболее глянувшихся ему дружинников утвердить и вовсе во главе "тысяч", тех, которые должны были выставлять определенные раньше территории.
В таких делах без владельца-князя было нельзя никак. Но Владимиру пришлось довольно долго объяснять, потому что он рвался в Серпухов. К монаху, кремлю, арбалетам, милому его сердцу Окскому рубежу. Раньше он никогда не возражал не только Бобру, но даже монаху. Теперь же... Бобер серьезно подумывал: не контузия ли тут подсобила? Потому что после выздоровления появилась у Владимира новая, еле уловимая, правда, черточка. В разговоре, прежде чем ответить на вопрос или что-то предложить, он делал маленькую паузу. Думал.
"Может, чтобы поумнеть, и стоит иногда по тыкве кувалдой получать?" пришло пару раз Бобру в голову, когда он убеждал князя разобраться сначала с новым войском, а потом уж (вместе) отправляться в Серпухов.
Владимир, разумеется, скоро согласился, и они приехали в Радонеж как раз после сенокоса, ко времени обговоренных сборов и смотров полков. И как снег на голову! Ни черта ничего готово не было. Ни старые, ни назначенные уже Бобром начальники практически ничего еще не сделали. Зная, что князь далеко, все надеялись, что успеют, что есть еще время. Теперь же чесали затылки, оправдывались:
- Работы много было, князь, замучились. Сенокос, вишь, большой оказался, только-только управились. Теперь возьмемся...
Бобер все это предполагал, потому не удивлялся, не расстраивался, только усмехался недобро в усы. Владимир же был взбешен. Никто из командиров не удержался на своих постах.
"Оно и к лучшему, - рассуждал про себя Бобер, - людей все равно пришлось бы менять, толковых ставить. Просто менять - обид не оберешься, а так - кто что возразит?"
Воевода Дмитрий (который еще и по отчеству был Дмитриевич! и Бобер для удобства и к общему удовлетворению звал его Дим Димычем) был назначен командиром всего радонежского ополчения, которое было определено в пять полков и в максимуме должно было выставить полтумена. Вопреки ожиданиям Бобра, он нисколько такому назначению не обрадовался. Тут-то, выясняя причины его пессимизма, и вытащил Бобер Дим Димыча на интересный разговор, проливший ему некоторый свет на военную концепцию не столько самого Дим Димыча, сколько его погибшего наставника Акинфа Шубы.
- Что мрачен, Дим Димыч, вроде как и не рад совсем?
- А чего радоваться-то?
- Полтумена под начало получить не каждому удается. Целое войско. Неизвестно, дал бы тебе столько Акинф Федорович покойный или нет.
- Не дал бы.
- О! Видишь?
- Не "О!", не то, что ты подумал. Просто у него самого-то такой оравы под началом не было никогда. Тем более подручникам раздавать...
- Бедность - не порок. Зато теперь...
- Да нет! Опять ты не понимаешь. Противник всегда был Акинф Федорыч такие толпы собирать. Постоянно князьям твердил, и Семену, и Ивану, Андрею больше всех: войско должно только воевать! Только тогда от него толк будет!
- Так ведь я то же говорю!
- Не-ет. Ты хочешь ВСЕХ воевать заставить. Чтоб и работали, и воевали. А так не получится. И работать плохо будут, и воевать плохо. Все будет плохо. И войска у тебя никогда не будет.
- А как же надо? Как Акинф Федорыч устроить хотел?
- Работники работают, да войско кормят-поят, обувают-одевают. А войско воюет. Войско небольшое должно быть. Но уж такое, чтоб кому хочешь могло накостылять!
- Ах вот оно что!.. - и Бобер умолк надолго, заглядевшись куда-то сквозь своего собеседника, отчего у того мурашки забегали по животу, спине и затылку.
Как живые встали у Бобра перед глазами воеводы Акинф и Дмитрий во время их последнего разговора. И теперь каждое их словечко, каждый взгляд, каждый жест высветился по-новому и стал до оторопи, до внезапной боли в висках и затылке, понятен. Он отвернул голову, стараясь не спугнуть собеседника, пробурчал безучастно:
- А Дмитрий Минин, он так же думал?
- Конечно. Они ж друзья были, одинаково думали, одинаково делали... Дим Димыч как-то запнулся и умолк на середине фразы.
- Вот и наделали, - Бобер зыркнул, как две стрелы воткнул - у Дим Димыча засосало под ложечкой и потемнело в глазах, - резко отвернулся, тряхнул головой, - что они смогли, когда встретили вдесятеро?!
- Я думаю, просто не повезло им, князь, - тихо и уже не так самоуверенно проговорил воевода, - никогда русские числом превосходящих не боялись. Был у нас Святослав князь, может, ты не знаешь, Александр, прозвищем Невский...
Бобер усмехнулся наивной гордости воеводы, провел рукой по лицу:
- Святослав... Одно дело - не бояться, совсем другое - побеждать. Святослав погиб и войско свое положил, когда печенеги его несметным числом к Днепру прижали. Но, может, ты этого не знаешь. А Александр ваш, Невский прозвищем, когда немцев на Чудском озере разбил, больше чем двойной перевес в людях над ними имел. Этого ты, наверное, тоже не знаешь, иначе бы не хвастался предками храбрыми. Зато про Акинфа с Мининым все знаешь. А вот придут осенью татары! Так, пограбить. Парой туменов - обычное дело. Что ты им противопоставишь?
- Про татар пока разговора нет, - севшим голосом отозвался Дим Димыч.
- Как это нет?! Теперь у нас только о них разговор, запомни это! А для бестолковых могу и без татар: что смогли твои храбрецы-учителя - пусть земля им будет пухом - против литвин?
Димыч смотрел в пол, молчал. И Бобер, как можно смягчив, закончил:
- Так что ты это свое небольшое, которое лихо биться будет, по мере сил делай. Но только и остальные все чтоб копье и меч держать умели и от татарина или литвина не шарахались. Бывальцы нужны, Дим Димыч! Дозарезу!
* * *
Весть о репрессиях эхом раскатилась по округе, так что когда князья добрались до Ярославля, там оказалось уже кое-что сделано. Но все это явно наспех и только-что. Князь Андрей Ярославский и оправдываться не стал. Потому масштабы перестановок здесь мало чем отличались от радонежских. Воевода Иван, медлительный и обстоятельный, чем-то напоминавший Бобру суздальского Василия Кирдяпу, был поставлен под князем Андреем формировать все ярославское ополчение - восемь полков. Владимир высказал недовольство его медлительностью, но Бобер успокоил:
- Ничего, в бою над ним будет князь Андрей, да и ты, а вот собирать, снаряжать, да учить лучше всего такие обстоятельные могут.
Когда после замены начальников провели сборы полков, поставили задачи к новым сборам, на обратном уже пути Бобер сказал Владимиру:
- Только теперь дело с места сдвинется, и то...
- И то?!
- И то, если под крепким контролем будешь его держать. Сам!
* * *
По возвращении в Москву Бобер не стал удерживать Владимира, и тот моментально смылся в Серпухов. Бобер же задержался надолго. Надо было и в политической ситуации разобраться, да и в своих делах тоже. А это потребовало немало времени.
Больше всего удивила и расстроила Люба. Она сильно переменилась. Если раньше он, замечая в ней проявления нетерпимости, даже заносчивости, по отношению к своим помощникам (а особенно помощницам), объяснял это ее перегруженностью и оправдывал, то теперь почувствовал пренебрежение уже и к себе.
Сначала подумал: ошибся, показалось. Когда же уверился, что нет, горестно изумился. И задумался.
"С чего это? Или прознала про мои похождения на Плесковщине? Вполне. Доброхоты везде найдутся. Но разве бы тогда она осталась спокойной? Да она, пожалуй, все усы бы мне повыщипала! Нет, она спокойна. И высокомерна. Зазналась? Похоже на то".
А когда начал осматриваться и осваиваться, быстро понял, что было отчего и зазнаться. Такой информации (и по объему, и по важности) вряд ли имел кто еще на Москве. Конечно, не было у нее таких специальных сведений, какие имел, к примеру, Данило Феофаныч с его обширной шпионской сетью, тянувшейся не только в Вильну, Мальборк и Сарай, но даже до Самарканда, Кракова, Буды, самого Константинополя. Однако и что происходит в Константинополе, Кракове, Буде она знала не хуже Феофаныча (не в его области, конечно), потому что получала информацию не только от его шпионов (а от них она ее тоже получала!), а еще и от купцов, и от всех путешествующих, слушающих и говорящих. Что же касается ближнего окружения Москвы и самого княжества Московского, тут уж никто не мог с ней потягаться. И дело было не только в количестве и качестве сведений. Сведения анализировались, и на основе этого анализа делались потрясающие по своей правильности и точности выводы и прогнозы.
Например, на основе сообщений о том, сколько китайского шелка ушло этим летом через Москву в Новгород, прогнозировались дружеские отношения Ордена к Новгороду на весь следующий год. А пьяная драка подручников Ковыря с людьми Петьки Капицы подтверждала не только то, что Петька увел у Ковыря любовницу, но и намерения последнего прорваться со своими караванами в Сурож, то есть стать "сурожанином" и тем самым перебежать дорожку Капице. Что рождение в августе у Великого князя первенца, названного в честь прапрадеда Даниилом, должно объединить некоторых из тех, кто имеет мало влияния на князя, с тем, чтобы примазаться к наследнику с целью выдвижения наверх впоследствии. И что этих людей надо крепко приметить. Ну и так далее, Люба могла выдавать такое до бесконечности.
С холодком в сердце подумывал Дмитрий: "Ну а обо мне? О моих подвигах? Не воинских, разумеется. Что ей стоит? С каким размахом дело поставлено! И ведь все это делалось по твоему приказу и должно было служить тебе. Оно и служит! Но теперь уже не только тебе".
Лишним свидетельством, что она о нем "знает", было ее поведение в постели. Она стала как-то неуемнее, что ли. Меньше ласкала, больше требовала от него. Выгадав момент, когда она дошла до желаемого настроения, была удовлетворена физически и расслабилась, "сомлела", он обиняком намекнул ей: собирает ли она сведения, так сказать, "впрок", о людях, которых, может быть, придется прижать когда-нибудь. Она усмехнулась равнодушно:
- Ну а как же.
- Например?
- Господи, какой пример? Разве сразу выберешь?
- Ну а все-таки...
- Ох-х... А все-таки - не задавай глупых вопросов.
- Почему же глупых?
- Потому! Я же понимаю, о чем ты. Как ты мог подумать, что когда-нибудь я могу "прижать" - тебя? Это обидно как-то даже...
- Да ну что ты! - у него уши запылали от стыда, но Люба сделала нетерпеливый жест, заставивший его замолчать, и спокойно закончила:
- Поэтому, когда мне довели, что князь Волынский в плесковском походе попортил тринадцать баб, причем трех - за один вечер, я сказала, что меня это не интересует.
Дмитрия из жара бросило в холод. "Точно тринадцать! С Гретхен, мать ее, толстозадую, ети! Неужели Иоганн, засранец?! С него станется, он ведь от нее без ума... Но с другой стороны - не баба же он последняя, языкастая... И как я ему... Да чего тут гадать!" Он быстро взял себя в руки, так как нечто подобное все-таки предполагал, и откликнулся почти весело:
- Действительно, чего тут интересного. Но почему ты так сказала?
- Да о тебе забочусь, глупыш. Чтобы авторитет твой не роняли.
- Но он ведь уже... После такого...
- Не очень. Ведь болтать остерегутся, коли я намекнула. Ты сам-то остерегись. Да смотри, меня какой заразой не награди...
- Ань!
- ...тогда точно - оторву! Говорили мне, что мужики после тридцати лет с ума сходят и в кобелей превращаются. Я все не верила, а теперь вижу зря. Остерегись. Не простой же ты тут человек, не баб же портить сюда приехал.
- Насчет кобелей правда, Ань. Сам удивляюсь! Ей-Богу! Но я крепко постараюсь.
- Уж постарайся, - Люба улыбнулась без злости, - а это дальше меня не пойдет. И следить за тобой перестанут.
- Перестанут?
- Перестанут. Я же намекнула.
- А поймут?
- Кто не поймет, тот исчезнет.
Дмитрий ужаснулся такой постановке вопроса, вспомнил, с кем разговаривал уже в таком роде, и неожиданно для себя брякнул:
- Даже Иоганн?
- Иоганн очень понятлив, не тебе бы спрашивать. Но причем здесь Иоганн?
- Да нет, это мне так как-то... случайно на ум пришло.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. И всю ночь любили друг друга. Легко, весело и счастливо. Потому что в эту ночь рухнули, развалились, растаяли все недомолвки, накопившиеся за время их брака. О Юли не заикнулись ни он, ни она. И это тоже было хорошо, это тоже сближало, связывало, как общая тайна, которую следовало хранить от других, а меж собой обсуждать - ни к чему, излишне.
* * *
Назавтра, засев пытать Любу по внутримосковским делам, он за два часа разговора так вымотался, будто проехал сто верст, не слезая с коня. Сведений было ужасающе много, хороших - мало, все больше суета, дрязги, подножки, наветы, подпольная грызня. За местечко поближе к князю, за наделы, за подряды. Среди купцов по-прежнему главным куском, за который бились немилосердно, была сурожская торговля. Бояре-наместники ломали головы, как поднять ограбленных литвинами подмосковных крестьян, хотя бы и за счет соседа. Стараясь не пропустить ничего, Дмитрий, может, и несознательно, все как-то сворачивал на Вельяминовых, их дела и связи, тут был его главный интерес. Люба же, если и говорила о них, то лишь когда их участие освещало какое-то место в ее рассказах о других людях и их делах. Когда же почувствовала, что он недоволен, приостановилась, вздохнула:
- О Вельяминовых Юли расспросишь. Она уж тебе обскажет все, что потребуешь. Я, Мить, туда не вникаю, потому что там Юли. Зачем двоим одну и ту же работу волочь?
- Это верно. Только как там она? Ведь одна. Не сорвется, не запутается? А главное - не качнется ли туда?
- Куда она от те... - Люба на полуслове поправилась, - от нас качнется?! Скажешь тоже! Впрочем, увидишь, поговоришь, там сам решай. Ежели что...
- Успею ли? Дел - море.
- Всех дел не переделаешь. - Люба потупилась. - А важней вельяминовских дел у тебя... сам понимаешь. А может, и не понимаешь еще...
- Что-о?!!
- Да, так вот. Иван забирает все больше силы. А против братанича Дмитрия настроен очень жестко.
- А что ж Василь Василич?
- Стареет Василь Василич. Энергии мало уже. Хотя... Наверное, думай он по-иному, смог бы и окоротить сына. Значит и он...
- Да-а! Тогда срочно к Юли. И что-то делать?!
- Сначала узнать и понять. И конечно что-то делать!
* * *
Расспрашивать Юли Дмитрий поехал в Занеглименье. Избушка, разоренная литвинами, но не сгоревшая, была починена, подновлена, обухожена. Во дворе большая клеть дров, внутри у печки мелко натесанная лучина, охапка сухих поленцев, огниво. На столе кое-какая посуда, на широкой лавке куча одеял. Вспоминая, Дмитрий потянулся к одеялам (ноздри у него сразу раздулись) и услышал, как гоготнул коротко конь. Выскочил наружу и увидел ее, так же одетой, на той же кобылке.
Она пала ему на грудь, но тихо, нежно, грустно.
- Что случилось, ведьма моя родная?
- Ничего особенного, - Юли шмыгнула носом, - просто соскучилась очень.
- Я тоже.
- Ты... Ты молодой. А я... Жизнь катится. Уже под гору... Годы - буль, буль, как камешки в ручей. А тебя... Хорошо - раз в год на огонек залетишь. А знаешь, как без тебя скучно!
И во второй раз увидел Дмитрий слезы на ее глазах, а вокруг глаз, да и дальше уже, на щеках, на лбу, - морщинки.
"Да-а, годы - буль, буль... Ведь ей же сорок уже! - он ужаснулся, внимательней взглянул, увидел тонкие густые брови, полные яркие губы, хищный тонкий нос и темным пламенем переливающиеся глаза. - Боже мой! Ну и что?! Ведь это прежняя моя бес-ведьма Юли, прекрасней и желанней которой нет на свете!"
Он сжал ее в объятьях крепко-крепко, почуял мелкую дрожь и огонь ее тела, загорелся.
- Прости меня. Юли. Видно, все-таки свинья я порядочнаяя, но... Если б я мог! - ему опять бросились в глаза ее морщинки, а у виска (что ж это?!) седая прядь! И он в самом деле почувствовал себя и мерзавцем, и беспомощным ребенком одновременно.
А она, кажется, поняла его настроение, нежно погладила по щеке:
- Ладно. Я же знаю. Если б ты мог... Я же не жалуюсь. Я так рада! прижалась, спрятала лицо у него на плече, чтобы не показать покатившихся все-таки слез.
Он отнес ее в избу, и там начался бой, в котором сразу забыто было все, остались жар, стоны и неизъяснимое наслаждение двух сплетенных в единое тел. Бой продолжался как обычно, около двух часов, с короткими перерывами, в которые Дмитрий вынужден был пополнять свои силы с помощью кружки доброго меда, а Юли охлаждать себя с помощью родниковой воды. Только когда Дмитрий совершенно изнемог, Юли умылась, привела в порядок себя, отерла мокрым полотенцем его и, не дожидаясь вопросов, стала рассказывать о себе и своих взаимоотношениях с Вельяминовыми.
Власть ее над Иваном оставалась неколебимой, это, впрочем, он черпал не только из ее слов... ведь Юли могла загордиться, потерять чувтво реальности, а Дмитрий все время помнил, что не каждый же будет относиться к Юли так, как относится к ней он. Но она рассказывала не о своих чувствах или предположениях, а о том, что ради нее Иван творил, чем рисковал и чего не жалел ради ее любви. Выходило, что он мог пожертвовать ради нее всем, кроме одного: власти. Власть была его первой и главной любовью, и ради нее, говорила Юли, он не только ее отдаст, но и отца родного не пожалеет. Однако Ивану, кажется, никогда не приходило в голову, что между Юли и властью придется выбирать, он ясно себе представлял, что имея власть, сможет удержать и Юли, а не удержится у власти, то и Юли ни за что не удержит.
- Здравые мысли, между прочим, - вздохнул Дмитрий.
- Конечно. Я всегда тебе говорила, что он не дурак. Только амбиций на десятерых. Потому его и не любят, и боятся. Но отец прикрыл его со всех сторон своим авторитетом так, что он может позволить себе любую выходку. Даже против князя.
- Даже... Но что именно?
- Болтает. Что мне князь, говорит, всего лишь брат двоюродный. К тому же молодой, глупый еще.
- Это только тебе или на людях тоже?
- Мне-то постоянно. Но и на людях, мне кажется, не особенно осторожничает. Хотя сама я не слышала. Да ведь я с ним на людях не бываю.
- Уточни, узнай. Это ведь очень неплохо.
- Неплохо. Да мне, Митя, страшно становится. От планов его бредовых. Ведь если он попрет, то кровь прольется, много крови. Он, кажется, не понимает, что очень многим отцу обязан, что отец его прикрывает. Тот ему уже помеха. Поговаривает часто, мечтает: "Когда ж старый пень мне дорогу освободит?"
- Ишь ты! Хорошего сынка Василь Василич себе вырастил!
- Стоило бы, конечно, все это до Василь Василича довести, только мне как-то... жалко его, вроде...
- Что ты! Ни в коем случае! Пусть уж они свою игру до конца вместе доведут. В полной любви и согласии. Что нам толку их ссорить? Отца мы никогда не завалим, ни за что. А сын от ссоры может поумнеть, заосторожничать. Да и за себя остерегись! Ведь тут вполне возможно, что об отце он только с тобой. И если отец узнает, то от кого?! Смотри! Не лезь, полегче, относись ко всему этому полегче.
- Да-а, Митя, страшно. Мне ведь куда ни кинь, везде клин получается.
- Это еще почему?
- Возьми Иван верх, ты и все мы не просто проиграем. Пропадем! А коли возьмут Ивана за одно место, и меня заодно прихлопнут, как главную помощницу. На меня кое-кто тоже косо стал посматривать. Думают - это я Ивана подбиваю.
- Ну уж это-то мы как-нибудь устроим.
- Устроишь. Ты далеко всегда. Даже Люба с Иоганном не сразу дотянутся. А тут, может, часы, а то и минуты все решат.
- Нет! Ведь все пока в твоих руках и от тебя зависит, когда дать чему-то ход и заварить всю эту кашу. Или это уже не так? Тогда бросай все к чертовой матери и возращайся в дом! Ты мне дороже любых политических выгод, я не могу тобой рисковать! Ни вот столько! Не хочу!
- Спасибо, сокол мой, - она прижалась грудью, поцеловала нежно в щеку, он почувствовал, что вновь загорается, - но ВСЕ бросать пока еще резона нет. Пожалуй, пока Василь Василич жив, дай ему Бог здоровья. Да мне и самой теперь уже нельзя бросить. Сколько сделано, сколько сил вложено. Надо до конца довести. Каким бы он ни был. Да и корысть моя...
- Какая еще? - Дмитрий сделал вид, что не понял, не помнит.
- Да колдунья та его страшная из головы нейдет. Глупость, конечно. Лет уж мне сколько... Но вдруг поможет!
- Ах, Юли, - он взял ее за подбородок, заглянул в глаза, - что ж ты с ним делать-то будешь?
- Я?!! Да я!... Да я его... Я его на руках носить буду! Коня ему лучше княжеского! Доспех золотой! Все, что захочет!.. - Юли задохнулась в восторге.
- Вот и вырастишь такого, как Иван. Он тебе и поднесет подарочек на старости лет...
- Не-ет! Дурень! Он же в тебя пойдет! Разве он такое помыслит?!
- Ну а если девка?
- А если девка... Она такая будет!.. Она такая красавица будет! Всех с ума сведет, за князя замуж выйдет! Она... она... - и Юли кинулась на него с бешеными поцелуями, и снова завертелась их безумная карусель.
Серьезный разговор заканчивали, когда собрались разъезжаться. Перечислив ему всех Ивановых друзей и сторонников, среди которых главное место занимали "сурожане", чем кто из них занимается и кого с какой стороны следует опасаться, Юли все-таки порадовала и добрыми вестями. Дело в том, что вельяминовский "кулак" разжался. Второй в семье человек, Тимофей Васильевич, совершенно отошел от московских дел, ликвидируя в провинции последствия литовщины и восстанавливая базу для ответного удара. А брат Ивана, Микула, уже пять месяцев реорганизует коломенские полки по плану Великого князя, за что получил от старшего брата презрительную кличку: "митькин прихвостень".
Про Микулу Дмитрий знал, но сейчас порадовался вновь, как доброму знаку, и с благодарностью подумал о князе: "слушает и ничего не пропускает! Ведь я не просил, не требовал, а так, почти нейтрально говорил. А он послал сразу и именно Микулу, и еще и по нашей схеме, вероятно, приказал полки перекраивать, молодец! надо похвалить при встрече. Но и усеки лишний раз, какая за твоей спиной стена!"
- О чем задумался, Мить?
- Хорошо, Юли, хорошо все. И ты у меня главный молодец! - он не удержался, схватил и поцеловал в губы, ставшие сразу горячими.
- Ой, не надо, Мить, а то опять...
- Ну не буду, не буду. Давай подводить итоги. На каком же месте все-таки стою я среди вельяминовских врагов?
- На первом, Митя, на самом первом. Не знаю точно, как думает Василь Василич, разница с Иваном, наверное, есть, но небольшая. А вот как Иван думает, я знаю точно. Дмитрий, по его мнению, дурак, сопляк, беспомощный и ничего не соображающий. Силу и вес дают ему только советники, с помощью которых он выглядит умным, сильным и энергичным. Этих советников надо убрать, и тогда Дмитрий окажется игрушкой в руках того, кто их уберет. Ты среди тех советников - первый...
- Ну уж! А митрополит?
- В его глазах - ты! Ты меня слушаешь или как?
- Тебя, тебя.
- Так вот: первый - ты! Тебя первого и уберут.
- Меня уже четвертый год убирают, все не управятся никак.
- И не управятся! Пока мы у тебя есть.
- Особенно ты! Давай-ка решим, когда и где в следующий раз.
* * *
Встреча с Дмитрием не обрадовала. Потому что Великий князь был весь в каких-то других заботах. Не вспыхнул как обычно радостью и интересом, а встретил довольно сдержанно. Не восхищался, не сожалел - что сам не смог, и Бобер очень скоро и очень ясно уразумел, что князь ждет вопросов, ждет, что он потребует, чтобы скорее сделать все это и заняться другими, более'важными делами. Отвязаться!
То есть он, Бобер, уже где-то в стороне, а главные княжьи замыслы идут мимо него. Такого он потерпеть не мог и решился сразу внести ясность:
- Не глянешься ты мне, тезка.
- Что, плох?
- Нет, не плох. Просто в себе весь. Заботами, которые у тебя на лбу написаны, не делишься. Раньше так не было.
- Да? - лицо Дмитрия стало беспомощным, он наивно провел рукой по лбу, будто захотел стереть, что там написано. - Да ведь раньше заботы у меня другие были.
- Забота у нас с тобой одна - от татар отбиться.
- Отбиться! - лицо князя начало багроветь. - Чем?! Х..м, что ль?! - он ахнул кулаком по столу, вскочил, прошелся до двери и обратно, сел, потер ладонями виски. - Дядюшка твой... Сволочь! Все как метлой повымел. А из-за чего, из-за кого?
- Из-за шурина.
- Во!! Видишь, как он шурину помогает?! А ты?!
- Что я?
- Ты бы своему шурину так помогал!
Бобер усмехнулся и покрутил головой:
- Ты опять?
- Опять... - Дмитрий тоже усмехнулся, уже спокойно, - да ладно, это ведь я все от... от бессилия, наверное. Ведь если б шарахнул ты мне Мишку...
- Сам шарахни, сам. Дело-то нехитрое. Собрал людишек побольше и вперед. Пограбить на халяву-то всякий кинется.
- И ты туда же!
- Чего?
- В грабители меня! Алексий всю плеш проел - "нехорошо своих разорять, не по-божески, не по-людски..." И ты туда же?
- Не-ет...
- То-то! Как, чем мне от любой напасти отмахиваться, коли у врага не отнимать!
- Тут я, тезка, за тебя. Полностью! Больше того, я бы его дотла разорил, раздел и разул, чтобы он вообще подняться не смог.
- Ну-так поди, раздень и разуй, я те только в ножки поклонюсь! А там и на татар! А?!
- Хм, не вот... А Олгерд? Если мы Мишку Тверского разденем, он ведь тогда не успокоится, пока нож нам в спину не воткнет. Да и сам Мишка... Феофаныч считает, что его можно утихомирить. А там и на прочный союз склонить. Ведь сильный союзник лучше нищего врага. Верно?
- Кто спорит?.. И Феофаныч, конечно, голова. Только не вижу я, как этого барана к союзу склонить. Но я - ладно. Кажется, и Феофаныч-то с Алексием этого не видят, вот что скверно. Но это уж их забота, не моя, я заковырки придумывать не мастак. А вот пока они придумывают, я уж душеньку отведу! Сперва Святослава, суку эту смоленскую. Тут, кстати, и Алексий мне ничего не скажет, сам его от церкви отлучил! Слыхал?
- Не-ет... - Бобер конечно же об этом знал, от Любы, но хотел сохранить установившийся тон разговора.
- Так вот знай! Не один я разозлен, а кое-кто и похлеще. Ну а потом и Мишку, Бог даст.
- Смотри, тут без Феофаныча нельзя.
- Ох, понимаю, тезка, понимаю. До чего ж тяжко все расчесть! Сколько всяких крючков не забыть, сколько одновременно в башке держать. Оттого и устаю, как пес, оттого и руки опускаются.
- Ничего. Коль упустишь чего, Алексий с Феофанычем подскажут. А вот руки опускать - это ни в коем случае! И нос не вешай, опыта набираться надо, без него - никуда, никак. А опыт - это набитые шишки, да шкура, до крови ободранная.
- Шишек уже много, а шкуры мы с других попробуем содрать.
- Добро. А я войском займусь. Настоящим.
- Займись. Как оно у вас там?
- Где, в Плескове?
- Да нет, про Плесков мне известно. Где были: в Радонеже, Черноголовле.
- А-а... Да пошло, вроде, потихоньку. Ленивы, правда, начальники твои младшие - спасу нет! Пока после Плескова от Владимира не схлопотали, не шевелились. Пришлось все перешерстить. Мы новых понаставили. Из простых, кто в Плескове себя показал. Эти, думаю, землю будут рыть.
- Дай Бог, - как-то опять без энтузиазма, устало откликнулся Дмитрий.
- Кстати, а как там у тебя в Коломне Микула Вельяминов управляет? Проверял?
- Нет, тезка, руки не дошли. Доскачи уж сам, глянь. А то вдруг как в Радонеже...
- Да ну-у... Парень-то он, вроде, толковый.
- Да? Мне он тоже глянется. Не то, что Иван. Горлопан гребаный.
- А что такое?
- Еще на должность не сел, а уж на всех свысока. На отца даже свысока! А поскольку я его отца слушаюсь, то и на меня уже.
- Да что ты?! - Бобер постарался понатуральней удивиться.
- Ну да. Мне сестренка не один уже раз говорила: остерегись. Тебе не рассказывала?
- Ну, что заносится, говорила. Но чтобы тебе его опасаться...
- Хочет мной командовать, когда тысяцким станет.
- Бодливой корове... Не ставь его тысяцким, коли опасаешься, вот и вся недолга.
- "Не вот", как ты говоришь. Вельяминовы уж с полсотни лет тысяцкие, на самом верху при Великом князе. Родня опять же... Хотя указов я уже от дяди наелся - во! - Дмитрий чиркнул пальцем по горлу. - А уж от братанича точно не потерплю.
- Да что они, князья, что ли, по наследству должность передавать? Назначь другого, да и дело с концом.
- Другого?.. Другого скверно. Боюсь, опять до крови дело дойдет. Разве Иван, сторонники его, такое потерпят? Алексей Петрович на что, говорят, шустер был и крут, а в момент слетел, никто и ахнуть не успел.
- Тогда никого не назначай, - Бобер рассеянно улыбнулся, он сказал это просто так, чтобы свернуть как-то не очень сейчас для него удобный разговор, но Дмитрий неожиданно радостно вытаращил глаза:
- А вот это мысль!
* * *
Бобер ехал в Коломну с тревожным интересом. Зададутся ли отношения с Микулой: это было очень важно. Сойдись он с этим Вельяминовым, опасность от их семьи сжималась для него вся вокруг Ивана. А там стояла Юли! И тогда конфликт можно было считать локализованным, полностью подконтрольным, а стало быть - нестрашным.
Бобер помнил рассудительные речи Микулы при знакомстве, простое, скромное обхождение, застенчивую улыбку и надеялся на лучшее. Тем не менее предстояло делать вместе нешуточное дело, если не заладится, придется ломать, и тогда вся вельяминовская семья грозно глянет из-за Микулиного плеча.
Князь Дмитрий задачи Микуле поставил вроде бы правильно. Но как там сложилось на деле? Вдруг перекраивать придется? Этого Бобер больше всего не хотел.
Но этого (слава Богу!) не понадобилось. Микула исполнил все точь-в-точь, как наказал князь, привнеся от себя только одно: командирами полков, формировавшихся по уделам, он поставил не местных старшин, как у Владимира в Радонеже, а лучших коломенских дружинников. Местные старшины отвечали только за снаряжение и сбор, были, так сказать, завхозами. Боевой же подготовкой занимались боевые командиры, что весьма сказалось на подготовке новобранцев и было сразу же замечено Бобром. Разумеется, дружине это сильно подбавляло хлопот и, вероятно, отразилось на ее мобильности, но ведь командиры в любой момент могли бросить своих подопечных на "завхозов", а сами - в седло и лететь куда прикажут.
Бобер поездил, посмотрел, похмыкал, замечая, как сильно переживает Микула за свое хозяйство перед строгим ревизором, и сдержанно похвалил. Микула зарделся, задавил радостную улыбку и, стараясь смотреть равнодушно, проронил:
- Стараемся. В меру силенок своих убогих.
- Ну, не скромничай, Николай Василич. Силенки у тебя есть. И используешь ты их умело. За это спасибо. (Микула зарделся сильней.) Ты вот что мне расскажи. Там, за Окой, Рязань. Как у тебя с Олегом?
- Как?! Да никак. Я и не пытался к нему соваться, даже случайно не встречал. Кто я такой, чтобы к такому князю на разговоры напрашиваться? Простой воевода.
- Воевода. Но не простой, а главным форпостом на границах с Ордой командуешь. (Микула вовсе покраснел.) Посмелей с ним. Напросись в гости. Если сам князь не примет, с воеводами его потолкуй. На предмет взаимодействия в случае нечаянного татарского налета. Мол, поможем, чем можем, ежели чего. Ну и вы нам, если не жалко. Хотя бы весточкой. Может, переймешь у них что, приметишь, они ведь поопытней нас в этих делах. А может, и такое увидишь, что нам ни к чему. В общем - понимаешь?
- Понимать-то понимаю. И попробовать - попробую. Только что из того выйдет? Говорят, заносчив очень князь рязанский, горд. А москвичей презирает. Говорит: то купцы, а не бойцы, что с них взять.
- Да, это и я слышал. Но попытка - не пытка, по уху не ударят. Попробуй все равно. Может, у него интерес какой вывернется или что... Ну а уж если совсем завысится, ничего нам с тобой не останется, как заставить себя уважать. А?
- Да, князь. Это я еще с детства вынес: драчун, пока не наваляешь ему как следует, будет перед тобой кобениться и задираться по любому поводу. А как сопатку ему расквасишь - все! сразу мил человек делается.
- Неужели метишь Олегу сопатку расквасить?! - Бобер восторженно-весело дернул головой. Микула, хоть и смотрел в пол, но ответил твердо:
- А что ж делать, если он не успокоится?
- Хм, действительно, - в словах Бобра звучал веселый вопрос, - там вон с Мишкой Тверским никак разделаться не можем, а Олег-то, пожалуй, покруче будет.
- Ну и что, - голос Микулы был по-прежнему тверд, - Волков бояться - в лес не ходить. А бить все равно когда-нибудь придется. Всех подряд.
- Думаешь?
- Думай - не думай, а с таким князем...
- Каким?
- Шустрым.
- А это хорошо или плохо?
- По мне, так хорошо. Насиделись по щелям, напрятались, набегались. Нету больше терпения. И если уж хотим татар побить, так должны бить любого! И не бояться.
* * *
Из Коломны в Серпухов Бобер поехал через Каширу, чтобы как следует рассмотреть хозяйство Григория, до него до сих пор никак руки не доходили. И это было нездорово, ведь такой опоры в людях, как в Нижнем, у Гришки не было, и он мог просто не справиться. То есть заставы и дозоры он, конечно, устроил. Но сколько? И каких?
Дмитрий стал припоминать: выходило, что Гришку он не видел больше года, и это нехорошо. А Дарью вообще с позапрошлой осени, с самых тех дней в Нижнем, когда... Да, когда!
"И чегой-то ты о ней вспомнил? Зачем?"
Но сейчас, на подъезде к Кашире, он думал о ней больше, чем о Гришке и заставах. Да что там! Только о ней и думал. Вспоминал, представлял, вспыхивал, остывал и, теперь уже привычно, продолжал удивляться сам себе.
* * *
Кашира порадовала размахом. Понастроено по сравнению с прошлым годом Бобру показалось очень много. Особенно поразила сама Гришкина усадьба. Это был двор большого боярина, даже воеводы. Особенно внушительны оказались конюшни и кузницы. "Кони и оружие - главное! Молодец!" Дмитрий с удовольствием ожидал встречи с косоглазым верзилой, надеясь тем не менее (на фоне воспоминаний о Дарье): "может, в отлучке?"
Надежды не обманули (что, впрочем, и неудивительно), Гришка был на кордоне, и встретила его одна Дарья. Ну не одна, конечно, а в большом хороводе слуг, служанок, воинов и холопов, знакомых, полузнакомых и вовсе неизвестных, но проявивших при встрече одинаково бурную радость и энтузиазм.
Дело было к вечеру, а пока князя встречали, умывали, готовили для него угощенье, и вовсе темнеть стало. Кого пригласить к столу? Дарья посматривала с робкой надеждой, но князь распорядился ловко: отроков его накормили и развели отдыхать раньше, а из местных он никого близко не знал, потому и за стол позвать не захотел, а сел один с хозяйкой, ведя степенный разговор о том, о сем и поглядывая на нее изредка так красноречиво, что Дарью бросало из жара в холод. Но и в ее глазах, кроме напряженного ожидания, мелькало еще что-то, искорки какие-то, причин которых он угадать не мог.
Дарья заговорила о детях: с гордостью о старшем (тот уже вовсю мотался с отцом по Оке и сейчас был с ним на кордоне), с нежностью о младшей:
- Красавицей будет. Хочешь взглянуть?
- Конечно.
Дарья кликнула девушку, велела привести детей.
- Детей!?
- Да.
- Так у вас, стало быть, прибавилось?
- Прибавилось, - хозяйка загадочно улыбнулась.
Вошла девочка, которую он едва узнал, так она подросла и похорошела. За руку ее держался совершенно белый (сивый!) мальчик, очень маленький (годик, чуть больше?), шагавший еще нетвердо. Взглянув на его глаза, Дмитрий почуял на спине и плечах мурашки - глаза были его! Один, правда, хоть и несильно, но вполне заметно косил.
Когда детей обласкали, расспросили и проводили, Дмитрий недоуменно уставился на Дарью:
- Это как же?
- Да вот так... Победу над татарами, помнишь, праздновали? Видно, не очень ты берегся.
- Ты... А ты? Сказала бы хоть...
- Зачем?
- Так ведь Гришка... Что он?
- Он мне сознался недавно. Если б, говорит, не моя косина в его глазах, я вас с сынком вместе закопал бы где-нибудь в лесу, чтоб не узнал никто.
- О, Господи!
- Да. Ну, уболтала я его, как смогла, тем более, что переносила я Вовку недели на две. Гришка тогда уж дома был и порошочком бабкиным воспользовался. Да и косина эта... Бог дал... Ох, прости меня, Господи, и помилуй, грешницу окаянную, - Дарья закрестилась мелко, быстро, зашептала что-то.
- Жалеешь? - Дмитрий спрашивал виновато, а она неожиданно смело и ясно взглянула на него.
- Я?! Не-ет. Не жалела и не жалею. И впредь не пожалею, ежели... - она покраснела, но смотрела так же прямо и ясно в глаза, - ты же знаешь, кто ты для меня, для нас... Помнишь, что я тебе тогда у бабки сказала?
- Так может?..
- Конечно, - она опять взглянула смело и ясно. - Зря, что ль, я тебя так долго дожидалась?
Дмитрий таким проявлением любви был сильно озадачен, и это, наверное, отразилось на лице, потому что Дарья улыбнулась ласково-покровительственно, по-матерински:
- Ждала тебя. Сильно ждала. Все надеялась - хоть на часок заглянешь, улыбнешься своей Дарьюшке, мне б и того хватило. А ты...
- Не вольны мы в поступках своих, - вздохнул Дмитрий, - видишь, что творится.
- Вижу. Но теперь-то уж, коль дождалась... Да еще складно все так, как Бог помогает. А ОН помогает!
- Так что мне? Когда? Куда?
- Никуда. Отведут тебя в спальню, раздевайся и ложись. Жди. Только когда малость утихомирятся, дверь чуть приотвори, пальца на три, а то она в самом начале подскрипывает. А надо, чтоб тихо было. Я поздно приду, не томись, уснуть попробуй.
- Помилуй, какой сон!
- Да ладно. Намаялся, поди. Я разбужу, если что, только дверь не забудь,- и Дарья решительно поднялась из-за стола и кликнула двух девушек.
Девушки были уже не девушки, а крепкие, красивые молодайки, улыбчивые и глазастые. Дарья пошептала что-то одной из них, та тихонько прыснула в рукав, согласно кивнула. Приказав им устроить постель князю в левой спаленке, Дарья отпустила их и повернулась к Дмитрию:
- Эту вот, беленькую, ссильничай обязательно на кровати.
- Зачем?!! - тот ушам своим не поверил.
- Чтоб было на кого белье испачканное свалить. Они ведь все прознают, пронюхают, увидят. Такие у меня помощницы дошлые, ухо востро приходится держать. А то ведь во второй раз Гришку не уболтаешь.
* * *
Когда он вошел в спальню, молодайки закончили стелить постель, перешепнулись, хихикнули, и одна из них выскочила в сени, плотно прикрыв за собой дверь (дверь действительно коротко, но пронзительно скрипнула), а другая, одернув там и сям белье на кровати, выпрямилась, потянулась и, оглаживая плотно себе бока, зазывно улыбнулась:
- Не надо ли еще чего, князь?
- Воды ковш.
- Вон на лавке стоит.
- Тогда подушку поправь получше.
- Да что ее править? Хорошо, вроде, - молодайка нагнулась над кроватью, расправляя и разглаживая подушку и выставив к нему свой мощный зад.
Он бесшумно метнулся к ней, зацепил руками за низ живота и прижал к себе. Она упала на руки, испуганно втянула в себя воздух: "оо-охх!" и зашептала быстро-быстро без всякого выражения:
- Что ты, что ты, князь, что ты делаешь, пусти, войдет кто, грех какой...
Она дергалась, как будто вырываясь, но только крепче прижималась к нему, словно выискивая там что-то своим задом, так что Бобер моментально взвился жеребцом и, удерживая ее одной рукой, другой умудрился не только закинуть юбки ей на спину, но и расстегнуть свои пояс и порты. А когда уже погладил и пощекотал пальцами у нее "там" и приставил и приготовил главное орудие, молодайка неожиданно легко крутнулась у него в руках, как кошка, и упала на постель уже на спину. Он свалился на нее и ничего не успел ни сделать, ни даже сообразить, как она уже полезла руками, нащупала, схватила, потянула, воткнула его в себя, обхватила обеими руками, прижала и задвигалась под ним решительно и мощно, не переставая шептать при этом:
- Ох, князь! Что ж ты делаешь-то?! Пусти меня, пусти! Грех какой! Пусти!
Дмитрий кусал губы, чтобы не заржать и не испортить удовольствия себе и ей, а она уже заходилась, начала подвывать, и из нее ударил фонтан, да и Бобер решил поберечься, чтобы не обрюхатить ее, так что белье они испачкали сильно. И когда все кончилось и она поправляла постель, то, увидев, застыдилась, попыталась сдернуть простыню, но Дмитрий удержал:
- Ты что! Увидит кто, поймет. Иди! И смотри - ни слова хозяйке! Не то...
- Да что ты, князь! Разве ж я посмею. Грех какой! - и она убежала (дверь опять дважды противно скрипнула), а Дмитрий развалился на роскошной перине и стал ждать.
"Вот так Дарья! Это уж такая хитрость - ни в сказке сказать... Ну принесла бы с собой другую простыню, да и... Хотя... А бабенка-то хороша! Главное - пусти! грех! И ведь вырывается, ззарраза!"
Дом понемногу затихал, Дмитрий вспомнил, встал, подошел к двери, резко дернул - дверь коротко визгнула. Выглянул в темные сени, там будто мелькнуло что-то и пропало. Вернулся в кровать, прикрыл глаза. Почувствовал покой и усталость. Весь день ехали, и еще это... "Сейчас уснуть бы, да завтра встать пораньше. Но Дарья! Ухх! Подождем!" Он знал - ждать придется долго, устроился поудобней. Мысли потекли плавно, лениво: от Дарьи к Гришке, к рубежу, к пограничным делам, он представил себе Гришку на переправе, в засаде, окруженного своими разбойниками, а рядом Мишутка, сын, который никого не боится, потому что отец его здесь хозяин. А с того берега спускаются к воде татары, и Мишутка подает отцу арбалет, и шмелями запели тетивы, и начали валиться с коней татары, а Гришка рявкнул: Вперед! И всадники рванулись из засады к воде, а Мишутка не отстает от отца. Но за ним на буланом коньке скачет еще один, это совсем малюсенький мальчонка с изумрудными, чуть раскосыми глазами. Он очень уверенно держится в седле, но в руках у него нет никакого оружия, и это страшно, потому что татары не все побиты и начинают защищаться, и видят этого безоружного мальчика. Бобру становится страшно, он догоняет его, а кони уже понесли, протягивает руку. Мальчик хватает его за локоть. Бобер чувствует холодное, недетское прикосновение и сразу понимает, что не дождался, позорно заснул, и что это Дарья тихо трогает его за локоть и шепчет:
- Спишь?
- Не-ет. Иди сюда, - он тянет ее за руку, и она падает на него своей большой грудью, и обнимает, и прижимается нежно, и шепчет:
- Ты прости, я раздеваться не буду. Вдруг уйти быстро понадобится.
- Тебе видней. А вот с девкой мне все-таки непонятно.
- Ладно уж. Ты, чай, не в обиде...
- Я-то нет. А ты?
- Я перебьюсь, - и она прижалась к нему, и стала гладить и целовать, и завертелась карусель, и опять он услышал уже забытое: шибче! шибче! Дарья была теперь совсем не такая, как в Нижнем. Не обжигала. И он мог теперь оценить, сравнить. Она не была так роскошна телом, как Люба, так огненна и неистова, как Юли, казалась немножко неумелой, немножко холодноватой, немножко стеснительной, но когда входила в экстаз и стеснялась этого, и пыталась скрыть, и не могла, и судорожно втягивала в себя воздух: ва-ва-ва-ва-ва-ва!!! - вот тут он просто дурел и неистовствовал, и хотел повторять это еще и еще. На сей раз он спросил вначале, не надо ли поберечься, но она вздохнула счастливо:
- Не-а, я второй месяц уже как заряжена. К Гришке сила возвращается. Так что не бойся.
Тогда он сразу перевел внимание на груди, которые, как им и полагалось в теперешнем интересном положении, были крепки, горячи и торчали вызывающе вверх и в стороны, как кирпичи из неостывшей обжиговой печи. После пятого раза она ослабла. Раскинулась, обмякла, зашептала:
- Устала. Пойду. Господи, а как не хочется! - и вдруг горько, по-детски заплакала: - Мить! Когда ж теперь еще?
- Не плачь, милая, не плачь, - ему было по-настоящему жалко расставаться, - я постараюсь почаще, я вообще тут, на рубеже, обосноваться собираюсь. Так что видеться чаще будем. Мы еще с тобой покувыркаемся!
- Дай-то Бог... - она полежала недолго, шмыгая носом, и вдруг, как спохватилась, вскочила, неловко поцеловала его в щеку и бесшумно исчезла. Как ни вслушивался он чутким ухом разведчика, не услышал ничего. Откинулся облегченно на подушку и провалился в сон.
* * *
Разбудила его давешняя молодайка. Она несмело вопросительно улыбалась:
- Вставай, князь, отроки ждут. Сказали, ты им пораньше приказал, а сам спишь. Да и мне, - она понизила голос, - белье надо пораньше убрать, от греха.
Дмитрий потянулся сладко. Спать еще очень хотелось, но и молодайку уже хотелось. Он дотянулся, взял ее за руку:
- Как звать-то тебя?
- Марьей, - она не отняла руки, и он посчитал, что можно.
- Ты вот что, Маша... - он потянул ее к себе, не зная, что сказать. Она нагнулась, стараясь не упасть, потом все-таки упала на руки и зашептала почти в отчаянье:
- Нет! Нет! Хозяйка сейчас придет! Помилуй, князь! - в глазах ее стоял нешуточный испуг.
- Да ладно, ладно. Нервные все какие... - Дмитрий отпустил ее и соскочил с кровати.
Марья мигом сгребла белье и вылетела вон. Он еще не до конца оделся, когда вошла Дарья.
- Готов?
- Умыться надо.
- Успеешь. На сына-то не хочешь еще глянуть?
- Хочу, конечно. Веди.
Она провела его в комнатку, где в маленькой кроватке спал, раскинув ручонки, белобрысый мальчуган. Дмитрий остановился над ним, боясь дышать. Ничего не испытывал он сейчас, кроме грустного удивления. "Сын... Еще один. И где! И как! Вот как судьба распоряжается, как пускает людей на свет Божий. Как он проживет свою жизнь? И проживет ли? Может, через пару лет смахнет его какая-нибудь лихая болезнь. А может, и минует, даст подрасти и сложить буйную голову в лихой схватке. А может, доживет он и до ветхих седин, будет кряхтеть и ворчать на внучат и так и не узнает никогда, кто был его настоящий отец. Да и зачем?! Что это даст ему, ей, мне? Тем более Гришке... Э-эх, Господи, грехи наши тяжкие"...
Прядка волос неловко прилипла к виску, и Дмитрий осторожно ее поправил. Мальчик вздрогнул, махнул рукой, повернул головку в другую сторону и неожиданно улыбнулся во сне. Дмитрий почувствовал, как у него что-то защекотало в носу, увидел слезы на щеках Дарьи, отвернулся и поспешно вышел из спальни.
* * *
Григория Бобер не нашел и на кордоне. Тот ушел с двадцатью товарищами в дальнюю разведку и обещал вернуться не раньше чем через неделю. Пришлось смотреть заставы без него. Увиденное и успокоило, и обеспокоило. Порадовало то, что обжились Гришкины разбойники на кордоне основательно. Капитальное жилье, даже с огородами. С тыквой и редькой, с капустой и огурцами. Хорошо укрепленные заставы, грамотно укрытые запасные убежища, богатые конюшни и крепкие кузницы. А тревожило одно и то же, что везде тревожило: мало было этих застав, шесть всего на сорокаверстном участке от впадающей в Оку с той, рязанской стороны речушки Мутенки до Песочного озера на этой, московской стороне (на современной карте - г. Озеры).
Наказав, чтобы Григорий по возвращении приехал в Серпухов, Бобер, не заехав в Лопасню, которую хотел смотреть не спеша и основательно, уехал в главную свою ставку.
* * *
Только здесь он мог порадоваться по-настоящему и отдохнуть душой. Здесь кипела та жизнь, которую он считал правильной, делалось то, что он считал самым необходимым, заботились о том, что и для него было главной заботой. Здесь строили, здесь обучали и обстреливали воинов, ковали оружие - здесь создавалось настоящее, с его точки, зрения войско.
Забот и трудностей, конечно, не убавлялось, но это были заботы, которыми хотелось заниматься, которые уж самим своим появлением радовали его.
Арбалеты становилось некуда девать - чехи поскучнели. Но появилось в их деле новшество, о котором они, как люди умные и честные, и умолчать не могли, но и рассказывать не торопились, и узнал о нем Бобер не от них, а от неутомимого, вездесущего Корноуха.
Касалось это давно уже обдумывавшихся металлических арбалетных "рогов". Чехи занимались ими осторожно и, видимо, с прохладцей, пока помогавший им кузнец Матвей не приладил однажды к цевью "рога" собственного изготовления. Арбалет, конечно, потяжелел, но не сильно, потому что его "рога" были намного легче тех, которые получались пока у самих чехов. Сразу бросились в глаза преимущества: отпала необходимость подтягивать тетиву, менять сработавшиеся "рога", а главное - отпадала самая сложная, кропотливая и долгая процедура подготовки дерева для этих рогов.
То есть становилась ненужной половина (а то и больше!) всего искусства чехов, и они это прекрасно, и раньше всех, поняли. Правда, в железе они тоже разбирались - дай Бог! - и кузнецами были первоклассными, но все-таки главные их секреты и мастерство были в дереве, и снижение их веса в общем деле настроения чехам не прибавляло.
- День и ночь в кузне пропадают, - посмеиваясь, рассказывал Корноух, даже пиво свое пить бросили.
- Ну, уж этого не может быть!
- Может! Я сам сперва не поверил. А увидал... Заело их, кажись, крепко, что какой-то там Матвейка нос им утер своей железякой.
- Слушай, но ведь мы же с ними раньше обсуждали это. Ведь немцы давно уже делают и железные.
- Помню, как же. Они ведь одним отмахивались - тяжелы. После третьего выстрела рука дрожать начинает, а после десятого - вообще у плеча не удержишь.
- Ну а тут?!
- А тут - сам взглянешь!! Терпимо! Очень даже терпимо! Сами же чехи тебе говорили, что тут "добро жлезо". Помнишь?! Видно, действительно доброе. Да и кузнец оказался не лыком шит. Ну и все остальное-то, все, кроме "крыльев", чешское осталось, легкое.
- Ай и ну-у! Порадовал ты меня, брат!
- А я так кумекаю, чехи тебя еще больше порадуют. Они ведь теперь из кузни не выползут, пока "рога" вдвое легче Матвейкиных не сгромоздят.
* * *
По-новому организованные полки требовалось обстрелять. Но как? Одно дело обстреливать бойцов по одиночке или мелкими группами на Оке, и совсем другое - посмотреть в деле многочисленное, конное, прежде всего, войско.
Микула в Коломне, действовавший в полном контакте с Бобром, попробовал осенью (в сентябре) вывести два полка за Оку, чем вызвал сильнейший переполох (вплоть до дипломатических демаршей) среди рязанцев, решивших, что коломенцы идут на них, и вынужден был срочно вернуться назад, не добравшись до татар и едва посмотрев свою конницу лишь на походе.
Недоразумение с Рязанью хотя и породило много трудностей, тем не менее принудило Олега заговорить с Микулой, а это было куда как важно. Контакт с Рязанью появился, и как бы там ни относился Олег к Москве, разговор о совместных действиях по охране границ от татар начался. Камнем преткновения здесь было вовсе не пренебрежение Олега к силам Москвы, а Лопасня. Он требовал ее возвращения как условия для начала сотрудничества.
С Владимиром Пронским оказалось куда легче. С ним налаживалось настоящее взаимодействие, а в личном плане прямо дружба: Бобер дважды (в феврале и июне 1370 г.) наведался в Пронск, а Владимир приезжал в Серпухов, где ему устроили горячую встречу с медвежьей и кабаньей охотой.
Зима 1370-го вышла сырой и теплой, а лето знойным и сухим. С конца июня заполыхали пожары. Урожай ожидался скудным. На первое место среди забот выдвигались кони. Беззаветные и безответные помощники! Как вас сберечь? Людей прокормить помогут охота и рыбная ловля. Вас же рыбой не накормишь...
А коней требовалось множество. И не только для создания нового войска. Московские бояре Дмитрия подготовили большую войну со Смоленском и Тверью и ждали удобного момента. Завязался такой клубок, за которым трудно было уследить даже из Москвы, и уж совсем невозможно из Серпухова. Но Бобру, несмотря на огромное желание плюнуть на все и заняться войском, никак нельзя было упустить из поля зрения ни малейшей детали закручивающейся интриги, и все это только из-за поддержания отношений с Андреем Олгердовичем. И он мотался все лето между Серпуховом и Москвой, дурея от жесточайшего упрямства Михаила Тверского, его слепого стремления повалить Москву. Амбиции этого человека, поражавшие впоследствии историков, вызывали у Бобра брезгливое раздражение.
- Баран! Неужели он не видит разницы между возможностями своими и Москвы?!
- Может, и видит, - отвечал спокойно Феофаныч, - да ему деваться теперь некуда, кроме как до конца идти. Он на Олгерда крепко надеется...
- И опять баран! Неужели он считает, что Олгерд поддержит его задаром? А если посадит на Владимирский стол, то не заставит плясать под свою дудку?
- Вряд ли. Но для него Олгерд лучше, чем Москва. Согласись?
- Ххых! Насколько я соображаю в вашей игре, Москва всего лишь хочет поставить его на место. А Олгерд захочет его руками жар загребать! Неужели непонятно?!
- Ха! Да все понятно. Ему ведь не важно, что жар, и что чужой жар, ему важно, что б руки эти длинней стали. Не горячись. Тебе-то что? Разорался как петух. Тут, брат, другое поперло. Алексий называет это - "логика борьбы". Если ты НА меня прешь, значит, ты кругом плох, и против тебя все средства хороши, даже самые подлые. А если ты ЗА меня, то ты кругом хорош, и я готов тебе задницу лизать. Вот как он теперь рассуждает. Но тебя не то сейчас должно волновать. Твоя забота - Андрей.
- Феофаныч! Моя забота - войско! А как там Андрей качнется - разве угадаешь?
- Угадывай. Ты же колдун.
- Да-а. Только колдовства мне и не хватало. У меня реальных дел куча, куда более важных...
- Неужели ты в прошлый приход Олгерда не убедился, насколько ЭТО ВОТ важно? И сейчас! Я думаю, самое важное сейчас - ЭТО. Неужели тебя - еще и убеждать?!
- Да нет, конечно, Феофаныч, - Бобер сник, - все я понимаю. Только до чего ж противно с баранами-то воевать. Тем более общаться.
- Вот и не общайся. Кто тебя заставляет? Общайся с Андреем, он не баран. И много пользы нам принести может.
Подобные разговоры этим летом возникали меж ними не раз. Дело в том, что после похода Бобра в Плесков контакты с Андреем стали постоянными, шла регулярная переписка, и именно из нее Бобер узнал, что Олгерд с Ягайлом и Кейстут с Витовтом вновь ходили на Орден и вновь (под замком Рудавой) получили жестокую трепку. По официальным известиям из Вильны получалось вроде наоборот, что немцы потеряли десяток магистров и побиты. Однако Дмитрия Московского это не остановило, он руководствовался данными Андрея. Дмитрий немедленно двинул свои войска, составленные из одного Московского и двух Волоцких полков, под командованием Волоцкого воеводы Василия Ивановича Березуйского на запад. Березуйский основательно вычистил восточные смоленские уделы, потом прошелся по брянским, и когда с большим полоном и внушительными трофеями вернулся, Дмитрий объявил войну Твери. К возвратившемуся от Брянска войску, стоявшему у Волоколамска (Волоцка), он добавил Переяславский, Юрьевский и Дмитровский полки, и Березуйский двинулся на Тверь. В результате этого удара западные тверские уделы: Холмск, Микулин, Зубцов, - были отрезаны и помощи Михаилу вовремя подать не смогли. Михаил, даже не попытавшись сопротивляться, бежал в Вильну, а волоцкий воевода пошел шерстить Тверские уделы точно так же, как два месяца назад смоленские и дебрянские. На самое Тверь воевода замахиваться не стал и, вычистив окрестности, с большим полоном ушел назад.
В это время сам Великий князь во главе отдельного войска, составленного из московских, можайских и звенигородских полков ударил по западным уделам Твери. Зубцов и Микулин были взяты и сожжены, все их окрестности дочиста ограблены, а люди вместе со скотом и имуществом выведены и расселены в восточных и юго-восточных московских уделах.
Эта война произвела сильнейшее впечатление на многих. Не столько результатами, сколько количеством сил, задействованных в ней со стороны Москвы. По подсчетам Бобра общее количество воинов переваливало за 40 тысяч! Такого, даже в лучшие годы, редко набирала ВСЯ Литва. А ведь князь Дмитрий не тронул ни полки брата Владимира, ни Коломну.
А то, что Олгерд не пришел на помощь шурину сразу, говорило не только о его неудачах с Орденом, но и о сильном впечатлении от московских сил. Косвенно это подтвердил Андрей, писавший Бобру, что отец сильно раздражен действиями Москвы и усиления ее не допустит.
- Допустит или нет, это еще посмотреть надо, - посмеивался Бобер, обсуждая письмо с Феофанычем, - а вот когда он собирается это свое "не допустить"?
- Похоже - не завтра... - Феофаныч быстро-весело зыркнул на Бобра и опустил глаза. Данило вообще подолгу мог смотреть только вниз, на свои сапоги. На все же окружающие предметы, тем более на людей, он взглядывал внимательно, но очень быстро, протыкал взглядом, как шилом, и опускал его, обдумывая то, что увидел, и не желая, чтоб ему мешали. - ...тем более, что Михаил из Вильны уехал.
- Куда?! - для Бобра это была новость.
- К себе в Тверь.
- Это что ж? Уж не покориться ли хочет?
- Не-ет, до этого еще... Ты ж его сам бараном называешь, а баран, пока лоб не расшибет и рога не поломает...
- На что же он теперь надеется?
- Теперь на Орду.
Орду?! - Бобру стало неловко за себя. Именно сейчас он осознал, что татарская политика Москвы, в соответствии с его задачами и интересами долженствующая быть ему наиболее известной, близкой и понятной, занимала в его голове место где-то с краю и почти совсем не интересовала, потому и эти слова Данилы поставили его на какое-то мгновение в тупик.
"Как мог Михаил искать какую-то опору в Орде, где позиции Москвы так прочны?! Почему я этого не понимаю?! Почему так мало интересуюсь Ордой? Или жду, пока утихнет? Там ведь сейчас хрен поймешь чего, бояре все сапоги истоптали, бегая за подтверждением ярлыка от хана к хану. А-а! Так вот на что может надеяться Михаил!"
- Феофаныч, а что, там опять новый хан?
- Точных сведений пока не имею, но похоже на то, что Мамай посадил-таки кого-то своего в Сарае.
- Стало быть, шансы у Михаила есть?
- Есть. Тем более что Мамай имеет какой-то договор с Олгердом. Помнишь, что я говоритл?
- Черт возьми! Но все-таки: какой Михаил даст ему столько денег, сколько дает Москва?
- А сколько дает Москва? Москва в последнее время обнаглела, изнахалилась. Но дело уже не в деньгах, которые все уменьшаются, а в войске, в силах, которые все увеличиваются. Так что Мамай, не мудрствуя лукаво, стравит князей, обескровит, а с победителя сдерет три шкуры за дарованный ярлык. Вот и весь сказ. Было бы кого стравливать! Раньше не было, а теперь эта бл... появилась.
- Что ж, опять тебе в Орду ехать, доказывать, кто прав?
- Ох, зае...ся я туда ездить! Проще бы перехватить его по дороге, да...
- К ногтю!
- Помочь сможешь?
- Чем только смогу! Жаль только - все тропинки в лесу не перегородишь.
- Все, думаю, и не надо. Перекрой три основные дороги, которыми тверичи ходят в Сарай. Сможешь?
- Смогу. Но куда мне его девать, если попадется?
- В Москву, Василь Василичу! Тот его больше всех любит!
- А как Алексий на это посмотрит?
- Это моя забота.
- А князь?
- А вот это забота твоя.
* * *
Этот разговор, а особенно собственная слабость в этом разговоре подвигнула, наконец, Бобра как следует взяться за изучение ордынской политики Москвы.
Почему Михаил Тверской решился на столь отчаянный поступок? Каков вообще механизм подчинения русских княжеств Орде? Кто такой этот Мухаммед-Булак, утвердившийся в Сарае в этом (1370) году, и сколько он просидит - неделю? месяц? а может, год? или три?
Чтобы ответить на такие вопросы и не хлопать ушами перед Феофанычем, надо было вникнуть во все тонкости "великой замятии" ордынской и, прежде всего, уяснить, откуда взялся и что собой представляет этот пресловутый Мамай, о котором он постоянно слышит со времен Синей Воды, который никак не может надежно овладеть Сараем (еще тогда, в 1362-м, его отшвырнули от столицы, и до сих пор постоянно отшвыривают могучие заволжские претенденты), но постоянно на него покушается, и которого Москва боится больше всех.
По известиям, собранным Любой, он поднялся, выбился наверх в Крыму, еще при Джанибеке (убитом, как известно, в 1357 году), хотя был всего лет на пять старше Бобра. Он не только дослужился до чина темника, но сумел жениться на дочери Бердибека, Джанибекова сына, непонятно, правда, когда при Джанибеке или после, когда Бердибек уже стал ханом. После убийства Бердибека в 1359 году Мамай не исчез вместе с ним, он исчез лишь из Сарая, да и то ненадолго, обосновался в Крыму и, пока ак-ордынские, заволжские чингизиды резали друг другу глотки (Кульпе - Науруз, Наурузу - Хызр, Хызру - Темир-ходжа), за три года собрал силы, подобрал подходящего чингизида, Авдуллу, и в 1362 году, когда Бобер с Олгердом громили его западных соседей на Синей Воде, двинулся от Азака, своей главной базы, на восток и захватил Сарай. Правда, ненадолго. Но успел по всем правилам провозгласить Авдуллу ханом. И когда ак-ордынец Амурат вытеснил их из Сарая и вообще из-за Волги, Авдулла, сохраняя контроль над громадной территорией от Волги до Днепра, по-прежнему величал себя ханом и требовал себе (от русских прежде всего) дани.
Но и Амурат требовал! Этот-то как будто по всем правилам - он ведь в столице сидел.
Амурату, правда, приходилось тяжко. Вокруг него ошивалось еще несколько чингизидов, провозгласивших себя ханами: Мир-Пулад, Джанибек 2-й, Азиз. Эти требовали дани себе.
Русские послы, спешившие на каждый призыв из Орды, покорно и жалобно объясняли Амурату, что уже заплатили дань окаянному Авдулле; жаловались Авдулле, что заплатили окаянному Амурату; Азизу объясняли, что пришлось платить окаянным Авдулле и Амурату и т. д. и, пожалуйста, сначала сами разберитесь, кто из вас главный и чья это дань, в то время как ни тому, ни другому, ни следующему отдавать эту дань не торопились, терпеливо выжидая, кто же из них возьмет верх (а может и не возьмет?) и укрепится в Орде.
В конце концов, около 1364 года, Амурата пришили, однако Авдулла опять не смог обосноваться в Сарае. На ханский трон сел Азиз и держался на нем около трех лет, до 1367 года. Власть несколько стабилизировалась, русским пришлось кое-что платить Азизу. Но Авдулла сидел ближе, его мудрому советнику (Мамаю) вешать лапшу на уши было невозможно, потому приходилось платить и ему.
В 1367 году Азиз зарезал прибежавшего к нему за помощью, разбитого Бобром Пулад-Темира. Но в результате вспыхнувшей в связи с этим кровавой свалки погиб сам. Шансы Авдуллы снова поднялись. Но в Сарае он так и не поселился. Очевидно, тут немалую роль играло и то, что как ни могуч и умен был Мамай, ставленник его был слишком ничтожен, чтобы его могли поддержать какие-то силы за Волгой. За Волгой обреталось много гораздо более авторитетных чингизидов. Айбек-хан, Урус-хан, Хаджи-Черкес (этот, возможно, наиболее сильный, имел ставку в Асторокане) управляли своими вполне самостоятельными уделами, но называли себя ханами всей Орды и чеканили собственную монету. Именно Хаджи-Черкес не пустил Авдуллу в Сарай.
В такой обстановке, когда авторитет Авдуллы падал, Сарай оставался недоступен, а русичи в связи с этим давали все меньше денег, претензии Мамая к Москве росли и накапливалось раздражение. Что бы ни говорил тогда Феофаныч о равновесии и интересах крымских городов, никакие политические выгоды (да и были ли они достаточно существенны?) не могли возместить Мамаю прямых потерь от волокиты, устраиваемой Москвой с выплатой дани. Потому и утверждение Мамая в Орде с новым ставленником (пусть н ненадолго! хотя кто мог точно знать?) давало Михаилу явный шанс на ярлык.
Весь этот анализ стоил Бобру немалого напряжения и времени. Времени, правда, потребовалось меньше, чем он ожидал, и лишний раз убедило его в том, что проблемами надо заниматься не "вообще", а конкретно, по мере их возникновения, и тогда, то есть когда цепляешься только за те факты, которые нужны тебе для данной конкретной цели, выстраиваешь цепочку в нужном тебе направлении, отсекая массу интересного, но в данной ситуации ненужного, все выясняется гораздо быстрее и объемнее, и на свет выплывают такие дела, о которых никогда бы не узнал, интересуйся ты проблемой "вообще".
То есть по мере узнавания и осмысления всего вышеизложенного он убеждался, что начинает овладевать ситуацией и даже прогнозировать некоторые действия Орды, Москвы и Твери в темных дебрях их взаимоотношений, казавшихся еше недавно совершенно непонятными и уж тем более непредсказуемыми.
* * *
Михаила кто-то предупредил. Чуть-чуть не доехав до поджидавшей его засады, он неожиданно развернулся и умчал в Тверь. А оттуда через неделю кинулся в Вильну.
- Кто мог? - Бобер зашел к Феофанычу обсудить последствия неудавшейся операции.
- Ну, мало ли... На Москве у Мишки доброхоты не перевелись. Среди купцов прежде всего.
- А кто кроме нас с тобой знал?
- Многие... Князь, его окружение. Василь Василич, его окружение... "Иван! - молнией сверкнуло у Бобра, - Юли надо расспросить".
- ...мы с тобой, наше окружение. Поискать, конечно, стоило бы. Неуютно, когда знаешь, что рядом предатель. Только у меня на это ни людей, ни возможностей. Может, ты как пошевелишь, своими силами?
- Пошевелю. Не знаю, правда, будет ли толк...
- Какой-то толк обязательно будет. Не то, так другое... Но это уже не главное.
- Разумеется. Главное теперь - Олгерд. Опять! Так?
- Конечно. И кое-какие симптомы уже налицо. Тебе как там Андрей, ничего не намекнул?
- Не такие мы с ним еще друзья, чтобы об этаком намекать. А ты спрашиваешь, будто писем его не читаешь. Ведь они ко мне от тебя идут.
- Ну а вдруг он тебе лично как-нибудь?
- Нет. Пока нет...
- Меня радует твое "пока". Но пока... Не наскочит ли опять внезапно?
- Нет. Осень, грязища. Пока дороги не встанут, не пойдет. Так что приготовиться есть время.
* * *
На военном совете присутствовали, как и в позапрошлом году, только "самые": митрополит, Великий князь, Бобер, Данило Феофаныч, трое Вельяминовых - Василь Василич, Тимофей Василич и Иван, казначей Добрынский. Из "не самых" был приглашен (по настоянию Бобра) лишь один человек Василий Иванович Березуйский, так напористо и умело проведший последнюю кампанию.
Докладывал на сей раз Данило Феофаныч. Изложив все внешние обстоятельства, он определил новое нашествие со стороны Литвы весьма вероятным и предложил основательно к нему готовиться.
- Готовиться надо, какой разговор, - вздохнул Василь Василич, - только как? Как встречать будем - вот вопрос.
- Это пусть нам воеводы скажут, - живо откликнулся князь, - Дмитрий Михалыч, как думаешь?
Бобер посмотрел на Вельяминовых, оглянулся на Березуйского, потрогал ус:
- Судя по прошлой войне, в чистом поле мы его встретить не сможем. Не будем ошибки повторять.
- Это что ж, опять жечь посад и в стены?! - недовольно и неприлично громко уточнил Иван.
- Да.
Повисла унылая тишина. Тогда Бобер, словно пожалев всех, неопределенно добавил:
- Если, конечно мы с князь-Владимиром не успеем с настоящим войском подойти.
- Каким это настоящим? Что значит - настоящим? - недовольно заворочался Василь Василич, - что ж это войско, которое к Смоленску и Дебрянску ходило, которое Микулин, Зубцов взяло, оно что - не настоящее, что ли?!
- Василий Иваныч, - Бобер пообщался с Березуйским очень мало, почти мельком, но сразу увидел, насколько трезво, здраво тот судит и как хорошо понимает войну, потому и рискнул переложить на него оценку войска, - ты бы со своим войском на Олгерда пошел?
- Ххе-кхе! - весело, даже насмешливо кашлянул воевода. - А то ты сам не видишь. Я с этим войском Тверь штурмовать не пошел. А уж на Олгерда куда!..
Резкость суждения и твердость, с которой оно было высказано, показывало, что он нисколько не робеет в присутствии столь важных особ, имеет свое мнение и может отстаивать его перед кем угодно.
"Вот еще один, кто поможет мне войско строить! Надо с ним сегодня же поговорить".
Бобер развел руками:
- Видите? Не я один так думаю.
- Тогда что же - настоящее?
- Настоящее? - Бобер сделал паузу: - Это полки с Окского рубежа. Те, что имели стычки с татарами. Те, что к Плескову ходили. Полки князь-Владимира и коломенские, воеводы Николая Василича.
Бобер увидел, как покраснел и надулся Иван. Василий же Василич, приготовивший уже едкую фразу насчет того, что на всей Москве воевать может только князь Владимир, был настолько сражен и выбит из колеи похвалой его сыну, что просветлел лицом, чуть ли не заулыбался и смог только по инерции возразить в том смысле, что, мол, много ли у вас таких "настоящих" наберется.
- Немного. Хотя уже и не так мало. Но вот если мы рязанцев сможем привлечь, тогда...
- Рязанцев?! - неожиданно подал голос сам Алексий: - Хотелось бы мне на такое посмотреть. Кто же это из вас надеется? И на что?
- Ну как же, отче. Мы с ними вместе татар по границе все прошлое лето постукивали. Так что пронцы почти наверняка помогут. Вот Великий князь свидетель, они теперь с Владимиром Пронским друзья. А Олег... Ну, Олег - не знаю, он на Лопасне что-то сильно заклинил... Но Николай Василич мне говорил, что у него неплохие отношения с Олегом, так что, может, и Олег. Только я прошу Данилу Феофаныча научить нас с Микулой, как вести разговоры о Лопасне. Чтобы у Олега оставалась иллюзия, что мы можем ее ему вернуть.
Василь Василич опять просиял, а князь Дмитрий, от возбуждения чуть ни спрыгивавший со своего роскошного княжеского трона, навалился грудью на стол:
- Когда это станет известно?!
- Так ведь не спрашивали еще. Да и как спрашивать? Олгерда-то пока нет.
- Когда появится, поздно будет.
- Это точно. Так что я, пожалуй, двину сейчас в Серпухов и начну готовить полки. Дам немедля весть Микуле,чтобы переведался с Олегом, Данило Феофаныч, помоги, - с пронцами буду говорить сам.
- А может быть, мне?! - Дмитрий смотрел на Бобра с надеждой, - для Владимира Пронского больше чести, легче согласится.
Бобер пожал плечами, покосился на митрополита. Тот смотрел недовольно, а заговорил сердито:
- Только что сказали, что Олгерда в поле встречать нельзя, что надо садиться в стены. А сами один за другим в поле рветесь. Кто стены-то защищать будет?
- Да мало ли у меня!.. - взвился Дмитрий и осекся. Теперь все смотрели на него. Митрополит, пропустив его возглас мимо ушей, с нажимом закончил:
- Тебе, прежде всего тебе надо здесь остаться. Ведь говорили же об этом в прошлый раз. Коли князь из города ушел, значит, город не удержать, значит, и все кинутся, и настрой у народа такой будет. Имейте в виду, что на сей раз я не могу Олгерда в Москве дожидаться. У меня в Нижнем беда, смута церковная, туда надо немедленно. И когда вернусь - Бог весть.
Дмитрий помрачнел и сник. Бобер постарался подбодрить:
- Ничего не поделаешь, Дмитрий Иваныч, Москва - главное. И потом тебе ведь придется не просто сидеть в стенах, как прошлый раз, а быть готовым ударить вдогон, когда Олгерд назад пойдет.
- Как еще он пойдет...
- Пойдет. Когда мы с князь-Владимиром повиснем у него где-нибудь на фланге, а то и в тылу, ему придется раскорячиться. На две стороны смотреть. Этого он не любит больше всего. Потому, думаю, кинется на нас. Вот тогда ты не отстань и подойди вовремя к нам на помощь. У него на хвосте!
- Хорошо говоришь, Дмитрий Михалыч, - опять смело и неожиданно вмешался Березуйский, - а что же мне с моим войском делать? Я, вроде, как и не у дел. Но ведь не просто же так вы меня сюда позвали, - и весело оглядев всех, остановил взгляд на Бобре.
- Твое войско придется по стенам рассадить.
- Не поместится в Москве такая-то орава. Не прокормишь.
- Не только в Москве. Надо бы попробовать те города защитить, что встанут у него на дороге. Можайск, Звенигород... Тот же Волоцк твой. Ты не прикидывал, как он пойдет?
- А тут и прикидывать нечего. Они же знают, кто их летом бил. Потому в первую очередь по Волоцку и шарахнут, поквитаться захотят. Ну, если и не в первую, то во всяком случае мимо не пройдут.
- Верно. А удержишься?
- А почему нет? Если Бог не накажет - да, кажись, особо не грешил, удержусь. Стены у меня высокие, народ шустрый, да и в стенах себя уверенно чувствует, сиживали, опыт есть.
- Ну видишь как хорошо. А ты говоришь - не у дел. Еще как у дел! Ведь если он у Волоцка затолчется, то до Москвы и вовсе, может, не успеет дойти.
- Что значит - не успеет? - усмехнулся в бороду Тимофей Василич. - По дороге перехватишь?
Бобер, тоже как будто усмехаясь, но стараясь это скрыть, молчал, и Тимофей Василич с оттенком вопроса строгим голосом закончил:
- А кто-то тут не так давно говорил, что в чистом поле не сможем, что ошибок повторять не будем.
- Я ведь говорил: смотря с каким войском, - спокойным, даже довольным тоном откликнулся Бобер, - а перехватывать я его не буду. Раскорячиться заставлю. Встану где-нибудь в сторонке, пусть оглядывается.
* * *
- Василий Иваныч, ты не сильно торопишься? - Бобер догнал в сенях волоцкого воеводу, тронул за плечо. Тот резко обернулся, узнал, весело и открыто улыбнулся:
- Нет.
- Зайдем ко мне, словечком перекинемся.
- Отчего не перекинуться с хорошим человеком.
Разговаривали они часа два и расстались совершенно довольные друг другом. Волоцкий воевода живо напомнил Бобру Константина; много знал о его делах, восхищался победами и не только полностью соглашался с необходимостью переустройства войска, но с жаром развивал вкратце обрисованные или только названные Бобром способы решения существующих проблем. С чем-то Бобер соглашался, на что-то осторожно возражал, видел, как сильно увлечен новыми идеями Василий, как горячо он говорит, но не дал увлечь и себя, потому что все это следовало делать "потом". То есть после того, как придет и уйдет Олгерд, а сначала необходимо было постараться, чтобы ушел он не солоно хлебавши.
- Не буду нагружать тебя советами, тем более приказами. В осадах ты больше меня сидел, что делать - лучше знаешь. Я только поручаю тебе, кроме Волока Ламского, Можайск и Звенигород. Облечем тебя чрезвычайными полномочиями от Великого князя. Съезди, накажи тамошним князьям, как действовать, дай им бойцов, сколько смогут прокормить, - и к себе. Готовь Волоцк сам. Я ничем тебе помочь не смогу. Разве что сотни две хороших стрелков пришлю. Возьмешь?
- С самострелами?
- Разумеется.
- Хха! Еще как возьму! Самострелы в осаде - первое дело! У меня своих-то нет почти. Не хотят! Нашего мужика заставить сделать что-нибудь, для его же пользы, - это пуд соли надо съесть. Ленивы и упрямы. Если успеют твои прийти, я их устрою в надвратной башне, перед мостом. Уж там они у меня поработают! Да и моим покажут, что может самострел. Самое, понимаешь, слабое у меня в городе место.
- Так сожги мост.
- Жалко. Тогда я их нечаянно стукнуть уже не смогу.
- А ты хочешь еще и стукнуть?!
- А как же! Если склеится.
* * *
Василий Березуйский в тот же день покинул Москву и уехал в Звенигород. Бобер задержался на два дня. Он долго инструктировал Великого князя по всем вариантам будущей войны. Уладил все по связи с Феофанычем, остававшимся на сей раз, в связи с отьездом митрополита, при князе в Москве. Наказал Любе не дожидаться вестей о нашествии, а оставлять дом на Ефима и увозить детей следом за Великой княгиней в Переяславль.
И в конце встретился с Юли. На сей раз любви было меньше, разговора больше - Дмитрий был озабочен войной, а Юли и войной, и собой - встреча ее с колдуньей приближалась и поглощала, казалось, все ее думы.
- Юли, а Иван с тверскими купцами связи имеет?
- А как же. Только со мной он об этом не распространяется. Говорил пару раз: это мне сделают тверичи.
- А к князю тверскому ниточка не просматривается?
- Я пока не вижу. Но я не присматривалась. Скажешь, я узнаю.
- Боже упаси!
- Что-то ты с каждым разом все осторожней.
- За тебя боюсь, ведьма моя.
- Ой, Мить, и я боюсь, - она прижала ладони к его щекам, заглянула внимательно в глаза, поцеловала нежно в нос, робко улыбнулась, - вдруг не получится.
- С колдуньей?
- Да.
- Не бойся, маленькая, все получится.
- Ты утешаешь или чувствуешь?
- Как тебе сказать... - он не хотел врать, потому что ничего особенного не предчувствовал, и огорчить боялся, - я не чувствую, что не получится.
- Слава Богу! - она прижалась к нему грудью. - Вот в твои предчувствия я верю. И теперь спокойна.
Юли со свежим пылом впилась ему в губы и опрокинулась на спину, увлекая его за собой. Эта последняя перед опять долгой разлукой схватка была пронизана грустью, но грустью светлой какой-то, с доброй надеждой, и им обоим показалось, что у них мно-ого еще впереди.
Только когда, оставив ее в уютном домике, Дмитрий пробирался печально шумевшим лесом, под бесконечно валившим снегом, так рано и сильно накрывшим землю, что конь то и дело проваливался по брюхо, а лес казался задавленным, мертвым, он с небывалой раньше остротой почувствовал ОДИНОЧЕСТВО. Совсем не то, которое пугало его в детстве и ранней юности, когда он задумывался о смерти и иногда очень ясно ощущал, что перед ней он всегда один, и умирать придется - ОДНОМУ.
Теперь он осознавал все больше, что отдаляется в жуткую пустоту от всех своих самых родных, самых любимых и близких людей. Круг его забот и размышлений уходил все выше, наполнялся вещами все более значительными, огромными, на уровень которых уже ни Юли, ни монах, ни тем более старые дружки детства, Алешка с Гаврюхой, взобраться не могли.
Понимать это могла только Люба, но с ней-то он расходился, пожалуй, больше, чем с другими, потому что у нее образовался свой круг забот, который помогал ему, выталкивал на новый уровень, поднимал все выше, но был настолько сложен, велик, а главное - самостоятелен, что у Любы не было сил сопоставить эти миры и как-то сдвинуть, стянуть их если не в одно, то хотя бы поближе, и они все больше и все стремительней удалялись друг от друга.
Единственным, кто стоял на уровне его забот и даже выше, кто понимал и поддерживал, был Феофаныч. Но у него тоже был свой круг и свой мир, и потом: он не был близким человеком.
"Хотя, конечно, в будущем и..." Дмитрий продолжал размышлять, понимая важность этих мыслей и необходимость дойти в них до какого-то логического конца, лишь пока пробирался по лесу через сугробы. Стоило же ему выбраться на дорогу и увидеть людей, как к стройным, важным, невеселым рассуждениям мгновенно приплелись думы житейские, разом всплыли все бесконечные государственные и военные заботы. Он понял, что ничего уже не додумает, и, с одной стороны, с досадой на то, что утопает в мелких мыслях, с другой же стороны, как будто и с облегчением, что некогда будет грустить о потерях, подумал: вот завтра уеду в Серпухов, и там завертится и не даст не только грустить и размышлять, но просто продохнуть большое, важное (главное!), но привычное и любимое дело.
* * *
К концу октября реки встали, а снегу навалило под самые крыши. Только вызвездило небо, как москвичи увидели дивную, но от необычности и страшную картину: на небе три ночи полыхали красным, зеленым и желтым, то разливаясь на полнеба, то свертываясь в узкие ленты, то разгораясь пожаром, то затухая вовсе и снова вспыхивая, потрясающе прекрасные, жуткие огни. Примета считалась недоброй, но и без нее все готовились к новым бедам. С фуражом было очень тяжело, и семь полков, стянувшихся к Серпухову в начале ноября, породили кошмарные проблемы в отношении снабжения. А ведь надо было позаботиться и о коломенцах, да еще с запасом на случай прихода рязанских и пронских полков.
Риск и неопределенность (а вдруг Олгерд вообще не придет, и все хлопоты - зря!) не прибавляли настроения, но топтаться без дела воинам пришлось не больше недели. За несколько дней до филипповок (зимний пост, в XIV в. - с 20 ноября нового стиля) прилетела весть от Ржевы - идут!
К этому моменту Бобру уже стало известно, что Владимир Пронский во главе пяти своих и трех рязанских (расщедрился-таки Олег! или занадеялся на Лопасню?) полков пришел в Коломну. С коломенскими войсками это тянуло к 12 тысячам - солидно! Но кони...
Единственным местом, где сосредоточили приличные запасы фуража, оказался Перемышль - город южнее Калуги, при впадении в Оку реки Жиздры. От театра это было, конечно, далековато: около 200 верст до Москвы напрямую, зато войско сохраняло боеспособность. Туда и двинулся Бобер, наказав Микуле догонять его по Оке.
Придя в Перемышль, он узнал о передвижениях литвин слеующее. Олгерд и Кейстут во главе примерно 20 тысяч (войско было меньше, чем в прошлый раз!) по льду Западной Двины очень быстро продвинулись на восток. Смоленские полки присоединились к ним после Витебска. Объединенное войско прошло до Зубцова (Ржеву просто проигнорировали!), где соединилось с тверичами. Дальше, не разделяя полки (и тут Василий Березуйский как в воду глядел!), Олгерд кинулся на Волоколамск и осадил его.
"Помоги, Боже, Березуйскому и волочанам его!" Бобер был уверен в искусстве воеводы и мужестве волочан, но очень сомневался в самой крепости. Стены были высоки, но дерево... И если их удастся поджечь... Арбалетчики в Волоцк успели (Корноух очень рвался сам, но Бобер не пустил), под их прицелом с огнем к стенам так просто не сунешься, да и зима, но... В общем, Бобра мучило нехорошее предчувствие, потому он и Корноуха от себя не отпустил.
И велики же были его радость и изумление, когда разведчики принесли весть, что Олгерд, протоптавшись у Волоколамска три дня, понес большие потери, города не взял, снял осаду и ушел на Москву.
"Ай да Вася-Василек, жирненький бочок! Как ты ему по носу-то щелкнул! И наделаем же мы с тобой дел! Еще один командир есть! Да какой! Из московских, пожалуй, самый-самый".
Через два дня после того, как Бобер с Владимиром узнали об этом, в Перемышль пришли коломенцы с рязанцами. Встретили их радостно. Разместив людей, посмотрев их снаряжение и настроение, Бобер остался очень доволен и шепнул Владимиру, что неплохо бы гостей напоить-накормить.
Владимир распорядился. Бараши накрыли стол на тридцать человек, то есть кроме князей и воевод были приглашены и полковники, ну а рядом с Владимиром громоздился отец Ипат, который занимал почти два места и выглядел за столом самым значительным и важным.
Выпили за рязанцев и пронцев, за здоровье князя Владимира Дмитриевича Пронского, потом за здоровье князя Владимира Андреевича Серпуховского, потом за коломенцев, потом за коломенского воеводу, после чего за столом все уже любили друг друга и пили за здоровье разрозненно и самостоятельно. В самом конце, когда пришла пора расходиться на ночлег, Бобру шепнули, что из Волоцка прибыл еще гонец, с подробностями.
- Давай его сюда. Быстро! - Бобер поднялся. - Друзья! Давайте-ка выпьем за волочан и их достойного воеводу, Василь Иваныча Березуйского! Здорово они гостей встретили! В Москве бы так. За них!
Дружно выпили, загалдели. В залу вошел гонец. Это был Филя. Выглядел он усталым, но веселым:
- Здравы будьте, воеводы! Хлеб да соль.
- Иди сюда! - Бобер, слегка захмелевший, призывно махнул рукой. Филя подошел. Бобер подал ему внушительную чару:
- На, выпей, закуси, да садись, рассказывай.
Филя выпил, отдышался, присел, сгрыз огурец и преданно взглянул на Бобра:
- Чего рассказывать-то, князь?
- Как это - чего! Все, что там было, как было.
- Ну как было... Подошли они первого декабря. Обложили-окружили, пригляделись, попробовали примет делать. Но сам понимаешь - пригорочек, место открытое, арбалетчики наши, опять же, в грязь лицом не ударили. Повозились они, помучились, кучу народу положили и отвалились. Стали порок к воротам прилаживать. Прикрылись сверху солидно, грамотно все сделали, начали долбить. Только волочане-то не лыком шиты, не стали дожидаться, когда им ворота разнесут. Сами распахнули, кинулись на мост и давай их крошить. Порок разбили, в ров опрокинули. Литвин покалечили сотни три, пока они не очухались, да в большой силе не навалились. Тогда волоцкие мост подожгли и опять в стенах закрылись. После этого литвины и пытаться ничего не стали. Поднялись и пошли к Москве. Так что волоцкие себя показали, молодцы. Воеводу, правда, у них убили, жалко. А так...
- Какого воеводу?! - холодея, привстал Бобер.
- Ну этого ихнего, Василь Иваныча, - Филя испугался, тоже привстал.
- Что?!! - Бобер вскочил, схватил его за грудь, глянул бешено. - Что ж ты сразу-то?!..
Филя пискнул по-щенячьи и обмяк. Плюхнулся на лавку и стал заваливаться на бок. Его подхватили, потащили на воздух. Бобер оглянулся безумно, зажмурился и затряс головой. Сел, прикрыл и придавил глаза пальцами, замер так ненадолго. Потом со всей силы грохнул обоими кулаками по столу:
- ...твою мать!!! - и сгорбился, тупо уставившись в одну точку. - Ах ты, Вася-Василек, жирненький бочок. Так я на тебя занадеялся!.. А ты... Как же ты меня подвел!..
* * *
Литвины вышли к Москве 6-го декабря и увидели то же, что два года назад: белые стены, черные ворота и пустой, выгоревший посад. Только следов пожара не было видно - все закрыл толстенным пушистым одеялом почти непрерывно валивший с хмурых небес снег. Белая пустыня и настороженная, напряженная пугающая тишина.
Олгерд, впрочем, не надеялся увидеть что-нибудь более интересное. Поход имел целью добить, додавить, дограбить Москву, чтобы она больше не поднялась. Но теперь, после волоцкой неудачи, он крепко призадумался.
"Что дальше-то? Опять награбить, сколько унесешь, - и домой? Но тут и грабить по сравнению с прежним особенно нечего. Не успели накопить, а что и успели, то увели, попрятали, а то и пожгли. Готовились! Мое войско слабее, а они сколько там теперь за стенами посадили, коль готовились?"
Нет, все было хуже на сей раз, особенно погода. А Москва как-то просто пугающе быстро оклемалась после разорения. И тут, на третий день осады, разведка принесла весть, совсем подкосившую старого хитреца: в Перемышле (это за флангом, считай -почти уже в тылу!) появились вместе с полками князя Владимира рязанские войска.
И тут уж Олгерд ясно почувствовал хватку Бобренка. "Обложил, гаденыш! И каков должен быть результат - я его запросы знаю: окружить и разбить, а меня в плен поймать, чтобы Литву по рукам и ногам связать этим пленом. Меньшим он, сопляк, не удовлетворится!"
Все чаще стал замечать за собой старый воин моменты уныния и безнадежности. Окружающие норовили выйти из его воли, почти каждый старался урвать свой кусок, а там хоть трава не расти. Особенно зять! Этому лишь бы до ярлыка дорваться! И не помочь нельзя. Сыновья свою линию гнут, особенно Андрей. Все в сторону Москвы морду воротит. Остальные старшие сами по себе кто куда. Ягайло, любимый, умница, красавец, надежда, - молод и слаб еще... А если честно себе сознаться, то и не еще, - вообще слабоват. Такому сильная опора нужна сбоку. Пока я жив, опора эта - я. А умру? Ведь скоро уже, лет мне - ой-е-ей... На кого обопрется? Братья все его старше, все на мое место кинутся. А ведь там еще Кейстут, его сыновья. На одного Войдылла надежда. Умница, пройдоха, стервец! Всегда найдет, что подсказать в трудную минуту. И главное его достоинство, что он раб. Он не сможет (никогда!) действовать мне во вред. Он силен, только пока я жив и силен, он соблюдает свою выгоду, только пока соблюдает мою выгоду. Умри я или только покачнись, и его разорвут в клочья. Надо его к Ягайлу приставить! Полюбит его Ягайло, поймет - что он такое есть, и можно быть за любимого сына спокойным. Не поймет... значит, не судьба. И значит, напрасно я жизнь свою прожил, напрасно колотился, все пойдет прахом. Но Ягайло не дурак! Хоть и хотелось бы мне, чтоб он покрепче был, но ведь не всем же такими быть, как ты сам. Он поймет! Если внушить. А потому не только сам внушай, но и Войдылла заставь. Тот свои ходы найдет и очень постарается. За себя постарается! Кстати, надо с ним посоветоваться. И о теперешнем нашем положении тоже. Положеньице, скажем прямо, хреновое. Еще и пурга эта бесконечная, снег. Я, кажется, за всю жизнь свою столько снега не видывал.
- Эй, хлопец! Позвать ко мне Войдылла.
Красавец-постельничий вошел с почтительно-веселой улыбкой. Она больше всего нравилась в нем Олгерду - в ней не было наглости.
- Звал, Великий князь?
- Звал, звал. Как там на улице, не утихает?
- Нет. Метет и валит, валит и метет.
- А что воины? Настроение как?
- Я тебе, Великий князь, никогда не врал: настроение мерзкое. Клянут погоду и.. .- Войдылло запнулся и потупился.
- Меня?
Войдылло вздохнул, промолчал.
- Ты потому и поднялся так высоко, что не врал. Не ври и впредь. Тогда если и выше не поднимешься (выше-то, вроде бы, уж и некуда), то хоть назад не упадешь.
- Мне назад не падать, Великий князь. Сзади у меня - только петля. В полшаге! Я думал, что...
- Думать надо всегда, но не всегда это показывать. Можно иногда и выслушать старших, не перебивая.
Войдылло заметно побледнел и поклонился молча.
- Не врать тебе придется не только мне, но и тому, кто останется после меня. Если, конечно, хочешь остаться после меня.
Войдылло снова чуть поклонился.
- После меня будет Ягайло, запомни это. Полюби его и понравься ему. Это твой единственный шанс. Если этого не произойдет или Ягайло не сможет утвердиться на самом верху... Ты упадешь первым! Надеюсь, ты понимаешь это лучше, чем кто-либо другой.
- Да, Великий князь. И сделаю все, от меня зависящее.
- Верю. Ну а теперь скажи, что ты ждешь от этого похода?
Войдылло помялся для виду и тихо сказал:
- Ничего хорошего я не жду, Великий князь.
- Почему?
- Москвы нам не взять, укреплена сильно. Добычи особенно никакой - они хлеб даже не убрали, все под снег ушло. Без нас с голоду все передохнут. А вот мы, если быстро не уйдем... Такая погода постоит еще недельку - и все! Кони валом повалятся, а на обратной дороге запасов нет.
- Знаю.
- Тогда уходить бы? Пока не поздно...
- Уходить... Ты еще не все знаешь, дружище. За флангом у нас, южнее Москвы, сильное войско встало. Это не очень близко, по теперешнему снегу дня четыре, а то и пять. Тем не менее. Войско настоящее, не московское. Рязанцы.
Лицо Войдылла вытянулось и стало печальным:
- О-о... Тогда уходить нельзя.
- В том-то и дело, что нельзя, умница ты мой. Сначала надо помириться. И мириться поедешь ты.
* * *
У Феофаныча глаза поехали на лоб, а мозга за мозгу, когда литовские парламентеры принесли предложение "вечного мира"! И посоветоваться не с кем! Князь Дмитрий, проводив послов, запрыгал козлом по горнице, выкрикивая:
- Все, Феофаныч, все! Приплыл твой Олгерд, сука старая! Его теперь чуть подержать, пока тезка подойдет - и все! Не стану я с ним мириться!
И смех, и грех. Это был, конечно, не советчик. Ах, как не хватало сейчас Алексия! Но... Феофаныч спровадил князя радоваться к себе, наказав вести себя степенно, и уселся один. Думать.
"Перво-наперво надо очень ясно, до конца понять - почему Олгерд пошел на это? Иначе упущу главное. Но это главное он будет маскировать больше всего. Не сбиться бы на очевидное, уж больно он, подлец, хитер. А с другой стороны - может, и очевидное. Видишь - что делается с погодой. И жрать, наверное, уже нечего! И чего тут нахитришь, если просто взять негде? Но тогда чего и хитрить? Взял, да и ушел, как в прошлый раз. Нет, он о мире заговорил! Значит... Значит, чего-то опасается. И именно с нашей стороны, потому что к нам с миром лезет. Хотя нет... Если рыцари, то все равно... Но что-то... какая-то мысль... не упустить!.. Да, сейчас если ему некого бояться, кроме нас?.. Но нас он никогда не боялся... Может, Бобер?! Что он мог?! Он обещал... обещал... обещал рязанцев пристегнуть... Рязанцев! Вот! Олгерд боится рязанцев! Ну а нам-то что? Какая разница нам - кого он боится? Важно, что боится. Так! И что мы из этого можем извлечь? Что мы знаем - что он боится! А мы его - нет. А как показать? Мира не заключать? Эх и здорово бы это было! Но... Не уподобляйся князь-Дмитрию, несолидно, не мальчик. Не заключим мир, он почувствует себя зажатым в углу, и тогда... Страшно. Нет, от мира не откажешься, но...
* * *
Без скрипа распахнулись Ризоположенские ворота, выпуская навстречу стоящим на льду Неглинки литовским послам посольство московское. Феофаныч, ехавший во главе москвичей, вглядевшись внимательно, отметил себе: Войдылла нет, значит, повезут к себе, значит, разговор будет по делу, серьезный.
Дело в том, что вчера, когда принимали в тереме Великого князя этого Войдылла, произошел длиннющий осторожный, весьма неопределенный разговор, из которого Феофаныч вынес два заключения: что литвины действительно очень хотят мириться, изо всех сил того не показывая, и что этот Войдылло хитрющий и замечательно умный парень. Данило (а он один вел переговоры от имени москвичей, князь только важно присутствовал) простым и ясным доводам литовского посла о необходимости мира мог противопоставить лишь два довода: почему мирные намерения Олгерда не проявились раньше и, во-вторых, где гарантии того, что, если Москва примет литовские предложения, сама Литва станет их соблюдать.
Ясно и весело глядя всем в глаза, тонко улыбаясь, Войдылло объяснил присутствие Олгерда у московских стен лишь необходимостью защитить своего шурина, что же касается гарантий, то Литва готова на любые гарантии, вплоть до установления новых родственных связей.
На этот совершенно убойный довод Феофанычу и вовсе уже нечего было отвечать и он смог лишь потребовать, чтобы такие предложения исходили от лиц более авторитетных, нежели простой посол. Все с той же улыбкой, но уже с оттенком оскорбленного достоинства, Войдылло заметил, что послы на то и посылыются и облекаются соответствующими полномочиями и доверием, чтобы точно доводить мысли и намерения посылающего. Но если уважаемые хозяева сомневаются, то он уполномочен пригласить их к Великому князю Олгерду, чтобы они услышали подтверждение из его собственных уст.
Дмитрий вежливо отказался от приглашения и попросил принять от его имени с полными и чрезвычайными полномочиями его представителя Данилу Феофаныча (новая, теперь почти наглая улыбка посла), который в случае успеха переговоров облекается правом подписать с князем Олгердом любой договор.
И вот теперь Феофаныч направлялся в литовский лагерь для выполнения этой ответственной миссии.
Погода между тем резко переменилась. Казавшийся бесконечным снегопад ночью вдруг прекратился, но сильный западный ветер, нагонявший снеговые тучи, не перестал, лишь переменил направление, задул почти с юга и, кажется, еще усилился. Резко потеплело. Туч ничуть не убавилось, а на рассвете из них хлестанул короткий, но сильный дождь. Снег сразу осел, сделался плотным - кони вязли в нем выше бабок, а ноги вытаскивали с трудом.
Феофаныч оглядывался с весело-рассеянным видом. Странные, задиристые, совсем не дипломатические мысли роились в его голове, он сам себе удивлялся: "А и попал же ты, Олгерд Гедиминович, ох как попал! И захочешь, ног не унесешь! Вон, кони аж подковы теряют, из снега ног выдрать не могут. И кормить-то их тебе - чем? Если бы я был полностью уверен в Бобре (хотя в нем я уверен! почти...), если бы я мог дать ему знать, что здесь творится... Если бы не митрополит... Если бы я сам решал!.. Ох, бл...! С каким бы удовольствием сейчас я послал тебя на х..! Просто сказал бы: проблемы твои, сам и решай. Мы тебя не звали, разговаривать (если захочешь!) будем потом, когда ноги унесешь. А не унесешь - извини!.." Разудалые, развеселые, мысли эти никак ответственному послу не приличествовали, и потому пришлось ему хоть и с сожалением, но отодвинуть их в сторону и сосредоточиться на официальном.
* * *
У Олгерда в ставке сразу заметилось главное: встречали не громко, не льстиво, встречали ОТВЕТСТВЕННО. Определенная пышность, разумеется, присутствовала, но... Упор был сделан не на то - КАК, а на то - КТО. Важных князей было с десяток (знакомил Войдылло), и всех их Данило, как всегда бывает при знакомстве сразу с несколькими, в памяти не удержал. Запомнил мрачное, с длинными седыми усами лицо Кейстута и смазливое, надменно-капризное, сильно кого-то напоминавшее лицо Ягайла. Знакомясь с Андреем, Феофаныч чуть дольше задержал его руку в своей, вместо "приветствую тебя, князь", говоримого другим, сказал "рад познакомиться с тобой, князь", не скользнул равнодушно взглядом, а резко уколол. Неизвестно, обратил ли на это внимание кто-то из князей, а вот Войдылло, шедший рядом, очень обратил. На то и был, оказывается, расчет Феофаныча. Андрей, между прочим, заметил реакцию Олгердова любимца и чертыхнулся про себя, досадуя на такую неосторожность (граничащую с глупостью!) московского посла. Но разве мог он знать его дальние намерения и расчеты?
Когда после представления уселись для беседы, заговорил сам Олгерд, и уже никто из князей до конца встречи не проронил ни слова. Олгерд коротко и складно обрисовал картину соперничества Вильны и Москвы, упирая на то, что Вильна никогда не имела враждебных по отношению к Москве намерений. Что главные причины противостояния лежат в разногласиях Москвы и Твери, в коих Тверь как сторона слабая и терпящая обиды от более сильной Москвы не могла быть брошена Олгердом на произвол судьбы, так как тверской князь Михаил является его шурином, а для Литвы родственные узы священны. Но поскольку теперь равновесие интересов Твери и Москвы восстановлено (тут Феофаныч заметно приподнял брови), то он, Олгерд, не видит смысла длить войну, которая принесла уже множество бед и Москве, и Твери, да и Вильне тоже, готов заключить вечный мир и в дальнейшем, если потребуется, быть посредником во всех спорах, могущих возникнуть между двумя русскими княжествами.
- Мне немного непонятно, - с тяжелым вздохом начал московский посол, что значит равновесие интересов. И что значит - притеснения Москвы. Москва никогда не имела к Твери никаких претензий, она лишь требует соблюдения сложившегося порядка вещей. Тверь же, наоборот, постоянно пытается этот порядок сломать, в пику сложившейся традиции отнять у Москвы ярлык на Великое княжение Владимирское. Потому равновесие, как выразился уважаемый князь Олгерд, наступит, по мнению Москвы, только тогда, когда Тверь откажется от своих ничем не обоснованных претензий.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги