- Ворота наши. Но негладко получилось, пришлось подраться. Трое раненых.
- С реки отряд пришел?
- Нет еще. Свистели верстах в двух.
Бобер тихо выругался и приложил палец к губам. Подошли к забору. Воины поприжались к нему вокруг ворот, сразу приставили лестницу. Бобер поманил факельщика к себе поближе, дернул из ножен меч и рукояткой трижды, редко и сильно стукнул в ворота.
Бешено залились лаем псы, и за забором откликнулись сразу:
- Кого черт принес?
- Почему же черт? Плохо гостей встречаете! - Бобер продолхал говорить, но уже по инерции, он понял, что со двора наблюдали, что хитрость его ничего не даст и надо срочно делать что-то другое, но вот что - сообразить пока не мог, и поэтому говорил, выгадывая время.
- Гости по ночам не шастают.
- Я к тебе не меды жрать, а по делу. У меня грамота от князя Олгердаса.
- Ишь ты! Литвин стало быть?
- Литвин.
- А чего ж ты по-русски толкуешь?
- Я могу и по-литовски. А ты поймешь?
- Там поглядим.
Дмитрий, возвысив голос, крикнул по-литовски:
- Откроют, наконец, ворота послу Олгерда, или я так и буду мерзнуть здесь всю ночь?!
Повисла тишина и длилась так долго, что Бобер уже вновь занадеялся и показал Константину: приготовиться. Но тут со двора раздался рассудительный спокойный голос:
- Мне не нравится твой литовский. Мерзни дальше.
Дмитрий в досаде ударил кулаком о кулак. Надо было штурмовать. Но лестниц еще не поднесли, а заборище стоял - две сажени! Тогда он решил пригрозить и рассказать, кто он такой - из литвин обязательно кто-то его вспомнит.
Но тут произошло невероятное. Стоявший рядом и видевший все затруднения своего воеводы Владимир ни с того, ни с сего метнулся вдруг к лестнице, взлетел по ней вверх и свалился на ту сторону. Послышался бешеный собачий лай, сразу же перешедший в предсмертный визг, и зазвенели мечи.
Рванувшись к лестнице, Дмитрий как во сне, со стороны будто услышал свой запоздалый крик:
- Цыц! Назад!!! - и увидел, что у лестницы, тоже что-то отчаянно крича, его опередил Гаврюха. Тот молнией мелькнул вверх и исчез. Только вскочив на забор, Дмитрий опомнился и взял себя в руки. Огляделся.
Во дворе, став спиной к забору, отчаянно и ловко отмахивался от четверых князь Владимир. Сбоку на помощь ему уже подоспел Гаврюха. Из глубины двора к воротам с отчаянными криками катилась толпа, но в ней было больше страха, чем решимости.
"Сопляк! Щенок! А ведь пожалуй выгорит дело-то!"- Дмитрий рявкнул своим: Быстро за мной! - и спрыгнул во двор. Здесь он оказался очень кстати. Отразив несколько ударов по Гаврюхе, которому, не успей Бобер, был бы точно каюк, но который совершенно забыл о собственной безопасности и с собачьей безрассудной преданностью оберегал от ударов мальчишку-князя. А тот, почуяв собственную неуязвимость, вертелся бесом, раздаривая такие тяжелые удары, что один из противников уже выронил меч и упал на колено, а второй только прикрывался щитом, на глазах слабея.
Бобер подоспел вовремя. Впрочем, как и в любой драке в меньшинстве, тут каждый лишний удар был как нельзя кстати и вовремя, не говоря уж о лишнем мече. Так что когда орущая толпа накатилась на них, Дмитрий чувствовал себя уже вполне уверенно, потому что следом за ним во двор спрыгнули еще пятеро. Они встали полукругом, удерживая "плацдарм", на который с забора ежесекундно валились все новые и новые бойцы. Вскоре их стало уже достаточно, чтобы двинуться вперед.
- Оттирай их от ворот! - громовым голосом гаркнул Дмитрий, и первым кинулся выполнять это молодой князь, да так бешено, что первый из заслонявших дорогу рухнул, а трое шарахнулись в стороны.
"Слышит, чертенок! Ориентируется! Как бывалец, как тут и был! изумлялся Бобер.- Будет толк! Если сразу не ухлопают".
Пробиться к воротам, однако, не вышло. Возле них сгрудилось уже человек сорок, которым было просто некуда двинуться, а из середины этой толпы какой-то командир закричал:
- Не пущай их к воротам, не пущай! Откроют ворота - нам п....ц!
- Вам и так п....ц! - с новой силой взревел Дмитрий. - Я Бобров внук, вспомните меня! Сдадитесь - отпущу, нет - всех положу тут к е....й матери!
- Бобер, Бобер тут, колдун, - зашелестело в толпе, - всех положит, пропали, колдун...
- Бросай оружие, мать вашу! Вам говорят!
И, кажется, тот же голос, что только что призывал "не пущать" к воротам, откликнулся:
- Не тронь, мы сдадимся!
- Не трону, бросай, - Бобер почувствовал: гора с плеч!
Но только опустили мечи и вздохнули облегченно у ворот, как из терема послышалась грязная ругань по-литовски и по-русски с поминанием "русских свиней", и с крыльца (и из окон, кажется) сыпанули стрелы. Прежде чем успели понять, что к чему, и прикрыться щитами, несколько человек у ворот упало. Послышались стоны и возмущенные вскрики, получалось - бьют своих.
И опять первым отреагировал Владимир. Завопив: Бобры, за мной! - он кинулся на крыльцо. Гаврюха, как пришитый, летел за ним след в след.
"А ведь он один его охраняет! Ни я, ни монах не догадались хранителя к князю поставить, - только и успел подумать Дмитрий, как из-под конька фигурной крыши над крыльцом вывалилось что-то непонятное, только на вид очень тяжелое, и рухнуло вниз. Среагировать не успел никто. Лишь Гаврюха умудрился столкнуть князя вперед - тот упал. Сам же отскочить не смог. Это тяжелое - потом выяснилось - дубовая бадья с водой - шарахнуло его вскользь по голове и в левое плечо, и Гаврюха рухнул снопом, даже не вскрикнув.
- Гады!!! - взвизгнул Владимир и кинулся к двери. Но дверь была, конечно, заперта, а двор перед крыльцом под прицелом, и он остался один в "мертвой зоне", громыхая в дверь, мечась по крыльцу и неумело еще, по-детски, ругаясь.
Вся толпа во дворе была уже заодно. И против тех, кто заперся в тереме. Больно уж подло выглядело их поведение, особенно стрельба по своим. Но и сунуться на хорошо освещенную и простреливаемую площадку у крыльца никто не решался.
Так они и оставались какое-то время: Владимир метался у двери, Гаврила без признаков жизни валялся на ступенях, а толпа, прикрытая спереди щитами, волновалась и топталась саженях в двадцати от крыльца.
Наконец, из этой толпы протолкался вперед и вышел на свободную площадку человек, прикрытый узким длинным щитом. Это был Бобер. Он поднял руку и зычно крикнул:
- Эй, в тереме! Разговор есть! - и пока в тереме собирались ответить, обратился негромко к Владимиру: - Стой, где стоишь, никуда не дергайся.
Тот, хотя и так никуда не собирался, согласно облегченно кивнул и устало прислонился к двери. Кажется, он начал остывать, осознаватъ, и на него уже накатывала "послебойная" оторопь.
- Не о чем нам разговаривать, проваливай! - донеслось из ближнего к Владимиру окна (тот даже вздрогнул и отодвинулся).
- А может, подумаете? Запалю ведь сейчас дом с трех сторон, зажарю как поросят, никто живым не выйдет. Сами сдохнете - черт с вами. Детишек, баб жалко. Чего ради? Или Олгерд вас так настращал? За какую-то Ржеву зачуханную, и так пропадать...
В тереме молчали. Похоже, что пропадать не хотелось никому, но и ослушаться своего старшего не решались. Опять все повисло в неприятной тишине.
И тут появился монах. Дмитрий вспомнил, что с Гаврюхой его не было. Значит, задержался зачем-то у ворот (встречал отряд?). Сейчас он пододвинулся к Дмитрию сзади, используя его и его щит, как частичное прикрытие, ибо своего щита на такое чрево не хватало по ширине:
- Коригайло, старый хрен, отзовись! Это я, отец Ипат! Помнишь меня?!
Коригайло, старый, умудренный воевода Олгерда, начинавший карьеру еще при Гедимине, сидел здесь наместником от Литвы, это москвичи знали от Егора. Отец Ипат в пору своих литовских "шалостей" не раз встречался с ним и в набегах на немцев, и за пьяным столом. Теперь он надеялся на крепкий здравый смысл бывшего товарища.
- Ну, чего тебе?
- Богом тебя прошу... хотя ты в Бога не... - Перкунасом твоим заклинаю - чуть подумай. Ты ж из нас самым рассудительным был всегда! В город мы вошли, ворота все наши. Население тебе - не подмога. Подворья твои сдались. Одно это осталось, но и тут все люди с нами. Ну начнем драться, остервенимся, подожжем дом (ведь подожжем!), наваляем народу, и твоих, и наших, тут ведь все знакомцы, чуть ни родня! - один ты виноват будешь, истинный Христос! То бишь - Перкунас.
- Мне Олгерд за Ржеву так и так голову снесет.
- Зачем?! Такими воеводами бросаться?! Разве что сгоряча. Так мы тебя для порядку в плену подержим, пока он не охолонет...
Последовало долгое молчание, от которого у всех, слушавших разговор, сжались кулаки и подвело животы. Наконец послышалось:
- Главное хреново, что не обо мне одном речь. Бестолку народ губить жалко. Слышь, Ипатий, будь по-твоему. Только глядите, на слово ваше надеюсь, твое и Бобренка. Не дайте своим безобразничать.
- Ты нас знаешь.
- Все! Выходи, ребята. Бросай оружие у факелов и налево отходи.
Услышав это, на дворе радостно загалдели, а князь Владимир кинулся на ступеньки к Гаврюхе. Бобер, сделав знак монаху, чтобы тот распоряжался сам, тоже кинулся к крыльцу.
Гаврила был, на первый взгляд, мертв. Владимир обхватил его за плечи, приподнял голову, оглянулся беспомощно, увидел Бобра:
- Как же так, Михалыч?! Он же меня спас! Я их всех, сволочей, за Гаврюху!..
- Тихо, тихо! Придержи. За плечи, а голову повыше! Сейчас я бармицы распущу, - Бобер схватил горсть снега, провел по неподвижному лицу, заглянул в глаза...
И как тогда, давным-давно, на опушке у разворошенного хунгарского лагеря, ресницы Гаврюхи дрогнули. Бобер вспомнил сразу и все: "Если бы не он тогда- меня бы тут не было! И для него все бы по-другому... А теперь?! Если бы не он, Вовке бы - п....ц! А я - у разбитого корыта! В ангелы-хранители, что ли, его ко мне приставили? На ангела-то он не очень, а вот хранитель отменный. И плечо подставил то же... Или нет? Нет, другое. Память ему о спасенных - с обеих сторон...
- Жив, Михалыч! Жив! - завопил Владимир. - Ну, их счастье! Иначе б я им, гадам!..
- Да тише ты. Жив - слава Богу, могло быть и хуже. А ты помни теперь, кому обязан. Ох, надрать бы тебе задницу, паршивец! Ну, мы с тобой еще поговорим...
* * *
Утром город проснулся с новыми хозяевами. Удивление было немалым и непритворным, если принять во внимание, что вчера, по причине появления, а потом ухода московского войска, кто с радости, а кто с горя нахлестались медов так основательно, что действительно все на свете проспали. "Все на свете" означало возможность под шумок посчитаться с теми, кто тебе когда-то, пусть не обязательно при литвинах, чем-то насолил.
Один Егор смотрел орлом. Он все успел. Ночью в городе сгорело-таки три двора, все, как нарочно, тверских меховщиков. Бобер, узнав это, лишь весело переглянулся с монахом.
Спать действительно не пришлось никому. Всю ночь разоружали и сводили в наместничье подворье пленных. Обошлось все как нельзя более удачно, тихо. И почти без крови. У литвин оказалось трое убитых (одного уложил князь Владимир, свалившись с забора, а двоих свои же, стрелами из терема) и десяток раненых. Москвичи обошлись без трупов, было лишь девять раненых. Правда, Гаврюха обеспокоил всех не на шутку. Не говоря о сломанной ключице, его то и дело рвало, а главное, он смотрел на всех крайне удивленно, никого не узнавал. И молчал. Ни словечка!
Старик-лекарь хмурился:
- Может и обойдется. Шутка - бадьей по тыкве. Некоторые и копыта отбрасывают. А некоторые маму родную так до смерти вспомнить и не могут. Мозги у него набекрень съехали от такой колотушки. Попробую поправить, есть у меня одно средство, должно помочь.
Владимир выражал решительные намерения не отходить ни на шаг от своего спасителя, но Бобер лишь спросил тихо:
- Ты забыл, кто тут командир?
Владимир опустил плечи и вздохнул:
- Ну а что надо-то?
- Надо власть организовать - раз! Узнать, кого в плену оставить - два! А остальных до захода солнца выпроводить из города к чертовой матери, от греха. Это три!
- От греха? Думаешь - взбунтуются?
- Нет. От своих подальше. Жители, боюсь, полезут поквитаться. Те, кого обидели.
- Но обиженным-то надо бы как-то возместить?
- Точно! Вот для этого и следует кого-то для плена выбрать. Как думаешь - кого?
- Кого побогаче.
- Конечно! И кто тут больше всех нахапал, купцов и прочих обижал. В общем, ты сам все понимаешь, так что пошли. Дел у нас и без Гаврюхи воз, а его надо на лекаря оставить, это лучше всего.
* * *
К вечеру все командование московского отряда едва держалось на ногах. Но сделали все, что наметили: с помощью Егора выволокли на свет Божий и посадили на прежние места разбежавшихся, попрятавшихся или просто замкнувшихся в домашних делах, прогнанных литвинами старых московских администраторов. Они почти все сохранились, не хватало лишь наместника да двух-трех набольших чиновников, которых литвины похватали и отправили в Вильну. Обязанности наместника пришлось временно, до прибытия постоянного из Москвы, возложить на Константина, а все остальное на Егора, который таким неожиданным возвышением оказался весьма недоволен - ему тут предстояло жить еще долго.
Монах с помощью купцов весь день выяснял, кто больше всех из литвин наделал зла ржевцам, кого нельзя было отпускать в Литву, и набрал таких больше двух десятков. Сам новый наместник весь день снаряжал обоз и конвой для выпроваживаемых из города литвин. Его главной заботой было - не переборщить. Дашь слишком много, не покажется ли это реверансом в сторону Вильны, дашь мало - передохнут по дороге от холода и голода, а это тоже никак не в пользу Москвы. Константин замучился рассчитывать и сделал так: обоз дал довольно приличный - тридцать подвод, груженных основательно, снабдив даже некоторым количеством оружия для защиты от волков и разбойников, а самих литвин отпустил пешком.
Энтузиазма это у них, конечно, не вызвало, многие уходившие завидовали остававшимся в плену. Но не тяжести пути опасались: максимум через неделю они должны были добраться до Витебска. Это была чисто Литва, там они пропасть уже не могли. Вот только приходили-то побитыми и знали - за такое по головке не погладят. Даже если всю вину свалить на Коригайла.
Провожал их сам Бобер:
- Не поминайте лихом, ребята, мы свое слово сдержали. Но больше не дай вам Бог сюда сунуться! Так легко уже не отпустим, - и прибавил, усмехнувшись: - А Олгерду, если увидите, передайте от меня привет. Так и скажите: кланяется, мол, тебе племянник твой, Дмитрий Кориатович, и в Ржеву просит больше не соваться. А сунется, по носу получит. Бо-ольно!
* * *
Только поздно вечером, когда остались одни за столом (Владимир, измученный бессонной ночыо, боем, терзаемый угрызениями совести из-за Гаврюхи, свалился в угол и заснул богатырским сном, Бобер, монах и Константин смогли слегка обменяться по поводу завершенной кампании.
Монах, по своему обыкновению, рассуждал с набитым ртом:
- Не, Мить, все ты хорошо расчел, иначе и быть не могло. Все нормально!
- Нормально? Константин, он ведь не видел, как мы на подворье ворвались. Ты-то, надеюсь, заметил? Что скажешь?
- Заметил. А что тут скажешь, что изменишь? С этим ничего, говорят, поделать нельзя, уродился человек - и все тут. Лучше б оно сгорело, это подворье!
- Вы чего, мужики?! - монах даже перестал жевать. - Вы часом не того? - и покрутил пальцем у виска.
- Да нет, - вздохнул Константин,- просто князь наш молодой шибко храбрым оказался.
- Разве ж это плохо?! Радоваться надо!
- Не надо, - хмуро буркнул Бобер, - он не понимает, что такое страх. Таких еще называют как-то - абсолютно храбрый, абсолютно смелый... нет. А! Вот: абсолютно бесстрашный. Слыхал о таких?
- Слыхать - слыхал, но видеть - никогда не видел.
- Ну так полюбуйся, вон он в углу дрыхнет.
- Неужто?! Ну а что такого?
- А то ты не понимаешь! Ухлопают! Не на лето, так через год. Такие долго не живут. Его бы уже сегодня ухлопали, если б не Гаврюха. Но где я на него Гаврюх напасу на всю жизнь его непутевую?! А он нам хоть какой: хоть чокнутый, хоть отмороженный, - все равно какой, но живой нужен! Вот послал Господь заботу!..
- Да-а-а... - протянул монах и крепко почесал за ухом. - Бог нас, сами видите, не оставляет никогда. Но и сатана все время рядом. На каждом шагу что-нибудь да подсунет! - он залпом выхлебнул все из кружки и наполнил снова до краев. Ну а что поделаешь? Ничего не поделаешь, будем хранить нашего храбреца, мать его... беречь, как сможем. Давайте за это и хлебнем. Авось и тут нас Бог милостью своею не оставит.
* * *
Никто из московских политиков, и прежде всего сам Бобер, если причислять его к политикам, не подозревал, как быстро и какими тяжкими последствиями откликнется им этот изящный в сторону Литвы жест.
Олгерд был взбешен. Ему передали-таки привет от племянника, слово в слово. "Сопляк! Опять ты у меня под ногами путаешься. Ну смотри". Но бесился он не столько от мальчишеской выходки Дмитрия, сколько от того, КАК отобрали у него Ржеву. Ведь случалось такое и раньше, и сколько раз. С драками, с кровью и потерями, обидами и жалобами, хитростями и подлостями. Но не так!
А тут как будто взрослый дядя взял тихонько за ухо нашкодившего мальчишку, прищемил, чтоб почувствовалось, погрозил пальцем, шлепнул по попке и сказал: больше не балуй, а то ремня получишь. Они не удосужились даже повесить кого-нибудь для острастки, а именно как с неразумным ребенком: осторожно, чтоб не зашибить, взяли и вышвырнули.
Это была пощечина, и уже не ему только, а всей Литве, и здесь, если отбросить эмоции, прорисовывалась очень неприятная для Вильны картина, игнорировать которую было просто недальновидно. Москва, которая до сей поры осуществляла свое влияние на соседей, в том числе на главного конкурента, а стало быть, естественного союзника Литвы -Тверь, только экономическими мерами, теперь не только грозит Твери вооруженным вмешательством, обещая военную поддержку Василию Кашинскому, но открыто (и нагло!) дает понять самой Литве, что ее не боится.
В Москве должно было произойти что-то гораздо более важное, чем приезд туда этого выскочки, мальчишки, чтобы она решилась так поменять политический курс. И на этот факт Олгерду приходилось смотреть, уже отбрасывая всякие эмоции, это требовало ответственных решений, взвешенных действий, и тут выступили вперед совсем другие черты могучего правителя Литвы, отодвигая на время в сторону болезненные укусы самолюбия и заставляя голову работать над подробнейшим и как можно более объективным анализом происшедшего.
Что произошло в Москве, Олгерд не знал. Но это было сейчас и не важно. Важен оказывался сам факт московской перемены, и ясно было, что Литва должна немедленно реагировать. Как? Это тоже просматривалось довольно ясно: надо было мощно поддержать Тверь. А там посмотреть, на что окажется способной Москва.
Так начал закручиваться новый виток литовско-московских отношений, о котором Москва пока совершенно не подозревала.
* * *
По возвращении из Ржевы Бобру пришлось задержаться в Москве, и довольно надолго. Не то чтобы оказались непредвиденные обстоятельства, но от всех проблем понемногу набралась опять куча дел. На первый план выпирал кремль, необходимость летом нарастить его стены, хотя бы деревянными заборолами. Великого князя в этом убеждать было не надо, а вот тех, кто должен был обеспечивать материально... Тут больше всего работала дипломатия Юли, следовательно, Юли нуждалась в постоянных наставлениях, потому лесная сторожка в Занеглименье не пустовала.
Второй заботой оказался восторг Великого князя перед новой победой и его неудержимые детские порывы стукнуть еще кого-нибудь как-нибудь, все равно кого, только бы стукнуть, но обязательно при его личном участии. Потому что рассказы о "подвигах" братанича не только возбудили зависть и сильнейшее желание тоже попробовать, но усилили беспокойство о том, что самому ему чем дальше, тем все труднее станет до этого добраться, а то и вовсе подраться не дадут.
И третьей, главной и самой сложной оказалась проблема уклониться от разборок с соседями (на этот раз с Тверью), в которые затягивали его не только все наиболее значительные московские персоны, но сам уклад, весь естественный ход событий в городе и княжестве. Все еще стараясь оставаться в стороне, он вполне уже сознавал (на примере той же Ржевы), что не удержится, и где-то там, внутри, уже с этим смирился. А до конца разрушил его надежды остаться независимым от политики большой разговор с митрополитом, последовавший сразу по приезду в Москву. Дмитрий почти уже привык, что Алексий общается с ним через племянника Данилу, и когда был позван к "самому", понял, как высоко оценил тот отобрание Ржевы, и не столько как военный успех, а политический. Алексий, принимая его у себя в Крестовой келье, начал с благодарности за то, что он сохранил много жизней христианских,сумев обойтись без голой силы и кровопролития:
- За спасенные души христианские много тебе зачтется.
- Потому и постарались, отче, что христианские. С басурманами я бы уж так изворачиваться, ясно, не стал.
- Всяк человек- Божье создание и достоин пощады и сожаления. Только своих-то уж больно жалко, - как-то не по-пастырски вздохнул Алексий.
- Ну так и я о том же, - не скрываясь, улыбнулся Дмитрий. Алексий взглянул, тоже усмехнулся, погрозил пальцем шутливо:
- Ты не то же, ты озорник, притворщик. Небось, начни они сопротивляться, не стал бы смотреть, христиане там или кто, навалял бы кучу со своими арбалетниками...
Дмитрий, видя такое настроение, развеселился, поддержал тон:
- Арбалетчиков-то со мной как раз и не было. Но ты прав, отче, навалял бы.
- Все-таки сие не по-христиански...
- Видно, кровь предков, отче. Деды оба были язычники. Да и отец почти, - он усмехнулся уже невесело, - а если серьезно, так еще раз повторю о своем видении войны: если уж до нее дошло, нельзя оглядываться назад, о жизнях христианских (или нехристианских там) задумываться. Думать надо только о том, как быстрей цели той достичь, ради которой в драку полез. Всеми силами, всеми средствами, которые только найдешь. И как можно быстрей! И всегда оказывается, что тогда и потери наименьшие. Стало быть, и души христианские...
- Э-хе-хе... Что тут возразишь? Да только война войне рознь, и когда она меж своими затевается... Вот и теперь. С Тверью у нас всегда нескладно было, а сейчас вовсе к серьезному конфликту дело. Что в прошлом году получилось, ты знаешь, но тем дело не кончилось. Опять там свара, и князь Еремей Константиныч приехал жаловаться на Великого князя, Михаила Александровича, уже мне, потому что тамошний владыко Василий его не поддержал. Мне его, как союзника Москвы, не защитить нельзя, поэтому...
Алексий сделал короткую паузу, то ли желая подчеркнуть значимость того, что за этим последует, то ли просто подыскивая нужное слово или переводя дух, и Дмитрий не удержался, вставил:
- Сейчас, отче, ты рассуждаешь не как митрополит всея Руси, а как москвич.
Алексий поджал губы и даже пристукнул ладонью о подлокотник кресла:
- А ты куражишься, как маленький мальчик перед старым воспитателем, которого поймал на ошибке. И радуешься показать, какой ты умный, а он дурак. Неужели и тебе объяснять надо, что с точки зрения "ВСЕЯ РУСИ" мне надо быть москвичом и только москвичом, и очень еще долго москвичом.
Дмитрий покраснел:
- Прости, отче.
- Ладно. Ты не перебивай, а слушай. Мне придется Михаила Тверского прижать. Послушать-то он, может, меня и послушается, но надолго ли? Тут ведь все теперь зависит от его взаимоотношений с Олгердом, а если проще и честнее - от одного Олгерда. Так?
- Так. Насколько я информирован, полки Олгерда, как только узнали о потере Ржевы, из Твери ушли. Показатель важный.
- Почему я тебя и позвал.Ты знаешь Олгерда. Расскажи, на что он способен, как может повести себя в данной обстановке?
- Увод полков означает, что он за них встревожился. То есть забоялся Москвы. Потеря Ржевы, вероятно, насторожила его больше, чем мы предполагали. Не знаю уж почему, но он увидел с нашей стороны реальную угрозу. А Олгерд не такой человек, чтобы терпеть чужой кулак у себя за спиной.
- То есть, если Михаил к нему обратится вновь, он ему безусловно поможет?
- Это зависит только от Олгердовых обстоятельств. Будь у него прочные отношения с Орденом и Польшей, он бы и без Твери нашел повод ударить по Москве.
- Даже без Твери? - Алексий помрачнел.
- Несомненно. Это мужик хваткий. Умнейший и расчетливый. У него одна дума - расширить свои границы. А сделать это проще всего, а может, и единственно возможно сейчас - за счет русских княжеств. Часть их он уже подмял, так о чем же тут гадать? Так что помощь его Твери будет зависеть только от отношений Литвы с Орденом. В меньшей степени - с Польшей. Если там более-менее, то...
- Да-а... Как же быть-то? - но этот вопрос был, конечно, не к Дмитрию, а к себе, и не вот появившийся, а давний, больной, сложный. - А что ты можешь сказать: что подвигает его на решительные действия? Необходимость, опасность, слабость противника или его сила?
Дмитрий пожал плечами:
- Ну как тут определенно сказать? Конечно, слабость прежде всего. Что плохо лежит, то его. Но и сила тоже. Потому что понимает, если усиливающегося соперника сразу не свалить, то он тебя свалит. Вон с рыцарями как дерется - вдрызг! Хоть и не везет ему с ними - просто кошмар, хоть и не победил их ни разу, сколько народу угробил, а лезет и бьет, лезет и бьет. И добился-таки, немцы его побаиваются и уважают, и договоры имеют, и что главное - выполняют. Но сильно рисковать Олгерд не любит. Даже не то что не любит, а глупостью считает. Чтобы все, что собирал много лет, налаживал, до ума доводил, и даже не сам, а еще отец, и сразу поставить на кон и положиться на случай - этого он не делал и не сделает никогда.
- Хм, - Алексий сделал неопределенный жест рукой, - любой опытный государь не поставит на кон свою землю, если его не принудят к тому крайние обстоятельства. А Олгерд - не любой. Это мудрец. И храбрец. И делец...
- ...и на дуде игрец! - с улыбкой закончил за митрополита Бобер.
- Да, и на дуде, - тоже улыбнулся Алексий, - но вся эта игра против нас оборачивается. И нам крепко надо подумать, чтобы под ту дуду не заплясать. Как бы ты повел себя в таких обстоятельствах?
- Я?!! - Дмитрий почувствовал жар, перед ним встал берег Синюхи, когда Олгерд спрашивал у него совета, так это почему-то показалось похожим: "Советуется! И кажется - без дураков. Значит!.." Он быстро взял себя в руки: - Если исходить из сказанного, то нельзя дать почувствовать ему свою слабость. И возврат Ржевы в этом отношении очень кстати. С другой стороны, нельзя его задирать, дразнить. Потому что в личном плане человек это крайне самолюбивый, злопамятный, мелко обидчивый, даже, по-моему, тщеславный.
- Ну-у, при таком-то уме?
- Да, при таком-то уме. Я сам всегда удивлялся. - Дмитрий заметил, как смотрит на него Алексий, понял, что тот думает, и не смутился, а немного возмутился: - Отче, ты не подумай, что я клепаю на него из-за себя, своих обид. Хотя меня он отодвинул отовсюду, обидел, оскорбил и все прочее сильнее некуда. - Алексий приподнял руку как бы защищаясь. - Нет-нет! Я не о наследстве, тут как раз все не так обидно, даже где-то хорошо... Нет, я о Синей Воде. Синяя Вода мне ничем не аукнулась, потому что я его еще раньше обидел. Но не обо мне речь. Он сына своего старшего, законного наследника, от себя отодвинул, потому что тот с ним однажды не согласился. Если ему хоть раз кто досадил - все! Запомнит и отомстит.
- Старший у него, кажется, Владимир?
- Первый раз слышу. Я считал - Андрей.
- В чем же надо было так не согласиться, чтобы он главного, по твоим понятиям, наследника - и отринул?
- В религии.
- Что-о-о?!
- Ну да. А разве Любаня тебе не описывала? Я ей все рассказал тогда, может, и нарочно, чтобы вы тут узнали и запомнили.
- Нет, сыне, нет, этого-то она и не описала. Ну-ка, рассказывай!
- Андрей убеждал его креститься, принять христианство не формально, как до сих пор делают это литовские князья, а по-настоящему, причем обязательно православие. А тот уперся - и ни в какую!
- Ах ты, Господи, как же это мимо меня прошло! Ведь этот Андрей так нам полезен! С ним контакт нужен, с ним работать надо!
- Не вот. Он ведь почему убеждает отца в православие... Если, говорит, окрестишься, половина русских княжеств сразу под твою руку отвалится. Ты сильный и самостоятельный, от татар можешь уберечь, не то что Москва. Но многие тебя не хотят лишь потому, что ты язычник. Даже боятся, потому что ты христиан гоняешь. Даже вон замучил троих. Зачем тебе эти хлопоты? Олгерд же расчел по-своему. Так вот и поехали врозь. И все дальше.
- Да-а, - Алексий потух, - и ведь прав он, этот твой Андрей. Не тесни он христиан, сколько бы народу к нему качнулось. Так что, пожалуй, оно и лучше, что Олгерд... Эх, сыне, а ведь если рассудить непредвзято - какая разница, под кем Русь в кулак соберется?! Лишь бы собралась! Да укрепилась! Да стукнула всем по зубам, чтобы брызги полетели, и начала жить самостоятельно. А?
- Да, отче. Но тогда все, что сделано тут, тобой, придется бросать. А что будет там - это еще вилами на воде...
- Да, сынок, да. Надо уж в одну точку. И все-таки этот Андрей... В определенных обстоятельствах он нам очень может пригодиться. У тебя с ним как?
- Мы с ним, в общем-то, друзья.
- А там у отца ему действительно ничего не светит?
- Он сам мне об этом сказал.
- Тогда, может, поагитируешь его к нам?
- Отче, у меня ни возможностей, ни времени. Да и не умею я. Если что подсказать насчет него - пожалуйста. А уж агитируйте вы.
- Хорошо. Это обсудишь с Данилой.
- Ладно. Но не надо забывать: Олгерд уже стар. Пока он жив, Андрей будет нашим союзником, но никогда не порвет до конца с Литвой в надежде после смерти отца сесть на его место. Когда Олгерд умрет, драка за литовский престол будет лютая. Почище, чем после Гедимина. Претендентов много. Не только Олгердовичей. Там еще Кейстут, если брата переживет, а за ним Кейстутьевичи. Если Андрей сможет там сесть, для нас он станет опасней Олгерда, а не сможет, тогда ему деться некуда будет, только к нам. Потому, думаю, надо не только его к нам привлекать, но и в Литве против него интриговать, чтобы... - Бобер умолк, ощутив на себе взгляд Алексия, тяжелый, оценивающий, изучающий. Он давил, и Дмитрий чувствовал, что бороться с ним нельзя, невозможно, потому и своих глаз не поднял. "Вот это да! Ведь если он захочет, задавит любого. Но почему он на меня-то? Ведь я все по его, ему на пользу!"
- Вижу, сыне, много пользы Москве от слов твоих, тоже обсудишь это с Данилой. А ты, кажется, еще больший москвич, чем я! Вижу, что и в государственных хитростях противник ты сильный, не хуже чем на поле брани, и рад, что ЗА Москву, а не ПРОТИВ. От души говорю - рад!
Дмитрий с опаской поднял глаза и увидел прежний глубокий, безмятежный и бесконечно добрый взгляд. И облегченно перевел дух.
* * *
В тот же день Бобра удивил личным посещением Данило Феофаныч. Заговорил он сразу об Андрее, чем подтвердил всю важность для Москвы подсказанной Бобром темы:
- Митрополит сильно опасается Литвы. Я тоже. У меня есть, конечно, и задумки, и дела кое-какие делаются... Но вот то, что ты подсказал насчет Андрея, это... Этого нельзя упустить. Как нам с ним связь наладить?
- Понятия не имею.
- Подумай. Тогда можно будет ба-альшую игру затеять с Литвой.
- Затей. Ты на эти штуки мастер.
- Начать не с чего. Тут мне без тебя не обойтись.
- Но чем же я?..
- Вы были друзья. Значит, можешь к нему по-простому обратиться. Посоветоваться там, или посетовать на что... Поделиться! Ведь можешь?
- Ммм-могу, наверное...
- Так вот и поделись! - на лице Феофаныча нарисовалось лукавое выражение, он был в ударе. - Ну, скажем, так... Что в Москве ты разочаровался. Что силенок у нее маловато, что драться она не умеет и не хочет, а тебя только гоняют туда-сюда. И не прочь бы ты назад...
- Ну это уж ты перебрал.
- Постой-постой! Да, назад при Олгерде, конечно, никак. Но Олгерд не вечен, а вот после... И конечно после Олгерда тебе хочется видеть первым его. Не только как естественного наследника, но прежде всего как друга и единомышленника. Который поможет и прочее. И не ты один желаешь видеть его во главе Литвы, но и многие влиятельные люди Москвы. Короче, ежели что, Москва тебя поддержит и так далее. Понял? Вот так как-нибудь.
- Что ж... Это неплохо, пожалуй. И натяжек не видно. И причина вполне естественная... Ох, Феофаныч, тянешь ты меня опять в трясину эту! Ведь тут только начни! И не умею я, и удачи мне не будет, и от главного дела оторвешь.
- Пойми, чудак, никуда ты от этого не денешься! Это главная часть государственной деятельности, война и на треть от нее не потянет и (кстати!) полностью, с потрохами в нее входит. Если войной по-твоему заниматься, это получается - только приказа ждать. Подойдет дядя-начальник, скажет: поди и разбей вон тому морду. Ты идешь, разбиваешь и опять приказа ждешь. Ты сам-то так вытерпишь? Сможешь?
- Ладно уж тебе. Понимаю я, давно понял. Только неохота - знал бы ты как!
- Э-э, брат... Если бы можно было делать только то, что охота...
* * *
Все чаще Дмитрий ловил себя на том, что разбрасывается, слишком за многое хватается, слишком во многом не добирается до намеченного рубежа. И вместо того, чтобы планомерно закрывать одну проблему за другой, чтобы остаться наедине с главной - организацией войска, он только открывает новые. Так после этих двух разговоров появилась новая сложнейшая область Феофаныч с его иностранными делами. При этом, правда, как обычно и бывает, не оказалось худа без добра: он смог, наконец, основательно и вполне официально ввести освободившегося от строительства Кремля Иоганна в окружение Данилы и нагрузить его, так сказать, "по специальности", делами Орденскими, а заодно повесить на него и налаживание связей с Андреем Олгердовичем.
Самому же пора было приступать к реорганизации войска. Все для этого было готово, главное же - созрел князь Владимир, который после Ржевы стал заметно шустрей, разговаривал и командовал уверенно, без опаски ошибиться или обидеть, но Бобра и монаха стал слушать гораздо внимательней, соглашался с ними беспрекословно, во всем.
И когда Москва-река вошла в берега, березки и осинки покрылись зеленой паутинкой проклюнувшихся листьев, откурлыкали пролетевшие на север журавли, а в Москву с очередной жалобой на братанича и Тверского владыку Василия приехал князь Еремей Константиныч, Бобер с монахом сказали Владимиру "пора" и снарядились в самые дальние его уделы, на северо-восток: в Радонеж, Черноголовль и даже в не совсем еще свой, но зависимый, Ярославль. Главный воевода Владимира Акинф Федорович ко всем этим планам, а следовательно и путешествию, привлечен не был, на что и обиделся, может, и не насмерть, но очень сильно. И не замедлил поделиться своими обидами с давним сотоварищем своим по многим походам и стычкам Дмитрием Мининым. Ничего не остается без последствий на этой земле, и припомнит еще Бобер Акинфовы обиды как одну из самых серьезных ошибок своих. А пока...
Тяжело и скучно писать о делах неинтересных, нудных, мелких, трудоемких и бесконечно неблагодарных, какими занялся князь Волынский в уделах своего воспитанника. Владимиру больше всего были непонятны те пыл и энергия, с которыми Бобер наваливался на столь скучные проблемы. Делить уделы на куски, способные поставить примерно одинаковое количество бойцов. И не просто одинаковое, а около тысячи человек - полк. Подбирать "полковника", который отвечал бы за постоянную готовность этого полка, то есть снаряжение, наличие коней и корма этим коням, оружие, а главное - за людей. И не просто чтобы эти люди были, вооружились и собрались в нужный момент. Важнее всего было людей тех учить, заставлять готовиться к предстоящим дракам, внушать, что рано или поздно драться придется, а, значит, драться надо учиться, постоянно и непрерывно, и, хочешь-не хочешь, вплести всю эту подготовку в свой устоявшийся быт, в ритм жизни так, чтобы он стал не только привычным, но необходимым, чтобы без этого не мыслилось ни одного начинания, ни одного дела - не мыслилось житье.
Внушать, втолковывать, вбивать это в мозги и души было тяжко. Сразу такого воспринять не мог никто. Но Бобер того и не ожидал. И он, и монах вполне представляли, как долго и упорно придется внедрять новые порядки, и внушали это Владимиру. Первым они наметили вооружить (для начала хоть как-то) всех привлекаемых к боевой подготовке. Затем организовать обучение. Для этого наместникам и "полковникам" вменялось четырежды в год: после уборки урожая, перед Рождеством, на масленицу и после посевной, перед сенокосом делать боевые сборы и на них проверять не только как снаряжен и готов к походу воин, но и что он умеет и чему научился.
Подразумевалось, что снаряжение будет улучшаться как за счет внутренних резервов, так и при помощи князя. Обговаривалась система подмены неожиданно выбывших, снабжения, оповещения в случае нападения и прочее, и хотя количество необходимых дел и решаемых вопросов разрасталось как снежный ком, от чего Владимир приходил иногда в ужас и трепет, Бобер упорно и безоглядно разрешал их все, не отбрасывая и не пропуская ничего.
На реорганизацию северо-восточных уделов они убухали почти все лето, лишь к началу августа прочесали все владения, сделали все, что наметили, и, пообещав "полковникам" приехать проверить их после уборки на первых сборах, возвратились в Москву.
* * *
И снова Москва удивила. Она напоминала растревоженный улей, и хотя именно это было не ново, смотрелось страшновато, потому что причина беспокойства, возни и гудежа была важной и скверной: пахло войной с Тверью.
Вести о летнем скандале в Москве дошли до Дмитрия в Радонеже. Теперь же он все узнал из первых рук, потому что прямо по прибытии не только Люба высыпала на него ворох неприятных вестей, но сразу пригласил к себе Данило Феофаныч и стал длинно и, как показалось Дмитрию, виновато объяснять, как нехорошо вышло с князем Михаилом.
- Ну а почему все же именно вот так?! Я удивляюсь Алексию! Такой авторитет! Пообещал неприкосновенность, безопасность - и вдруг!.. Ну как это?! Ведь это все равно, что самому насрать себе в карман! Не так, что ли?
- Выглядит так.
- Выглядит! А было как?
- А было... Он, стервец, даже выслушать до конца не удосужился. Когда Алексий стал разбирать дело, изложил жалобу Еремея, потом...
- Погоди! Почему Еремея, а не Василия? Не по старшинству?
- Нету Василия, потому и не по старшинству. Помер Василий.
- О Господи!
- Ну так вот... Потом стал перечислять Еремеевы права на отцовский удел (а их много!), он послушал, послушал, да и говорит (митрополита перебил, сволочь!): это я уже знаю, а по десять раз выслушивать одно и то же мне недосуг, дел много. Встал и вышел (поклонился еле-еле! так, кивнул!), и кликнул бояр - домой собираться. Ну и что тут делать? Так и отпустить, когда он, почитай, самому митрополиту в лицо плюнул?! Василь Василич хотел ему вообще башку снести, так оскорбился. Я и сам, честно говоря, осатанел. Да и остальные... Даже Алексий осерчал. Ну и... Оттерли его от бояр, отвезли к Гавше на по-дворье, это далеко, за Кучковым полем. Заборище высоченный. И узнаешь - не достанешь. Начали вразумлять. Нам уж не до Еремеевых претензий, хотя бы митрополиту должное уважение оказал. Так нет! Тут уж он совсем как баран уперся: только и трастил, что заманили, предали, ну и прочее. А тут как на грех (ну все одно к одному !) татары эти.
- Может, не случайное совпаденьице-то? Может, оттого он и обнаглел так?
- Хм, вряд ли. Они ведь даже не от Мамая, который с Литвой перешептывается. Но тут уж не важно - откуда. Им только повод дай, оглянуться не успеешь - и тебя, и противника обдерут. Что делать? Тут уж не до тонкой дипломатии, "толстая" в ход пошла.
- Это как же?
- Василь Василич поговорил с ним с глазу на глаз, вышел (красные пятна по всей морде!), плюнул, ни слова не сказал и ушел. Я к князю, гляжу - он аж зеленый сидит, икает. Кружку с квасом в клешнях зажал и прикладывается то и дело. "Что надумал, князь?" - спрашиваю. "Надумал, - говорит, - ведите к митрополиту. Уступлю Еремею удел, пусть подавится!" Не уступит, конечно, назад отберет. Но хоть какие-то нормы соблюли, расстались законно. Да и припугнули, такое нелишне, может, когда и поостережется.
- Непохоже. Если он на самого митрополита плюет. Только это хоть и важно, но уже другое. А вот то, что ты мне все это выкладываешь, выдает ваши с Алексием опаски насчет Литвы. Думаешь, опять туда убежит, если прижмем? Или уже?
- Нет еще. Но побежит, куда ж ему деваться. На Орду у него денег не хватит, а в Литве - зять.
- Так чего ты от меня хочешь?
- Квалифицированного совета. Я должен знать...
- Когда Олгерд попрет на Москву?
- Да! И при каких обстоятельствах.
- Я же говорил Алексию! И тебе повторю: дело прежде всего в Ордене. Если там уладит - жди! И эти его обстоятельства ты лучше меня должен знать. Это же твоя епархия. Одно могу посоветовать, причем настоятельно: усильте охрану рубежей со Смоленском и, если можно, организуйте в ту сторону дальнюю разведку. До самой границы с Литвой. Василь Василичу внуши. Пусть ответственного назначит и следит. А то Олгерд очень сторожко ходит. И быстро! Не успеешь рта раскрыть.
- Ох-хо-хо, тяжки слова твои, Дмитрий Михалыч, но делать нечего. Надо свои меры брать. Да на Орден надеяться.
- На Орден надейся, а сам не плошай.
* * *
Пока Москва встречала и провожала татарских послов, князь Михаил, как и предполагал Данило Феофаныч, нарушил договор и выгнал Еремея с его надела. Московское правительство при самом активном участии Василь Василича и полной поддержке митрополита, к удивлению Бобра, очень быстро собрало внушительное войско (в самой Москве, ближайших окрестностях и северных уделах) и двинуло его на Тверь под руководством опытного воеводы Дмитрия Минина. Великий князь рванулся было с войском, но политическая обстановка была нехороша (все в связи с татарским посольством), намерениям его воспротивился не только митрополит, но даже Василь Василич, и Дмитрию пришлось остаться в Москве, как он ни дергался и ни психовал.
Михаил, опять не сумевший приготовиться к самостоятельному отпору, бросил все и убежал к зятю в Литву. Жестоко пограбив южные и восточные уделы Тверского княжества, Минин вновь посадил Еремея в Городке и, пожалев людей на штурм хорошо укрепленной Твери, вернулся к концу августа в Москву.
К тому времени Великого князя уже не было в столице. Увидев, что на Тверь ему пойти не дадут, он навалился на Бобра, выпытывая все подробности его поездки по северным владениям князя Владимира и с таким жаром интересуясь новым устройством войска, что Бобер лишний раз уверился в успехе своей деятельности. В конце же концов все разговоры пришли к естественному (главному для Великого князя) моменту: надо бы где-нибудь подраться! Самому! Возразить Бобер не мог. Да и не хотел. Действительно надо. Пора! Где? Тут и думать особенно не приходилось. И повез Бобер шурина на Окский рубеж.
* * *
- Почти от Каширы свистят, - Филя напряженно вслушивался в утренние звуки над Окой. Бобер, Дмитрий, Владимир и Миша Бренк вторую неделю встречали рассвет pядoм c Филeй, нaдeяcь услышaть что-нибудь о приближении татар. Свист сейчас ясно слышали и они, только не понимали, что он означает.
- Хоть от Рязани, да толку что? - сонно проворчал Дмитрий. - Каждое утро свистят, а...
Филя резко взмахнул рукой - тише, мол! - и князь прикусил язык, а все остальные в дозоре встряхнулись и замерли. Филя слушал, коротко отсвистывался, снова слушал, снова отсвистывался, лицо же его выказывало все больше и больше возбуждения. Когда пересвист закончился, глаза его, широко открытые, круглые, как у кота, горели огнем. Он стукнул кулаком о землю:
- Татары! Четвертая застава отсюда. Пока за рекой. Много!
- Много - это как?! - вскинулся князь. Филя беспомощно пожал плечами:
- Много.
- Да как же так! - Дмитрий рывком приподнялся и сел на пятки.
- Свистом не передашь,- виновато понурился Филя.
- Так гонца надо! Скорей! - князь возмущенно оглянулся на Бобра. Тот тоже приподнялся на колени, но смотрел спокойно:
- Не горячись, князь. Гонец уже в пути. Через час, а то, гляди, и раньше будет здесь. Только его перехватить надо, - он глянул на разведчиков, те зашевелились подниматься, -а то промчит мимо, в Лопасню. Тогда все и узнаем. А ты, Филя, свисти в Лопасню: в городе - тревогу, а всю дружину на конь - и сюда.
* * *
Дмитрий в ожидании гонца извелся. Ему казалось, что надо скорей что-то делать, но и глупым мальчиком показаться не хотелось.Тем более,что не только Бобер, но и брат, вели себя слишком, на его взгляд, спокойно, посматривали как будто даже и сочувственно.
"Этот-то сопляк чего важничает?! Вот что значит - в деле побывал! Уже свысока смотрит. Не-ет! Мне без драки дальше никак!" - он примечал в окружающих чего и не было и уж тем более не мог догадаться, что спокойствие Владимира проистекает лишь от абсолютного доверия к Бобру, от неколебимой уверенности,что тот всегда все сделает как надо и когда надо, и нечего над этим зря голову ломать.
Хорошо - гонец примчал скоро, и часа не прошло. Он рассказал, что вчерашний разъезд, посланный за Оку, когда расположился на ночевку (верстах в 30-ти от реки), заметил на горизонте огоньки. Поехали, узнали. Татары, человек 300-400. Никаких кибиток, все налегке, по-боевому. Ну, разъезд назад рванул, к утру вернулись и вот...
- Верст тридцать-сорок, говоришь? - Бобер хмурился, покусывал губу. Тогда неизвестно еще, где они на берег выйдут. Попрут вдоль по бестолковой к Лопасне. Хотя... С четырьмя сотнями сабель на город?.. А переправа путевая только перед вами.
- Да, князь, от нас ни вправо, ни влево... Хотя татарину, да еще налегке, переправа нигде не страшна.
Дмитрий ел Бобра глазами, даже рот приоткрыл - так слушал. Владимир смотрел спокойно, ждал решения.
- Следить-то - куда пойдут, оставили кого? не забыли?
- Обижаешь, князь! Чай не первый год замужем.
- Ну ладно, ладно. Ты вот что... Возвращайся.
- А Лопасня?
- Зачем теперь? Возвращайся. Скажи, чтоб приготовились сматываться. Все убрать, спрятать. Пусть Федор гонцов пару пошлет в ближние деревни. Чтоб разбегались и прятались. Если именно к вам подойдут, сыпаните стрел через реку, может, остановятся, подумают. Если же с ходу начнут переправляться - уходите. Сюда, в эту сторону. Следов постарайтесь не оставить, исчезли - и все. Узнаете что насчет их продвижений, сразу сюда весть. Хотя... мы сейчас за тобой следом, - и когда гонец пошел садиться на коня, весело обернулся к князьям: - Ну, братья-разбойники, кто тут хотел подраться?
Дмитрий заулыбался и сразу успокоился.
- Хотя, впрочем... Вдруг они через реку забоятся?
Дмитрий взвился:
- Тогда самим надо за реку!
- Можно и самим. Только мечей у нас для этого маловато, - и Бобер не на шутку забеспокоился: "Если и этот как брат смелый окажется, впору бросать все к чертям - и в монастырь".
* * *
Татары не успели подойти к реке, когда князья с Мишей Бренком, своими девятью отроками и почти всей Филиной заставой (еще 17 человек) подошли к переправе. Потому разведчики на броде, а здесь располагалась самая крупная застава - 39 человек, самостоятельно ничего не предприняли, лишь успели подготовиться к бою: снарядились, замаскировали дорогу к заставе, да стащили с подворья и попрятали по укромным уголкам свое нехитрое добришко на случай, если заставу все-таки обнаружат.
Татары оказались разбойниками опытными. Они шли прямо к переправе и, очевидно, знали не только ее расположение, но и то, что она охраняется. И это было вовсе неудивительно, потому что переправа была самой мелкой и удобной на всем расстоянии от Каширы до Лопасни, а охранялась она и до Бобра, правда, не постоянно, а наездами, но вполне регулярно, и было это заведено с незапамятных времен, во всяком случае, задолго до татар.
Всадники появились на противоположном высоком берегу сразу в большом количестве, в полной боевой готовности: шлемы с бармицами, щиты на руке, луки наготове, - и сразу широким веером сыпанули через реку. Когда разведчики, помня приказ, приготовились обстрелять гостей, Бобер, чего-то там себе решив, остановил их. На недоуменные взгляды отозвался тихо:
- Черт с ними! Спокойней пойдут. Нет резона их настораживать. Они сразу вглубь наладятся, к добыче. А мы за ними. Пока дружина не подойдет.
- А подойдет?
- Посмотрим на переправе, сколько их. И в зависимости от этого либо сразу... Либо вечера придется подождать.
* * *
Налетчиков оказалось около трех сотен, у каждого на привязи вьючная лошадь. То есть это был обычный мелкий грабительский набег, расчитанный на внезапность и безнаказанность. Чтобы не столкнуться с ними, Бобер не стал высовываться из удобной чащи на порядочном расстоянии от переправы. На этом берегу татары шире развернули свой веер, привычно выискивая, нет ли чего подозрительного с флангов, но, наверное, ничего подозрительного не углядели, так как быстро съехались в плотную группу и помчали прочь от реки.
- Федор, останься здесь с парой-тройкой человек, встреть дружину. И поглядывай, чем черт не шутит, не появится ли еще кто с того берега. А мы за ними.
Бобер подъехал к Дмитрию и тихо, но чтобы слышал и Владимир, проговорил:
- Ну, князь, смотри! Первый бой - не шутка, потому не зарвись. Слушай меня. Только слушай и исполняй! Сможешь это - сможешь и биться, и командовать. Не сможешь - не обессудь. А то были тут у нас храбрецы... - и зыркнул на Владимира (тот покраснел н потупился).
- Постараюсь, тезка, - севшим голосом ответил Дмитрий.
"Кажется, волнуется. Ну и слава Богу!"
* * *
Татары пошли вперед очень ходко. Разведчики едва поспевали за ними, так что о том, что подошедшая дружина догонит, не могло быть и речи. Пока Бобер надеялся, что первая попавшаяся на пути деревня задержит налетчиков. Однако ни первая, ни вторая их не остановили. Увидев, что они невелики, да к тому же совершенно пусты (успел Федор предупредить!), татары даже поджигать их не стали (вероятно, чтобы не будоражить окрестности), а, разметав по улицам пух и перья обезумевших кур, без остановки помчались дальше.
Становилось очень неуютно. Кони разведчиков выбились из сил. Сменными конями запастись не догадались, да их и не было. Да и чем они могли помочь? Сделать что-то серьезное можно было, лишь дождавшись дружины. Разбойники же, не снижая скорости, летели и летели вперед, проскочив без остановки еще две деревни. Бобер ловил на себе укоризненные взгляды и подумывал уже: "Черт! Не лучше ли было на переправе их задержать? Ведь не мало нас было. Хотя тогда бы пришлось рисковать князем. А это - нельзя!"
День клонился к вечеру, татары не останавливались, а кони совершенно выбились из сил. Делать ничего не оставалось, у первого подходящего водопоя Бобер скомандовал привал.
- Не потеряем?- Дмитрий смотрел сочувственно.
- Куда им деться. От них след теперь широкий пойдет. Огненный, да кровавый. Отдохнем. Коней жалко, куда без них. Татарам ночевать, хочешь-не хочешь, а где-то придется. И у них кони не железные, да и не поскачут они так до самой Москвы.
- Набат слышишь?
- Слышу, уже давно.
- Значит, село? Верстах в десяти.
- Да. Ребята, что там за село впереди, кто знает? Большое?
- Палицыно. Большое.
- Уж там-то, чай, остановятся, - Великий князь отдал коня отроку, присел и встал, разминая ноги, потянулся с хрустом, - ффу! Досыта в седле накачался.
- Верней всего, они там заночуют. Там их и надо достать. Чтобы больше не напакостили.
Пока обиходили коней и располагались на ужин, их догнала, наконец, дружина во главе с Константином. Но у дружинников кони выглядели совсем плохо, ведь им пришлось скакать от самой Лопасни и догонять.
- Да-а, ребята... - только и мог сказать Бобер. Ребята выглядели не лучше своих коней, особенно юные подручники арбалетчиков.
- Что, отвыкли, гляжу, от походов?
- Что ты, князь! - бодро отозвался монах, выглядевший свежей и веселей всех. - Мы что! Коней жалко, надо им вздохнуть. 3агоним, нам же хуже будет.
Бобер огляделся. Здесь были все: монах, Алешка, Гаврюха, Корноух со своими арбалетчиками. "Давно такой компанией не собирались. Тебя-то, старый толстяк, откуда принесло?"
- Сколько вас, Константин?
- С арбалетчиками за две с половиной сотни.
- Сколько народу на переправе оставил?
- Своих никого. Там соседние заставы все перекрыли.
"Если отбросить подручников, так и будет - две с половиной сотни. А если из засады с арбалетов садануть, то и подручники поработают. Пойдет!"
- Ладно, ребята, отдыхать. О конях хорошенько позаботьтесь. А часика через два, как темнеть начнет... Слышите набат?
Все затихли, прислушиваясь. Набата не было. Дружинники недоуменно переглядывались.
- Да, - вздохнул один из разведчиков, - хорошее было село Палицыно. Большое. Дворов пятьдесят...
И все опустили глаза.
* * *
Через два часа в путь отправились двое разведчиков. Бобер приказал не спешить и действовать осторожно. Их задачей было лишь убедиться, что татары в селе, и возвращаться, встретить с вестями подходящий отряд.
Еще через час поднялась и вся дружина. Двигались шагом, давая прийти в себя лошадям.
- До темноты не придем, - осторожно полуспросил Владимир.
- До темноты и не надо, - отозвался Бобер.
- А что сделаешь в темноте? - поинтересовался Дмитрий.
- Ничего не сделаешь. Разве что Корноух вон на стражников поохотится. А, Андрюш?
- Это к рассвету ближе. Чтобы шуму лишнего не наделать. А то начнется галдеж - не обрадуешься.
И князья поняли, что настоящее дело откладывается до утра.
* * *
Разведчики встретили их на полпути и подтвердили: да, татары остались ночевать в селе. Удивительно, но ни одного дома пока не спалили. Видно, поуютней хотят переночевать, да и добришко поворошить, а уж потом... Одной искры хватит: после сухого лета и бабье лето стояло сухое и теплое. И сейчас ясно и очень тихо, но уже и холодно, и к утру должно было заиндеветь.
- Что ж, тогда попробуем село сберечь. Андрей, паклю отставить.
- Отставить, так отставить, - Корноух равнодушно пожал плечами. До села добрались совсем впотьмах, луна была на ущербе и вставала около полуночи. Остановились и спешились в версте, где показали разведчики. Бобер приказал: ни одного костра! Арбалетчикам передать коней дружине, самим же быть готовым пешком обойти село и там устроиться.
Распоряжаясь и осматриваясь, Бобер, непонятно для князей, несколько раз странно усмехнулся. Очень уж выходило похоже! И безлунная ночь, и ненужная, мешающая тишина, и кони, способные подвести своим ржанием. И этот паренек, его первый бой...
И хоть это получалось глупо и совершенно по-детски, он все-таки не удержался: нашел полянку, мощное дерево, велел развести маленький костерчик, чтобы ниоткуда его не было видно, и уселся, прислонившись спиной к дереву и подобрав под себя правую ногу. Сделал приглашающий жест.
Константин, три его сотника, Гаврюха с Алешкой, Корноух уселись полукругом напротив. Монах долго морщил лоб, наконец весело взбулькнул (может, тоже вспомнил что) и, потянув за рукав Владимира, уселся позади Константина. Дмитрий растерянно огляделся и опустился в траву рядом с ними.
- Ну, господа командиры, что делать будем?
- А что делать, - сразу выскочил Корноух, - на рассвете перещелкать их всех из арбалетов к чертовой матери, да и дело с концом.
- Ишь какой шустрый! - крякнул монах, но больше ничего не добавил.
- А что?!
- Тихо, тихо, - Бобер вроде бы и прицыкнул на Корноуха, а вроде бы и одобрил. Тот приободрился, победно огляделся, но замолчал, потому что сейчас должен был заговорить САМ. САМ же долго молчал, потом спросил:
- Ты откуда их щелкать-то собираешься?
- Так известное дело - из леса, из засады.
- Из засады... Так и полезут они в твою засаду. Село большое, они сами в нем, как в засаде. Их оттуда вытащить надо. Чтобы или вперед кинулись, или назад побежали. Для этого надо силы делить, а нас и так с гулькин нос.
- Раньше ты делить не боялся.
- Я и сейчас не боюсь, но будет ли толк? Помни, Андрюха, это совсем не те люди... Сыпанешь ты по ним из арбалетов, они на конь - и врассыпную, и лови их по полям, по лесам...
- Ну а не сыпанешь, так ударишь. Тогда, что ль, врассыпную не кинутся?
- Кинутся. Вот и надо что-то...
- Коней надо бы как-нибудь... - пробубнил монах.
- Точно, коней надо отбить! - громко, как проснулся, внезапно проговорил Великий князь. Наступила длинная пауза, во время которой он перебрал про себя множество вариантов ответов на свой вскрик и успел покраснеть, побледнеть, вспотеть и проклясть последними словами быстрый свой язык.
- Трудно, - нарушил, наконец, молчание Константин, и у Дмитрия отлегло, - они коней на походе при себе постоянно держат, даже на ночь табуном не отпускают.
- Тогда бы взбаламутить, - подал голос Алешка, - коней распугать, чтобы заметались. А когда начнется суматоха...
- Тогда и шарахнуть! - чуть ни в один голос выпалили Корноух и Великий князь.
- Ну держись, Михалыч, - под общий тихий смех пророкотал монах, шарахальщиков у тебя развелось! Только, как ты говоришь, штаны бы не потерять.
- Без шарахальщиков тоже не обойтись, - усмехнулся Бобер, - лучше уж перебор, чем недобор. Слишком ретивым-то можно и руки к штанам привязать.
- Ага, привяжите, привяжите, - запальчиво огрызнулся на общий смех Корноух, - особливо, когда стрелять понадобится!
- Да не лезь ты в пузырь! Прямо как Станислав, ей-богу. Того вечно успокаивали, так и не успокоили, теперь ты. Слушайте все, - Бобер отвалился от дерева, - мудрить много не будем. Зайдем с той стороны, все! На рассвете ударим мощно, как Алексей сказал: сперва Корноух поработает, распугаем коней, чтоб забегали, потом ворвемся в конном строю, покажем, что мощный отряд подошел, из Москвы или откуда, в общем - с севера. Тогда они кинутся прямехонько назад, к переправе.
- Здесь бы тогда хоть немного моих посадить, - замирающим голосом пропел Корноух, - ох и наваляют!..
- Не надо!
- Ну почему?!
- Подумают - окружены, расыпятся, разлетятся кто куда. Собирай их, лови! Сколько еще пакостей тогда по мелочам натворят - подумал?! Пусть кучей бегут, нам спокойней. А ты, Константин, сейчас же отправь гонца предупредить переправу, хорошенько пусть приготовятся.
- Добро, князь.
- А теперь всем спать. Здесь. Обходить село, занимать исходный рубеж будем, когда луна засветит. Часа три у нас есть, этого достаточно. Вопросы есть?
Вопросов не оказалось даже у Корноуха. Все поднялись, дружно встали вокруг костра, по-мужски загасили его (это была примета) и разошлись. Только князья с монахом остались сидеть возле Бобра, озирались с интересом.
- Ну а мы тут, пожалуй? - Бобер привстал. - Отче, распорядись.
Через минуту отроки принесли седла, попоны, плащи, и они улеглись рядком: монах, Владимир, Дмитрий и Бобер. Последний, услышав, как монах что-то шепчет Владимиру, и вспомнив свой первый бой, приклонился к Дмитрию:
- Не думай ни о чем, вряд ли утром биться придется. Постреляет Корноух, и они сбегут. Так что спи.
- Да я уж и так, - неожиданно сонным голосом откликнулся Дмитрий, странно, может, бой завтра. Первый бой. Обдумать бы... А сил нет - спать хочу. Устал, тезка, признаюсь, как собака устал.
- Ну и хорошо. Спи! - Бобер, однако, был обескуражен. Подождав немного и услышав ровное дыхание сначала Дмитрия, а потом и Владимира, с досадой подумал: "Толстокожи парни, как медведи, мать ихнюю... Спокойствие, оно, конечно, хорошо, признак силы. Только и тупости, черт возьми, тоже!"
* * *
Старый месяц блестел так ярко, что рассвета можно было и не ждать. Выход на исходный рубеж проделали быстро и без шума. Задача облегчалась удачным расположением села, у которого западные концы всех четырех улиц, пересекавших главную, упирались и даже въезжали в лес. Впрочем, все русские села и деревни той поры были устроены и расположены так, чтобы как можно быстрей, ловчей скрыться от внезапного татарского налета. А укрытием, главным и единственным, был лес. Если б можно, строились бы в самой чаще, чем глуше, тем безопасней, да крестьянину так нельзя. И скотине какой-никакой, а простор (луг, пастбище) требуется, да и поле далеко не оставишь, за ним глаз нужен.
Потому и располагались по опушкам, оборудовали в лесу тайные ямы и завалы, главные свои запасы хранили там. А когда налетал лихой татарин, исчезали в лесу вместе со скотиной, в чащу степняк ой как не любил соваться.
Вот и тут лес облегал Палицыно с запада полукругом, подступал к самым огородам, а крайние дома стояли уже среди деревьев.
Корноуховы стрелки растянулись цепью по всей опушке, конные же во главе с князьями сосредоточились на северном ее конце, ближе к московской дороге. На нее выходила главная улица, и неплохо было б, если бы и там был лес, но...
Когда устроились и приготовились, Бобер уточнил:
- Когда начнется шум, выбираемся из леса сначала на дорогу. По ней неспешно (на галоп не срываться!) въезжаем в село. Смотрите больше налево, там невредимых больше останется. Корноух справа будет бить, оттуда в панике побегут, без ума, прямо под наши мечи. А слева очухаются быстро, стрельба пойдет. Щитами прикрываться не забывайте.
Бойцы сосредоточенно слушали, молчали. На лицах начало нарисовываться нетерпение.
Бобер тронул князя за руку:
- Помни, что я тебе говорил. Не мечись, не зарывайся. От меня не оторвись. И постарайся за братом последить, он в драке дурной совсем. Понял?
- Понял, посмотрю. Скорей бы уж! Холодно что-то. Продирает!
- Это хорошо, что продирает! - Бобер похлопал его по колену: - Ничего, сейчас погреемся.
Тем временем монах шептал на ухо Владимиру:
- Смотри, Володь! Парень ты умный, на одной кочке два раза не споткнешься. Не зарывайся, а главное - за братом последи: у него первый бой, как бы не вляпался. Прикрой его вчистую, чтобы ни одна тварь ни сбоку ни сзади к нему не подступилась. Уразумел?
- Уразумел. Но что ж мне, так весь бой его и пасти?! А самому?
- Чудак! Жизнь брата разве не важней жизни двух-трех татар? Но так ты их гораздо больше наваляешь. Меня слушай, я ведь кое-что в этом смыслю. По обстановке посмотрим, но его из виду упустить не смей.
Меж тем Бобер, наверное, чтобы взбодрить людей, обратился к Корноуху:
- Ну как, Андрюш, не темно стрелять, не промахнетесь?
Однако Корноух не взвился на явную подначку, а озабоченно покачал головой:
- Мы-то не промахнемся, да вот ребята мне доносят: что-то коней в селе мало совсем.
- Черт! А что ж ты молчал?!
- Дыть только сказали.
- Только!... Сказали!.. Алексей!
- Я, князь!
- Как думаешь, куда они их могли?
- Чудно что-то. Если только за околицей слева, там луг. Но что-то сомневаюсь я... Надо поглядеть.
- Ну так гляди!
- Сей миг, князь! - Алешка слетел с седла и исчез слева в темноте. Прошло полчаса. Бобер по привычке закусил кончик большого пальца на левой руке и застыл. Великого князя явно начало колотить. Подбирался рассвет. Напряжение сгорбило ожидавших, придавило к седлам. Алешка вынырнул слева как призрак:
- Нет там коней!
Бобер встрепенулся:
- Тогда где же?!
- Значит, на площади, вокруг церкви. Они так тоже делают: кони и под охраной, и под рукой.
- Тьфу! Андрюха! Давай к своим, и начинайте. Но поаккуратней! Постарайтесь по-тихому охрану положить, чтоб не сразу развопились. И побыстрей до коней доберитесь!
- Там как получится, - Корноух с напарником метнулся вправо и исчез в кустах.
- Ну, теперь слушайте, - прокряхтел монах.
* * *
Вслушивались недолго. Уже через четверть часа все явно почувствовали, что что-то происходит. Шорох какой-то, шелест. Но то ли от внутреннего напряжения это выходило, то ли от ожидания, то ли от знания, что Корноух сейчас там кого-то... всем казалось, что им чудится, все боялись ошибиться, потому что внешне все было совершенно спокойно, тихо и неподвижно.
И вдруг все до одного ясно услышали единственный на всю-всю спящую округу высокий, тонкий, непередаваемо жалобный и совсем не татарский:
- О-ойй!!!
Бобер метнул взгляд на князей, увидел, как бешено-испуганно округлились глаза Дмитрия, шепнул:
- Спокойно, ребята, спокойно. Скоро наш черед.
За вскриком быстро вскипел шум, заржали, застонали, заплакали раненные лошади. Громко заверещали татары.
- Ну что ж, пора, пожалуй. Пока выберемся... - Бобер оглянулся на Гаврюху, кивнул ему на князя, присмотри мол, но тот как-то странно отмахнул головой, в сторону, и Бобер увидел Бренка... такого... что с этого момента он перестал заботиться о безопасности Великого князя.
- Давай за мной, парни! Только чур - не спешить!
Дружина выбралась на дорогу и рысью пошла в улицу. При лунном свете это смотрелось внушительно, страшно. Попавшиеся по дороге к площади десятка два пеших татар, тоже бежавших к церкви, в ужасе метнулись в проулки. Сотники тут же вскрикнули строго: Не отвлекаться!
И вся дружина плотным строем ворвалась на центральную площадь.
Вот где было весело! Площадь была забита конями, которые бесились, падали, обрывали привязь, ломали вереи. А в центре ярким факелом, хорошо освещая все вокруг, пылал большой и богатый (судя по тому, что от него еще оставалось) татарский шатер. Людей, бестолково суетящихся меж безумно пляшущих коней, казалось очень мало.
- Руби! - коротко рявкнул Бобер и направил коня прямо к костру. Бренк, монах и Гаврюха сзади к князьям как прилипли. Князья же, посматривая друг на друга, рванулись за Бобром.
Однако движение застопорилось очень быстро, еще до шатра. Через весь этот ад было просто не пробиться, не разогнав коней, а кони...
В общем, дружинники уложили самое много с полсотни татар и еще не пробили и полдороги к шатру, как на противоположной стороне площади уже больше сотни человек сели на коней. И пусть, может быть, они не успели как следует облачиться в доспех, татарин на коне - это было уже серьезно.
Бобер сразу увидел это и понял свою ошибку:
- Плотней! Ко мне плотней! Прорубайся вперед, скорей вперед, черт вас всех возьми! - взревел он что есть мочи и оглянулся. И Дмитрий, и Владимир, и Бренк перехватили его вагляд и не то чтобы поняли, а почуяли, что от исполнения этого его приказа зависит очень многое, если не все.
Они переглянулись и ринулись вперед. И сразу обогнали своего командира. Это надо было видеть! Могучий конь князя буквально смял и растоптал все, что попалось ему на пути, а огромный меч, свистевший перед мордой коня, сильно облегчал тому задачу. Рванувшиеся в образовавшийся след Владимир и Бренк, а за ними монах и Гаврюха, расширили его до величины просторной дороги, по которой устремилась вся дружина. Мощный клин развалил бурлящее конское месиво надвое, и князь стремительно вырвался на открытое место перед пылающим шатром. Так уж получилось, что по ту сторону шатра все успевшие сесть на коней татары готовы были кинуться в бой, но не знали куда, не видели противника, и когда князь вылетел на открытое место, его враз заметили, над площадью взлетел душераздирающий гортанный визг, и татары бросились на него как псы на медведя.
Лучше бы они этого не делали. Князь, не раздумывая и не колеблясь, с размаху врезался в кинувшихся на него всадников. Первый же удар его меча снес полчерепа попавшей под него лошади, та кувыркнулась под ноги остальным, заставив их хоть чуть, но замяться и попасть под следующие удары и князя, и намертво прицепившихся к нему Владимира и Бренка, и не отстававших монаха и Гаврюхи.
"Ай да мальчик!"- только и успел подумать Бобер, как клин русичей рассек волну налетевших на него всадников, и те сразу же, не попытавшись завязать сечу, с тем же истошным криком повернули коней. В две минуты татары исчезли с площади, и князь, а за ним и все остальные осадили, завертели головами, отыскивая Бобра: что дальше? Тот вывернулся откуда-то сбоку, вымахнул вперед мечем:
- За ними, за ними! Обозначьте погоню!
Дружина с радостным воплем пустила коней в галоп. Гнались, однако, недолго. Татары утекли, и всем стало ясно, что их просто не догнать. Бобер первым понял это и остановил всех:
- Нечего коней мучить, пугнули - и ладно. Что и требовалось доказать. Ну как? Все целы?
- Здесь-то целы, - Константин подъехал ближе,- а в селе с десяток осталось. Получили по стреле кто куда.
- Ладно, не без того. А ты, Великий князь, молодцом, крепко им врезал! С первым боем тебя! С первой победой. Теперь и дальше так должно пойти. Если б не ты, замялись бы мы на площади. Молодец!
- Да ладно, - Дмитрий краснел и смущался, - я ведь главного-то не выполнил.
- Чего это?!
- Ну, за тобой держаться, ну и... прочее. Не удержался.
- Ты, главное, приказ выполнил. Да еще как! А, ребята?
- Здорово, князь, здорово, молодец! - зарокотал Ипатий. - Не метался, не суетился, а делал что надо. Не знаю уж, соображал ли, но то, что все видел и слышал - уже здорово. И ты, Володь, молодчина! Не то, что в прошлый раз... Что надо делал, что задумано. Это главное.
- Ну вот видите. Отец Ипат зря никого не похвалит.
- Нет, здорово, здорово, - заговорили, засмеялись, задвигались все, с победой тебя, князь, с первым боем!
Князь краснел, пыхтел, благодарил, а Владимир - видно было - малость ревновал. Бобру пришлось несколько раз выразительно посмотреть на монаха, пока тот, наконец, не понял, в чем дело, и не взялся за своего подопечного, разбирая с ним прошедший бой. Бобер же поднял руку, требуя внимания:
- Ну, будем считать так: главное сделано, осталось главное. - Смешок прокатился по рядам и смолк. - Константин, забирай полсотни ребят, возвращайся. Наведи там порядок, проверь село хорошенько, чтобы не осталось никакой нечисти. Корноух там сейчас, конечно, метет, но сам понимаешь... В село будешь входить, остерегись, без нас их там на конь много могло сесть. Это без коня татарин - тьфу, а на коне он даже без доспеха - сила.
Пока Константин выводил из общего строя полусотню, Дмитрий, пододвинувшись поближе к Бобру, спросил вполголоса:
- Не слишком ли ты о татарах уважительно? Ребят бы не запугать. Неужели ты действительно так к ним относишься?
- Ххых! Они вас больше сотни лет бьют. Так как прикажешь к ним относиться?
Это "ВАС" срезало Великого князя чище сабли. Он понурился, увял и - ни слова. Бобер, увидев такую реакцию, ободряюще постучал его по колену:
- Ничего, сильного противника одолеть, чай, почетней, чем шантрапу какую. А? - и повернулся к дружине: - Ну, ребята, теперь ноги в руки - к Оке!
* * *
Никого они, разумеется, не догнали, а к реке успели к самому вечеру, когда там уже все было кончено.
Татар перестреляли почти всех, устроив засаду на узкой дорожке. Даже те, кто смог прорваться к воде, до другого берега не добрались. Живыми удрали человек тридцать, вовремя сообразившие кинуться назад и рассыпаться по лесу. Искать и ловить их было бесполезно, а опасаться вряд ли стоило, поэтому ужинать сели хотя и поздно, но с размахом, с большими кострами и с медами.
Дозорные пересвистывались и перекрикивались, а у костров пошел нешуточный пир. Радовались, хвастались. Великий князь был тих и благостен, и как-то размягченно счастлив. Он ничего почти не говорил, только улыбался блаженно, когда отрывал взгляд от пламени. Когда же смотрел в огонь, Бобру очень ясно было, что не об утреннем бое он тогда вспоминает, хотя это самый важный пока в его жизни момент, не сегодняшние картины встают у него перед глазами, а смотрит он вперед, дальше, и видит, как погонит поганых за Оку, в степь, за Дон, до самой Волги и за Волгу, и разнесет вдребезги этот гребаный Сарай, и развеет в пыль по степи ненавистные мерзкие тучи... Сегодня что ж, сегодня, конечно, он выдержал свой первый бой, неплохо выдержал, но главное не это! Главное - что стукнули-то кого!
Дмитрий посматривал на Мишу Бренка, и тот каждый раз встречал его взгляд, чуть заметно кивал и так же блаженно улыбался. Вот уж кто больше чем кто-либо понимал сейчас Великого князя. Ведь с детства вместе о том только и думали, о том только и мечтали! Пусть это еще не ласточка, а первая муха, даже блоха, но она есть! И он на ней не остановится, а погонит их дальше, за Оку, в степь, за Дон, до самой Волги и за Волгу, и разнесет вдрызг этот гребаный Сарай... - и снова сказочные видения поворачивались перед его взором тем же порядком, возникали и пропадали в пламени костра, и он с неизъяснимым наслаждением всматривался в них, доводил до счастливого финала. И оглядывался на все понимающего Мишу, на Бобра, брата, пирующих ребят, и благостно улыбался, и ох как не хотел, чтобы вечер этот когда-нибудь закончился.
Владимир выглядел спокойней, а на брата посматривал вроде бы даже и с усмешкой. Он много расспрашивал, рассказывал сам, посмеивался, азартно показывал, как отмахивался от татар, и в конце не выдержал, придвинулся к Дмитрию, спросил:
- Ну а скольких ты нынче... того...
Тот равнодушно пожал плечами:
- Не помню... Человек пять, кажись, попадало. Как коню голову снес, хорошо помню, а остальных... Да и не важно это.
- Вот те раз - не важно! Слышь, Михалыч? Скольких снес - ему не важно!
- Верно, тезка, верно! - Бобер хлопнул Дмитрия по плечу. - Важно, как мы их шуганули! Только клочья полетели!
- Во-во! Клочья! Мать их... Всех бы их до самой Волги и в ней перетопить к чертям собачьим!
Взрыв хохота и возглас монаха о том, что до Волги добежать можно только без штанов, нисколько не отрезвили князя. Он пропускал шутки мимо ушей, он с надеждой глядел на Бобра:
- Ну а теперь-то что, тезка? Как дальше-то будем?
- А теперь что ж, теперь так дальше и пойдем, к следующему свисту. Они всю осень наскакивать будут, пока трава у коней под ногами не пропадет.
- Вот здорово! - и Дмитрий так вмазал кулаком в ладонь, что отдалось звоном, как от колокола.
* * *
Бобер хорошо приметил разницу между братьями и в восприятии первого боя, и в отношении к татарам. И собрался хорошенько над этим поразмыслить для извлечения наибольшей выгоды. Только сделать этого сразу не удалось. Наутро о татарах засвистели уже из-за Каширы, наутро вернулся Константин с табуном татарских коней и пошла потеха - настоящий поход, целая кампания. Бобер решил дальше не хитрить на своем берегу: и времени уходит много, и жители страдают. Сил было, он считал, достаточно, коней для быстрых передвижений - тем более. Он здесь же, в самом удобном месте, переправился через Оку и пошел правым берегом в направлении Коломны, заставив разведчиков работать на износ.
За Каширой татарскую ватагу удалось подстеречь так же, утром, сжечь лагерь и разметать ополоумевших гостей в пух по степи. А следующий отряд, небольшой, около сотни сабель, встретили днем лоб в лоб и уничтожили в горячей сабельной схватке.
Оно все бы очень хорошо, да владения пошли уже рязанские, и как бы ловко ни складывалось, а хозяев стоило предупредить. Бобер, посчитавший, что разговаривать с рязанцами (а именно с князем пронским, потому что до него было ближе и проще) должен человек как достаточно представительный, так и рассудительный, умный, обратил было свой взор на Бренка, но неожиданно натолкнулся на стеснительный, робкий, но решительный отказ.
Миша по-мальчишески вытер нос тыльной стороной кисти, потупился, чуть покраснел и покачал головой:
- Нне-а.
Это было настолько удивительно, так не вязалось со всей его манерой пассивного повиновения, что ни Бобер, ни Дмитрий не нашлись сначала, что и сказать. Первым опомнился Бобер:
- А в чем дело?!
- Пока Великий князь в бою, я не отойду от него ни на шаг.
- Во как! - ничего больше не придумал Бобер, а Дмитрий, начав злиться, произнес уже грозно:
- А если я приказываю?
- Приказывай. Хоть режь.
Дмитрий остолбенело уставился на верного своего дружка, не зная, что говорить и делать.
- Это кто ж тебя надоумил? - в голосе Бобра послышалась издевка.
- Сам... - Миша поперхнулся, - не важно, - потупился и тут уже явно густо покраснел.
- Да ты ж мне так всю дисциплину в войске развалишь! - вспылил Дмитрий. - А ну кто другой услышит! Как он себя поведет!
- Я же не при других, - опять очень тихо, но твердо проговорил Михаил (они действительно стояли втроем), - при других я бы помолчал.
- Ну и что с ним делать? - Дмитрий оглянулся на Бобра в поисках поддержки, но тот усмехнулся неожиданно мягко:
- Ладно, князь. Видно, нам его не сбить. Найдется у меня другой гонец.
И в Пронск поскакал Константин.
* * *
Владимир Дмитриевич Пронский (сын князя Дмитрия Ярославича) сам занимался похожим делом, а именно: с помощью разведки пытался выяснить: будет ли этой осенью сколь-нибудь крупный набег и реально ли попытаться от него отбиться (он сосредоточил севернее Пронска около 2 тысяч бойцов) или следует уводить и войско, и всех, кого возможно, в леса и болота, а только потом, вдогон, как это делал Олег Рязанский, попробовать ударить по грабителям.
Он очень обрадовался нежданно-негаданно свалившейся подмоге, но и встревожился не на шутку: что там у них на уме, у москвичей этих? не разинут ли рот и на его добро?
Все свое войско поднимать пока не стал, а с дружиной из 300 человек прямо с Константином отправился к Великому князю Московскому. Владимир Пронский был всего на три года моложе Бобра и достаточно уже искушен в междукняжеских отношениях, чтобы не заподозрить корысти в столь неожиданной помощи. Однако характер у него был легкий, для князя и княжеского положения неподходящий, он никогда не предполагал заранее подлости в другом человеке. Это уже аукнулось ему несколько раз в отношениях и со своими боярами, и со старшим своим, Олегом Рязанским, да и с Москвой тоже, потому и отнесся он к визиту Константина настороженно.
Но когда приехал в лагерь москвичей, сомнения его как-то сами собой размылись, расплылись и испарились. Лагерь удивил порядком, аккуратностью, деловитой тишиной. Князья (столько князей, и каких!) встретили его уважительно, как истинного хозяина этих мест, извинились, что не смогли вовремя известить, осведомились о количестве его воинов, наличии свободных подменных коней, и поскольку таковых у Владимира, естественно, не оказалось, предложили полторы сотни татарских из своих запасов.
Князья - все четверо - понравились друг другу. Главным образом, за открытость, которой в пронском князе (Бобер заметил это себе с удовольствием) было даже больше, чем в московских. Когда же Владимир Дмитриевич узнал данные московской разведки, то кроме симпатии проникся к гостям, или к хозяевам (с какой стороны смотреть) удивленным уважением: эти ребята знали о его княжестве и разбойничающих вокруг него татарах такое,чего не знал и он сам.
Быстро договорившись о совместных действиях, пронцы и москвичи разгромили две крупных шайки татар и собрались даже поглубже в степь, когда 20-го октября из Каширы примчал гонец. Митрополит требовал Великого князя срочно, немедленно в Москву.
* * *
Бобер разговаривал с разведчиками, когда его кликнули к князю.
- Что за срочность?
- Гонец из Москвы.
Внутри шевельнулось недоброе. Он попытался себя успокоить: "Опять, небось, Тверь зашевелилась",- но с разведчиками даже договаривать не стал:
- Погоди, ребята, узнаю, в чем дело, тогда и планировать станем, - и отправился к князю.
Вытянутые лица братьев, у Дмитрия растерянное, а у Владимира и вовсе испуганное, сказали ему все раньше слов.
- Что?! Литва?
- Литва.
* * *
Ничего конкретного гонец не привез. Тем более, что это и не был истинный гонец, тот метался где-то там, по Окскому рубежу, не имея возможности так быстро добраться до князя, а здесь (через свист, загнанных коней, не спавших сутками отроков) всего лишь сама весть: ЛИТВА!
Бобер, узнав, как-то сразу успокоился. Принял все как данность. Иначе и нельзя было: Олгерд есть Олгерд. С Олгердом можно было только так: быстро, жестко, без скидок на его возможные ошибки (потому что их не могло быть), с расчетом на самое худшее.
Одно только травило душу: что ж там Данило?! Ведь предупреждал его! Прощелкал? Или не смог ничего? Прощелкал вряд ли - не тот человек. А вот не смог - такое против Олгерда было вовсе неудивительно, и это тоже приходилось принять как данность и из того исходить.
Сразу пригласили Владимира Пронского, обрисовали ему картину и, не обинуясь, попросили помощи. Сколько сможет. Потому что сейчас, когда все войско (да что там все, даже половину!) отмобилизовать и выставить к сроку не удастся, дорог будет каждый лишний полк, каждый лишний воин. Москва, разумеется, в долгу не останется.
Пронский князь, сразу полюбивший московских братьев за прямоту и пылкий настрой против татар, пообещал сделать все, что можно, даже Олега привлечь, и ускакал в Пронск.
Бобер же с князьями, наказав Константину собрать все имеющиеся силы в Серпухове, снарядить и ждать приказа к выступлению, ускакал в Москву.
Одновременно гонцы Великого князя помчались в Коломну, Можайск, Звенигород, Рузу, Волок Ламский, то есть в те города, в которые отсюда было быстрей добраться, чем из Москвы, с наказом: срочно собирать все имеющиеся силы и гнать их к Москве.
Через сутки князья были в Кашире, а еще через сутки, так и разминувшись с гонцом, взлетели на Боровицкий холм. И только тут узнали новость во всех (пока очень скудных) подробностях.
* * *
Олгерд двинулся из Смоленска десять дней назад. Об этом известила разведка со Смоленской дороги. То, что он шел не просто от Смоленска, а ИЗ Смоленска (Бобер еще переспросил дважды), говорило очень о многом. Значит, со смолянами у него был не просто мир, а союз, и к армии самого Олгерда, бывшей несомненно большой (в столь серьезные походы с малыми силами Олгерд никогда не ходил), следовало прибавлять не только армию Твери, но и смоленские войска, мало в чем уступавшие (и по численности, и по боевым качествам) тверичам, и это было настолько серьезно, что уже не позволяло рассчитывать и даже рассуждать о том, чтобы остановить Олгерда где-то в открытом поле: сил для этого даже в спокойной обстановке было не набрать.
- Вовремя ты, тезка, кремль сгромоздил, - криво усмехнулся Бобер.
- Ты... А ты?! Если б не ты... - но страшный смысл сказанного, дошедший до князя после похвалы и всплеска скромности, как гром после молнии, как громом и поразил. Дмитрий запнулся на полуслове и почти шепотом закончил:
- Думаешь - придется так?
- Думаю - придется.
* * *
В первую неделю ноября обстановка прояснилась. Олгерд во главе примерно 30-тысячного войска не очень и стремительно (что очень удивляло Бобра) приближался к Москве, основательно вычищая захватываемые территории. Кейстут был с ним.
"Стало быть, и вся семейка при них. А идут медленно - награбленного, видно, девать некуда. Интересно, идет ли Андрей? И вышел ли уже на него Иоганн? Вот бы с кем словечком перемолвиться. Через него можно бы и замириться попробовать. Хотя... Ты сам при таком раскладе стал бы мириться? - Бобер чувствовал, что мечется мыслью в поисках выхода, хоть какой-нибудь щелочки, даже такой, как Андрей, эфемерной, и не находит. Мириться он пойдет, только если по зубам получит, а такое сделать - не вижу - как".
Не видел этого и никто из московского руководства. При возвращении князей в Москву тут же сели в узком кругу советоваться. Вельяминовы, Бобер, митрополит с племянниками, да Великий князь с братом. В этот высший круг вершителей московской политики из менее значительного боярства был допущен лишь один, Петр Иваныч Добрынский, великокняжеский казначей (скотник), без которого, понятное дело, решаться ничего не могло.
После того как Василь Василич доложил обстановку и рассказал все, что на данный момент было известно о действиях Олгерда, а митрополит, как старший и главный, высказался в том смысле, что нужно немедленно принять жесткий план и строго его придерживаться, заговорил, несколько неожиданно для всех, Великий князь. Решительно, жестко, коротко. Он не советовал передать, а прямо властью своей передавал все военные полномочия князю Дмитрию Волынскому и приказывал слушаться того беспрекословно. Самому же князю приказывал высказать свои соображения о предстоящей кампании и поставить задачи всем, в части, их касающейся.
Главным в этот момент для Бобра было увидеть и понять реакцию Василь Василича. Тысяцкий взглянул без зависти, но и без сочувствия - разгребай, мол, а мы поглядим. Бобер все понял в его взгляде и был удовлетворен. Хотя бы тем, что назначение не вызвало зависти (хотя чему тут завидовать?! но все же!), и если Бог даст - как-нибудь вывернемся, то все самое сложное останется позади, к нему привыкнут в этой роли, привыкнет и сам Василь Василич.
Он поблагодарил за честь и стал излагать свой взгляд на предстоящее:
- Войско у Олгерда большое, сильное. Ходит он стремительно, если ему не помешать, через две недели будет здесь (митрополит перекрестился). Мы к войне не готовы. Почему, можно кого-то спрашивать, - Бобер посмотрел на Данилу Феофаныча, тот только плечами пожал, - но теперь это никакого значения не имеет. Отбиться мы не сможем - нечем! Надо попробовать хотя бы защититься.
- Отбиться нечем, а защититься есть?- пробормотал Плещей.
- Есть! Эти стены зря мы, что ли, строили? Только сейчас и эти стены не спасут, если не успеть приготовиться.
- Что же надо?! - голос Великого князя напряженно зазвенел.
- Закончить заборолы на южной стене. Сейчас она самая слабая. Свезти в кремль запасов тысяч на десять бойцов месяца на два. И вывезти из города женщин, детей, стариков, - все лишние рты, бесполезные в обороне.
- И все за две недели?! Это нереально. - Василь Василич прихлопнул ладонью по столу: - Где столько леса взять на заборолы? Как столько провизии подвезти, разместить? И куда отправлять детей, женщин?.. Впрочем, куда - понятно: в Радонеж, Переяславль, Кострому, хоть в Нижний. А вот как? На это тоже нужны лошади, телеги, или уже сани.
- За две недели - конечно. Но мы попробуем Олгерда задержать. Хоть на неделю.
- Что даст одна неделя?
- Ну-у... А сколько ж ты хотел? За три недели запасов можно приготовить вдвое больше, чем за две. Согласен?
Василь Василич промолчал.
- Войск тоже, может, вдвое подойдет. Так?
Опять молчание.
- Ну и стену успеем.
- А вот стену все одно не успеем, - с сомнением покачал головой Тимофей Василич, - сейчас по такой грязи столько материала из лесу не вытянешь.
- Нет, конечно. Но зачем из лесу, когда материала вон - целый посад.
- Посад?! - ойкнул Данило.
- Ну да. Его ж все равно жечь придется.
- Зачем?!
- Зачем, зачем! - заворочался Василь Василич. - Чтоб литвину не достался!
- Да. Чтобы негде было от мороза прятаться, нечем приметы делать, греться... да мало ли.
- Опять весь город псу под хвост, - вздохнул Дмитрий.
- Не до жиру! - сурово насупился Алексий.
- Не до жиру, - еще тяжелей вздохнул Дмитрий. - Ну а как задерживать будем?
- Необходимо бросить навстречу Олгерду хороший конный отряд. Тысяч пять-семь хотя бы. Чтобы ударил и отскочил в сторону, к югу.
- Или к северу...
- К северу - нет, там тверичи. Мало ли... Олгерд может клюнуть, погнаться, чтобы добить. Тогда нам хорошая отсрочка выйдет. Но если и не клюнет, сюда пойдет, все равно с опаской, оглядываться станет, а стало быть медлить. Так что неделю мы в любом случае выиграем.
- А тот отряд? Его что же, на убой? - осторожно, но с закипающей злостью спросил Иван Вельяминов. - Ведь сейчас мы кого послать можем? Только своих, самых быстрых, лучших. А это что ж? С кем тут останемся?
- На убой баранов только гоняют. - Бобер медленно поднял глаза на Ивана и в первый раз взглянул на него в упор ("Козел ты безрогий! Юли мою трахаешь, так тебе того мало?! Еще и на меня пасть разеваешь, сопляк! Я те разину!): - Воевода с головой должен быть. А бойцов лучших не обязательно, бойцов лучших беречь надо пуще глаза.
Ивану мгновенно стало жарко и тошно. Он с трудом, но все-таки смог оторваться от уставленных на него желто-зеленых фонарей и стал шарить у горла, расстегнуть ворот. Бобер, однако, уже опомнился и подосадовал на себя: "В такой-то момент - и про свои обиды. И почему сопляк? Он на два года всего тебя моложе. Сам ты сопляк!" Тряхнул головой, возвращаясь к разговору:
- Отряд поведу сам. Думаю, сделаю все как надо. - И налетел на жесткий взгляд митрополита. Тот выпрямился в своем креслице, приподнял руку:
- Князь Волынский не забыл, что ему переданы чрезвычайные полномочия? Ведение всей войны. И неужели он не доверяет ни одному из своих воевод?
Бобер еще раз обозвал себя сопляком, приложил руку к груди, склонил голову:
- Прости, отче! Действительно, я несколько забылся. Потому что самые ответственные дела привык делать сам, - он взглянул мельком на Ивана и пожалел, там, кажется, была беда - Иван, оборвав ворот рубахи, грузно отвалился на спинку лавки, смотрел тупо вниз, лицо его было мокрым от пота, - но в данных обстоятельствах, разумеется... Только хочу подчеркнуть, воевода должен быть очень опытен.
- Тогда Минина Дмитрия, опытней у нас нет,- Василь Василич взглянул с вызовом, собираясь отстаивать своего человека, но Бобер, против всех его ожиданий, согласился сразу:
- Об этом воеводе слышал много и только хорошее. Последний поход на Тверь - лишнее тому подтверждение. Где он сейчас?
- В Коломне.
- Вызываем. Когда он придет (приведет с собой сколько-то), будем уже знать примерно, сколько сможем отрядить в поход и на что надеяться при осаде. Ну а нам, - Бобер прихлопнул ладонью по столу и оглядел сидящих (Иван, вроде, очухался, ну и слава Богу), - каждому своим делом надо заняться. И очень проворно.
* * *
Когда обговорили все до последней мелочи и поднялись расходиться, Бобер сманеврировал так, чтобы оказаться рядом с Данилой, шепнул ему на ухо:
- Потолковать бы.
Данило, не повернув головы, спокойно откликнулся:
- А давай ко мне заглянем.
Совет происходил в Крестовой келье, а у Данилы тут, при дяде, видать для быстроты и удобства общения, был свой закуток. Так что они лишь отвернули в обширных сенях направо за угол.
Бобер, усевшись на лавке, тяжело вздохнул, не зная, как начать пенять хитрой лисе за такой провал в литовской политике.
- Не пыхти, знаю наперед, что сказать хочешь.
- А что я хочу? - Дмитрий даже повеселел.
- Что прощелкали, прозевали, не сделали ничего. Хотя знали, говорили, а ты предупреждал...
- Ххых! Не я предупреждал, а ты сам спрашивал, советовался.
- Советовался. И много пользы из того извлек.
- Так где же она?! Олгерд у порога - вот это польза!
- Хе-ге! Вот оно и выходит... Верно, не дипломат ты, хоть и умен, и умом быстр. Для наших дел - слишком быстр.
- А вы только по стеночке? Или ползком? Доползались!..
- Не егози. Средства у нас с тобой разные. Как я могу действовать? Разговорами, убежденьями, угрозами, лестью,посулами да подачками - все! Правда, рассказать вот еще могу кое-кому кое-что такое, чего кое-кому другому очень бы не хотелось.
- Ну и?!. - Бобер затряс головой от запутанной фразы, - ...рассказал?!
- Рассказать-то рассказал, только результатов этого рассказа ждать еще надо.
Бобер все еще не догадался:
- Так кому рассказал-то?
- Немцам, конечно.
- А-а-а! - наконец как молнией осветилось все в голове у Бобра. - Ты думаешь - не упустят?!
- Уверен.
- Князь знает?
- Нет. Зачем ему лишние надежды?
- А митрополит?
- Конечно.
- Так-так-так! Ну что ж, прости, Данило Феофаныч, за упреки. Порадовал ты меня. Как ты сам выразился - лишней надеждой. Но в моих заботах это ничего не меняет.
- И не должно менять! Не дай Бог!
- Понимаю. Тогда что ж, каждый по своим делам?
* * *
И завертелась тяжкая работа. Жители с великим плачем рушили собственное жилье, укрывая добришко кто в кремле, а кто в лесу. На стенах достраивали мощные заборолы. С севера и востока бесчисленные обозы везли в кремль муку, пшено, мясо и сало, увозя в обратном направлении детишек и баб.
И вновь, в который уже раз, удивлялся Бобер москвичам. Хотя крику, суеты и бестолковщины хватало, не было паники и безнадеги. Все делалось как-то привычно и спокойно, обыденно. Мол, все в порядке вещей, и ничего страшного, переживем и это, перетопчемся.
Поведение москвичей поднимало настроение, со сбором войск было хуже. Совсем плохо. В течение двух недель к Москве из всех ее обширных владений подошли только два полка: дмитровский - 2 тысячи - и коломенский - чуть больше трех тысяч. Коломенцы произвели хорошее впечатление: конями, оружием, снаряжением. И воевода Дмитрий был хорош: рассудителен, соображал быстро, распоряжался толково. Хотя смотрел на Бобра настороженно и неприязненно, и даже (как иногда казалось) презрительно.
Дмитровцы же были плохи - скорее толпа наскоро вооруженных мужиков. Их воевода Никита так и отрапортовал по приходу:
- Вот, князь, все, что смогли и как смогли в такой-то спешке. Нам сказали: главное - быстро! Вот мы и... В общем - командуйте.
Бобер поблагодарил его за скорость, а порядок, какой возможно, приказал навести воеводе Дмитрию.
Посылать такой отряд навстречу Олгерду было бессмысленно, но ждать дальше тоже никак нельзя - пришла весть о поражении и гибели стародубского князя Семена Дмитриевича. И как ни тяжело было Бобру это сделать, пришлось усилить Минина тремя тысячами москвичей и спешно отправить его навстречу литвинам.
Когда встал вопрос о командире московского подкрепления, на место это (неожиданно с большим жаром) попросился главный воевода князя Владимира Акинф Федорович Шуба. Владимир было запротестовал, Великий князь удивился, но одобрил, а Бобер задумался. Оно, конечно, здорово, если отряд поведут два таких воеводы (ум хорошо, а два...). Но почему он так рвется? В чем дело? Уж не доказывать ли собрался, что он лучше меня? Это в конце концов тоже неплохо, только не наломал бы дров. Будем нйдеяться, что дров наломать ему Минин не даст. Уравновесит.
И Бобер согласился. И, как оказалось, - зря! Но об этом речь впереди.
* * *
На третий же день после ухода передового отряда Минина и Шубы к Москве стали подходить и подходить войска. Бобер, вспоминая, как мал ушедший отряд, досадовал, злился, даже про себя матерился: ведь идут и идут! и слава Богу! Но чтоб вам подойти хоть кому-нибудь тремя днями раньше!
А тремя днями раньше, провожая Дмитрия и Акинфа в поход, он долго и тщательно проговаривал им все детали, добросовестно рассказывал все, что знал об Олгерде, его манерах ведения боя, похода, разведки.
- Главное (и тут разведка должна сработать!), не нарвитесь на них вслепую. И ни в коем случае не ввяжитесь в драку! Сами понимаете, что тогда с вами будет. Налететь, обозначить себя и уйти к нему за фланг. Все! Дело будет сделано. Либо он погонится за вами (а это нам больше всего надо! Верно?!), тогда не давайте себя догнать: местность ваша, отряд меньше, легче, мобильней! Либо он пойдет дальше, тогда вы пойдете преследовать, начнете клевать его в спину - опять инициатива у вас!
Воеводы согласно кивали, не перебивали, иногда переспрашивали что-нибудь важное. Их вниманием и поведением Бобер остался доволен. Он был почти уверен, что они сделают все, как надо. Почти! Потому что в груди опять появился "червячок". Он мучительно пытался понять - откуда?! Откуда идет это безотчетное чувство опасности? И не находил!
Когда стали подходить войска, когда их стало много и даже очень много, он решил, что тревога шла от малости посланного отряда. Но обычно, когда он верно находил причину беспокойства, "червячок" уползал, исчезал. Это была черта, унаследованная от деда (хотя он, конечно, не мог этого знать) и дававшая ему, вместе с настроением перед битвой и даже той дрожью перед атакой, довольно ясное представление (предчувствие!) о том, что будет. Она никогда его не подводила. И теперь, когда он вроде бы выяснил причину, а "червячок" не исчез, Бобер понял, что произойдет непредвиденное и очень скверное, и с удвоенной энергией взялся за укрепление кремля.
* * *
Знай он о разговоре, проишедшем между двумя командирами сторожевого полка сразy после встречи с ним, может, и объяснился бы его "червячок". Но узнать о нем он не мог (свидетелей не было), а предположить, что такое может быть задумано, тем более. Настолько это показалось бы, с его точки зрения, да и вообще здравого смысла, чудовищно и нелепо.
А разговор на эту тему был меж ними, конечно, не первый, недаром же Акинф так охотно взялся командовать московским полком.
От Бобра (дело происходило в великокняжеских палатах, где сейчас жили и оба воеводы) вышли молча и направились в горницу Акинфа - она была в дальнем, самом тихом конце терема. Вошли, сели, повздыхали. Акинф кликнул слугу, приказал принести выпить, закусить. Когда слуга все исполнил, Акинф отпустил его и запер дверь на задвижку.
Выпили, похрустели солененьким огурчиком.
- Ну, как тебе инструкции? - прервал молчание хозяин.
- Инструкции толковые, а что ж... - проворчал Дмитрий.
- Будешь следовать?
- А ты?
- Я второй. Первый ты...
- Юлишь? На меня все переложить хочешь?
- Боже упаси! Был бы я первый, я б тебе приказал.
- Ну что ж, тогда и я тебе прикажу.
- Добро, Дитрий Минич, другой дороги у нас с тобой нет. Либо разбивать литвина, либо костьми ложиться.
- Костьми лечь несложно. Сложно и важно - победить. Мы с тобой что решили? Из-за чего бьемся? Ведь он у нас хлеб отбивает, язва! Пришел, поглядел, сказал: все не так! и начал все делать по-своему. А князь только в рот ему глядит и ничего боле знать не желает. Сколько мы на обустройство московских дружин сил положили! И все это по боку?! Какие дружины сколотили! И что нам за это? Хоть спасибо сказали?! Да хоть проверил бы, каковы они, на что способны!
Акинф, державший жбан в руке, стукнул им о столешницу, вылетели брызги:
- Какое там спасибо?! У меня Владимир весь Окский рубеж забрал! Да еще как красиво! Вежливо, уважительно так: тебе, мол, такими мелочами некогда заниматься, тебе всем моим войском распоряжаться, так я тут помощника тебе подобрал... Чтобы только рубежом занимался. Чуешь?! Разве сам он это удумал?
Пятнадцать лет сопляку! До его появления он только и делал, что бегал за мной, да в рот заглядывал: да, дядя Акинф, ага, дядя Акинф! А тут... И все! Ока вся от меня уплыла! А дальше? Куда мне податься?! Полки эти задумал в каждом селе! Все, что я придумал: сильную дружину, мобильную, быструю - по боку?
- А мой! - перебил Минич. - Тоже от наших расчетов нос повернул. Мало - говорит. Да как же дружина расторопная, быстрая - разве может она большой быть?! А ему такую - не дружину, целую армию подавай. Ну мысленное ли дело?! И как ни убеждал, у него один ответ (он же и вопрос) - а как же татары? У них так. Говорю: татарин - кочевник! У него все добро на коне и в повозке. Русский не может по-татарски жить! Дом, хозяйство, пашня! Нельзя всех воевать заставить, кто-то должен и землю пахать. Ответ один!!
- Знаю. И у моего ответ один: так татар не одолеть.
- Точно! А кто им это внушил?
- Понятно кто...
- И все! Сложилось отношение, политика уже складывается. Вооружить и научить воевать всех!
- Бред! Я даже допускаю, что он всех вооружит - деньги на Москве завелись. Но воевать! Вот соберет он огромное стадо баранов, вооружит и поведет против литвин или татар. Как баранов их всех и порежут! И что сзади останется?! Бабы и дети, беззащитные, голые!.. Я даже думать о том боюсь! А Бобер так не считает. А мальчишки вслед за ним! И сам понимаешь - почему.
- Да. В Литве татар побил. В Нижний поехал - там побил. Выходит - он прав?! Вот и ...
- Везучему жить легко. Только всякое везенье - до поры, до времени. И как бы не отвернулось оно от него в САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ момент.
- Хха! А если и пора - время придет? Не подфартит? Он молодой (сопляк! ему тридцать-то есть?), он литвин - завернется обратно в свою Литву, и поминай, как звали! А нам с тобой расхлебывать, головешки от Москвы собирать!
- Расхлебывать - как водится. Только крепко он уже князя на крючок посадил. Ну удастся нам наша затея (тьфу-тьфу-тьфу!), ну шарахнем мы Олгерда. А князя переломить сможем?
- Знаешь, Акинф, князь, конечно, парень простой. Но не дурак. И если ему в нос победу, да над таким врагом, сунуть... Задумается! Твой еще проще, но тоже не балбес. Аргументы очень сильные должны быть. Тогда переломим.
- Аргументы... Нам с тобой лет до х.., а не покажемся мы с тобой тому же Бобру сопляками несмышлеными, когда с шестью тысячами на такую армию полезем?
- Я себя не низко ценю, ты знаешь. Да и ты, сколько я о тебе могу судить. Великий Святослав, предок наш, один на десять ходил.
- То Святослав. Да и времена какие были...
- Да, времена не те, богатырским порывом сейчас не возьмешь. И если кинемся на Олгерда в лоб - о чем говорить?.. Ты сам-то прикидывал - как половчей?
- Половчей выходит, как Бобер говорит.
- Да. Если бы Олгерд свою армию в кулаке держал. Но он этого не сделал. Пока! Сопротивления не видит. Он идет на Москву из Смоленска, прямо. А вот тверичи с ним пока не соединились, идут от Зубцова севернее (мне донесли из-под Гжатска), прямо на Москву, и не видно, чтобы они чего-то опасались. У них около десяти тысяч. Их-то мы и прищучим. А?!
- Ишь как! Да ты, Минич, стратег нисколько не хуже хваленого нашего Бобра. А сведения верные?
- Это моя разведка, не княжеская. Так что - вперед.
- Вперед! Да еще как вперед!
* * *
Благими намерениями вымощена дорога в ад, и в подтверждение этой, всеми постоянно игнорируемой истины судьба решила поучить мудрого, опытного, собаку съевшего в расчетах предбатальных хитростей воеводу Дмитрия Минина, когда он встретил только что переправившихся через речку Тростну тверичей, ударил им во фланг, прижал к болотистому берегу Тростенского озера и стал уничтижать.
То ли связь у тверичей с Литвой хорошо сработала, то ли разведка московская недоглядела, то ли случай какой непредвиденный (теперь этого не узнает уже никто), но в тот момент, когда прижатые к речке и болоту тверичи решили, что им конец, и многие уже творили молитву, с юга, прямо из болота за озером, на них вывалился большой конный отряд во главе с сыном Кейстута, молодым князем Витовтом.
От войска москвичей ничего практически не осталось. Все князья, воеводы, бояре погибли. Сложили свои буйные головы и командиры, лучшие московские воеводы Дмитрий Минин и Акинф Шуба.
* * *
Когда весть о разгроме прилетела в Москву, Бобер не очень и удивился: "червячок" давно предсказал ему похожий исход. "Значит, не клюнул дядюшка на нашу уловку. Или сам как-то наших заманил. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь. Свое дело Минич с Акинфом все же сделали. Не так, как хотелось бы, но все-таки... Припасы кое-какие собраны, заборолы кончены, войска в кремле затворится под десять тысяч. Хрен Олгерд сунется, а сунется, так получит, что больше не захочет".
Главное: "червячок" с приходом этого ужасного известия сразу угас, умер, и Бобер понял, что самое плохое позади. Потому и рассуждал почти спокойно.
Зато всех остальных, особенно Великого князя, весть о поражении на Тростне повергла в шок. Дмитрий ходил как потерянный, с остановившимся взглядом, плохо реагируя на обращенные к нему слова. В черном унынии пребывали и все бояре, кроме, пожалуй, лишь Данилы Феофаныча. Бобру пришлось вновь собрать важнейших сановников, включая и митрополита, чтобы энергично одернуть и принудить к действиям:
- В чем дело. Великий князь? Почему у всех такой похоронный вид, бояре? Что случилось?
- Случилось... - мрачно вздохнул Василь Василич, - а что, ничего не случилось? Лучших бойцов положили - шутка?! А главное - лучших воевод. Куда теперь без них?! Через два дня (вон, разведка доносит) Олгерд будет здесь!
- Ну и что?
- Как что?
- Что, пойти и утопиться? Я очень удивлен! Разве мы не к этому готовились? И разве не подготовились?! Мы все успели: укрепления, запасы, войско. Лишние рты спровадили. А отряд... Да, жалко. Особенно самих воевод - сильные были мужи, мудрые. Таких кем попало не заменишь. Но война без потерь не бывает! Настоящая война, а не это ваше улюлюканье. Привыкать надо! И не сметь после первой же неудачи руки опускать! Не забывайте, главное - впереди!
Повисло короткое неловкое молчание, потом послышался голос Данилы:
- Да, бояре, так сразу носы вешать, это как-то... Стыдно, по-моему.
- Да кто вешает?! - взорвался Великий князь. - Что за разговор! Разве время сейчас оглядываться? Вперед надо смотреть!
- Вот и давайте смотреть, а не о потерях вздыхать, - Бобер тем не менее вздохнул, но удовлетворенно, - теперь нам надо Олгерда у стен на морозе подержать.
- Да! А ну как не станет он у стен топтаться? - в голосе Великого князя не осталось ни печали, ни досады - один жгучий интерес.
- То есть сразу на стены? - Бобер подзудел нарочно.
- Да!
- Вряд ли, но не исключено. - Разговор свернул в нужное, деловое русло, и Бобер успокоился на счет боевого духа собеседников: - Вот к такому обороту и надо быть готовым прежде всего. Дров побольше заготовить. Хоть горючие запасы в осажденной крепости - плохо, но ничего не поделаешь, кипятку много понадобится. На стенах костры опасно, заборолы деревянные, значит, сходни крепкие - кипяток снизу таскать, да чтоб самим не обвариться. Людей приучить каждого к своему месту на стене. Чтоб в любом положении знал, что делать. Но все это мы уже обговорили не раз. Теперь только подчиненных гонять без передыху. Главное, чтобы без дела ни часу не сидели. Тогда и не заробеют, и не расслабятся. Тогда и штурм отобьем с таким уроном, что он... Но я думаю, на штурм он не решится. Слишком сильна крепость. И не любит он крепостей, штурмовать их не может.
- А Ковно? Я слышал, он Ковно мастерски взял у немцев. Лет пять назад...
Данило смотрел строго.
- Хм. Ковно - да, мастерски. Это еще при мне было. У него там в стенах свои люди остались. Ворота ему тайно отворили, вот и все мастерство. Думаю, в Москве у него таких помощников не найдется. Нет. Штурм - это всегда риск. И огромные потери! А Олгерд рисковать не любит.
- Твоими бы устами, да мед пить, сыне,- вздохнул митрополит,- но тогда осада. Сколько мы продержимся?
- Дольше чем он, отче. В любом случае! Запасы у нас есть, и мы в тепле, дома. А он на морозе, в чистом поле. Так что срок (когда сбежит!) только от погоды будет зависеть. Ну и еще, может, от каких обстоятельств... - Бобер почти весело оглянулся на Данилу, что не ускользнуло от митрополита, который тоже посмотрел на племянника, потупился и промолчал.
- В том, что мы его пересидим, переломим, я не сомневаюсь, - продолжал Бобер, - тем не менее тебе, отче, настоятельно советую город покинуть. На всякий случай.
- Значит, ты не уверен, - митрополит остро уколол его взглядом.
- Нет, уверен. Но война есть война: осада, обстрел, драка, случайная стрела (тьфу-тьфу-тьфу!), пожар, ну... ну мало ли чего!
- Да за кого ж ты меня принимаешь?! - Алексий смотрел обиженно, оскорбленно и даже, кажется (Бобер впервые это видел), сердито. - Как же я, ваш духовный отец, в самый трудный час - и вдруг сбегу. Что обо мне подумают! Но ладно - обо мне. Все же сразу решат - раз я сбежал, значит крепость не удержать, и в панику ударятся. Нет, сыне, тут ты не подумал.
- Я подумал, - медленно безнадежно покачал головой Бобер, - подумал о тебе как человеке, держащем сейчас в руках все нити и ниточки (до последней!) управления государством, которого некем будет заменить в случае чего, и которым мы ни вот столько,- Бобер ковырнул ноготь,- не имеем права рисковать.
- И-и-и, сыне, и тут ты не прав, - взгляд митрополита смягчился, - все в руках Божьих. Я уже стар, и он в любой момент может призвать меня к себе. И что тогда? Жизнь на Москве остановится? Да ни за что!
- Не остановится,- невесело усмехнулся Бобер, - но без тебя Москве будет хуже. Много хуже и долго хуже, и пока мы можем, должны тебя оберегать крепко, крепче всех,- Бобер обернулся к Дмитрию, - прости, Великий князь, но больше даже,чем Великого князя.
- Не извиняйся, я полностью согласен,- громко откликнулся Дмитрий.
- И все-таки, - мягко, но решительно проговорил Алексий, - причины, повелевающие мне остаться, намного перевешивают те, что требуют отъезда. Поэтому я останусь. А в делах... Каждый из сидящих здесь в своей области заткнет меня за пояс.
- И все-таки, отче, - не удержался снова Бобер, - я согласен, что Василий Василич и Великий князь справятся с делами внутренними, что мы с Великим князем управимся с делами военными. Но кто в случае чего вытащит без тебя дела иностранные?
- А это вот он! - встрепенулся Алексий, указывая пальцем на племянника, и неожиданно благодушно, по-старчески хихикнул: - Хе-хе! Вот его-то и поберегите. Отправьте... куда-нибудь в Кострому.
- А я вовсе не против! - весело подхватил Данило. - Больно мне тут облокотилось под литовскими стрелами торчать! С удовольствием где-нибудь в Костроме или Ростове посижу, бражки попыо, пока вы тут с Олгердом разберетесь.
И весь совет облегченно рассмеялся.
* * *
Олгерд подошел действительно через два дня. Москва встретила его еще дымящимися пожарищами посада, пустотой, тишиной.
Внушительные стены и башни крепости смотрели на пришельцев совсем не грозно, а как будто даже весело, словно в гости приглашали. Так действовал цвет камня, белый, удивительно свежий даже в соседстве со снегом, потому что снег изрядно подкоптили пожары.
Однако настороженная тишина была вовсе не веселой, а холодной и мрачной, а черные пятна одетых в железо ворот, последние из которых захлопнулись лишь каких-то полчаса назад, поглотив последних разведчиков, глядели уверенно и грозно.
Первые разъезды литвин, показавшиеся из леса за Неглинкой, по пожарищу рыскать не стали (чего там найдешь?), а потянулись к речке, взглянуть на невиданную крепость. Самые беззаботные, легкомысленно выехавшие на правый берег, жестоко поплатились. На стенах, за заборолами зыкнули арбалеты, и все пятеро выскочивших на открытое место, свалились с коней. Видевшие это другие разведчики с громкими предупредительными криками живо отскочили на безопасное расстояние, прикрылись щитами.
А Занеглименье уже заливало выплеснувшееся из леса литовское войско. Оно растекалось по посаду вправо и влево и как полая вода перехлестывало через Неглинку и севернее кремля, и на лед Москвы-реки, и за нее, обволакивая кремль с юга.
Воинов было много, так много, что защитников, никогда не видевших ничего подобного у родных стен, брала оторопь: сколько же вас, мать вашу?! когда ж вы кончитесь? Но они все не кончались и не кончались, продолжали вытекать из леса через дыру Смоленской дороги.
Однако конец бывает всему, и когда литовское войско вывалилось в конце концов из леса и равномерно окружило кремль, оказалось - не так уж и много, не так уж и страшно. А опытные воеводы, стоявшие на башнях, все почти одинаково называли число 35-40 тысяч, что москвичей еще больше успокоило, ведь в стенах было собрано чисто воинов 8 тысяч, а оставшихся горожан, да сбежавшихся из окрестностей тянуло еще тысячам к десяти. "Сверху-то мы не то что двоим, пятерым рыла посворотим!" - поплевывая в кулаки, подбадривали друг друга москвичи.
Бобер с Великим князем обходил стены, посматривал, коротко распоряжался, спрашивал, уточнял. Вид главного воеводы был совершенно невозмутим. Уверенность и сила, исходившие от него, мгновенно передавались всем, с ним соприкасавшимся, и настроение на стенах оставалось очень боевым.
Бобер нечасто, но останавливался и перед простым воином. Спрашивал, что тот делает сейчас, что должен делать при штурме и что думает, доберется ли до него литвин. На что получал (всегда почти!) довольно обстоятельные ответы: доберется вряд ли, а если доберется, дальше стены не пройдет кишка тонка.
- Точно - тонка! Но вы все-таки в оба смотрите! - Бобер посмеивался в ус, а с командиров башен постоянно требовал: - Постреливайте! Валом бестолку стрелы не швыряйте, а старайтесь наверняка, чтобы они поняли и привыкли: мы стрел на ветер не бросаем. Знаете, как это сковывает? Они уже боятся! Видите - ни один поближе не рискует сунуться. Так что прежде чем на стену кидаться, каждый крепко задумается.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги