Закон эволюции

Глава 2

Парк — длинные параллельные аллеи кипарисов, разделенные прудами с лебедями — Маркусу сразу понравился. Пройдя чуть дальше вглубь, он обнаружил ветвистые каштаны, лавочки в их тени и несколько хорошо знакомых на первый взгляд ларьков. Правда, выкрашены однотонно, под цветовую палитру парка, никакой рекламы, кроме строгих вывесок и меню с ценником — но в целом ларек быстрого питания за почти четыре столетия не изменился. А вот меню оказалось непривычным.

Превалировали по количеству наименований салаты, как овощные, так и фруктовые, причем некоторые блюда Маркус идентифицировал как салат только благодаря ярлычкам. В трех ларьках из семи осмотренных вообще ничего, кроме салатов, фруктов и соков не предлагалось. Еще в двух лица японской национальности продавали характерные японские блюда, в том числе кусияки, якитори, короккэ[1], такояки и суши. Продавщица в шестом предлагала мороженое, пирожки, сэндвичи и прочие, преимущественно мучные закуски и сладости, а также чай и кофе. В последнем — снова салаты, а также несколько мясных блюд, включая барбекю и тефтели.

Маркус купил сэндвич с колбаской и, после небольшого усилия над собой, две порции якитори. Он полюбил японскую кухню с тех пор, как год провел на базе в Хонсю, и смысла отказываться от любимых блюд только из-за внезапно появившейся неприязни к японской нации не видел. Янек ограничился салатом из капусты, креветок и пикулей и парой жареных колбасок. Причем колбаски пришлось немного подождать: их извлекли из холодильника и поджарили специально для него, готовых у продавца не нашлось. Есть они устроились на лавочке рядом с ларьками.

В парке в это довольно-таки ранее время нехватки посетителей не было, и Маркус, уминая сэндвич, машинально прикинул, что по меньшей мере половина гуляющих — бегуны в возрасте до тридцати лет, преимущественно девушки. Вторая половина состояла как из бегунов постарше, так и из просто прогуливающихся людей. Причем молодежь, останавливаясь у ларьков, отдавала предпочтение салатам. Сладости интересовали в основном детей, а у мясного ларька остановились лишь трое прохожих, причем все — мужчины за тридцать и, судя по всему, очень хорошо одетые. Астронавт доплюсовал к ним себя и Янека — оба мужчины за тридцать, причем Янек — сильно за тридцать. Оба при деньгах. Оба прилично одетые. Итого пять человек, попадающих под одни и те же признаки. Правда, чуть позже, когда Маркус приканчивал второй якитори, шестой хорошо одетый пожилой мужчина купил салат и сок и проследовал далее по своим делам, но это, скорее, исключение, не отменяющее того факта, что разные категории посетителей парка выбирают разное питание.

— А что, молодежь тотально приучена питаться салатами? — спросил он, вытирая губы салфеткой.

— А что в этом странного? — вопросом на вопрос ответил Каспар. — Салаты полезны для здоровья и на них не растолстеешь. Абсолютно закономерный выбор молодого человека, особенно женщины.

— Люди вроде нас выбирают, по большей части, мясцо. Странно получается, достигнув определенного возраста и статуса, мужчины забывают о здоровье?

— Ну я бы не сказал. Просто заботятся о нем уже не так сильно, как в молодости, и позволяют себе идти на поводу у аппетита. Если устроился, жизнь наладил, чего-то достиг — можно ведь и для себя что-то приятное сделать.

Вот тут лицо Маркуса едва не перекосилось в недоверчивой гримасе. Давно известно, что именно молодежь на свое здоровье забивает болт, особенно если его, здоровьица, в достатке. И никто не трясется за него так, как старики, уже одной ногой стоящие в могиле. Это, черт бы ее побрал, аксиома человеческой психики, известная еще со времен Аристотеля и Протагора, тут воспитывай или не воспитывай, но хомо сапиенс в принципе не способен ценить то, чего у него много, и можно только догадываться, каким образом произошли такие изменения в способе мышления людей двадцать пятого века.

— А вы, Янек? Достигли, устроились? С работой все в порядке, а все остальное? Кстати, ничего, что я спрашиваю? Ну там, вдруг не принято или еще что…

— Абсолютно нормальный вопрос. У меня все хорошо. Две жены, пятеро детей, хорошая должность и полный достаток. Удручает только, что место в пилотском кресле приходится, можно сказать, выпрашивать, но больше мне жаловаться не на что.

— Вы мормон или мусульманин?

— Я атеист. Ислам у нас вне закона, а кто такие мормоны — вообще без понятия. Не слышал о такой религии.

— Получается, многоженство разрешено? — удивился Маркус.

Янек удивился не меньше:

— А с чего бы оно должно быть запрещено?

— Воистину, другие времена — другие нравы. А почему ислам запретили?

— Антигуманная религия. Христианство, допустим, учит — «не убий, не укради, люби ближнего своего». Это приемлемо. Ислам проповедует обратное: обман неверного — подвиг, а за убийство оного и вовсе семьсот семьдесят семь гурий в раю ждать будут. Так что если у вас найдут Коран или застанут за совершением исламских обрядов — изгнание. Без апелляций, без вариантов, без промедлений.

— Понятно. Не могу сказать, что это меня сильно печалит. С другой стороны — а как же право на свободное вероисповедание?

Каспар отправил в рот последний кусок колбаски, проглотил, вытер губы салфеткой и сказал:

— Нету такого права. Стране, где девяносто процентов населения — атеисты, оно просто не нужно. Пока молитвы и проповеди не нарушают законов и не призывают к чему-либо асоциальному — молитесь, проповедуйте. Дело ваше.

После перекуса они пересекли парк и вышли на довольно оживленную улицу, застроенную, преимущественно, зданиями со стеклянными фасадами, внутри которых размещались офисы, банки, магазины и кафешки. По проезжей части медленно, не быстрее, чем сорок километров в час, катились автомобили, ехали велосипедисты. Здесь Маркус впервые увидел пустую полицейскую машину у обочины, поискав взглядом, он нашел и полицейского: тот сидел внутри какой-то забегаловки и лениво листал газету. Рядом с ним на столике дымилась чашка то ли чая, то ли кофе. Из экипировки его в глаза бросилась одна деталь: балаклава с прорезями для глаз, носа и рта, но скрывающая все остальное лицо. Поверх балаклавы — форменная фуражка со стилизованным изображением щита.

— А почему он в маске? — спросил Маркус, повернувшись к Каспару.

— Чтобы вы не видели в нем конкретную личность. Он — страж правопорядка, и гражданин должен видеть в нем именно олицетворение закона. Согласно нашим правилам, судьи, адвокаты, прокуроры, подсудимые, истцы, ответчики и присяжные тоже обязаны скрывать свои лица в суде. Правосудие должно быть беспристрастным.

— Чудны дела твои, господи, — пробормотал астронавт, скользнув по «копу» взглядом.

Рация на плече, браслет с экранчиком на руке, на столе лежит еще один прибор вроде ПЦП или планшетника, но побольше и с символикой полицейского департамента. На поясе полицейского — только чехол под этот планшетник. Ни кобуры, ни дубинки, ни наручников, даже баллончика со слезоточивым газом — и того нет. В этот момент коп перевернул страницу газеты, протянул руку за чашкой и отхлебнул. Ленивое, расслабленное движение беспечного человека, откровенно скучающего на службе.

— И давно полиция выходит на дежурство вообще без… спецсредств? — полюбопытствовал Маркус, неторопливо шагая по улице.

Янек пожал плечами:

— Этого точно никто не скажет, но лет так то ли девяносто, то ли восемьдесят назад. Оружие как бы не постановлением отменили, сами полицейские перестали его носить за ненадобностью. Когда я был маленьким, то есть лет сорок тому, то пару раз видел полицейских с дубинками и пистолетами, но с тех пор подобная экипировка окончательно вышла из обихода. Бывает, оружие возят в машине, но большинство просто не хочет таскать его из шкафчика в машину и обратно, тогда ведь еще и машину запирать приходится, чтобы до ствола не дотянулись детские ручонки. Разумеется, у неспокойных границ все не так безоблачно, но в центральных областях Доминиона применение оружия — явление очень нечастое.

— Я так понимаю, огнестрела в гражданском доступе нет?

— В центральных областях страны — нет. Возле неспокойных границ его, теоретически, купить можно, но мало кто покупает: владение оружием обязывает пройти специальные курсы по технике безопасности, эта рутина мало кому нужна. Проще приобрести что-то нелетальное, оно продается в каждом городе, но все равно практически никто не покупает. Ибо без надобности.

По пути Маркус прислушивался к звукам города двадцать пятого столетия. Шуршание шин по асфальту, урчание двигателей — ничего необычного. Из некоторых кафе и ресторанов доносится музыка, зачастую ничем не отличающаяся от таковой в его времени, хотя некоторые мелодии, наигранные на такой комбинации, как ударные, клавишные и виолончель, или гитара в дуэте со свирелью, все же казались необычными. Из одного бара доносился тяжелый рок.

— В Авроре строят высотные дома? Небоскребы по сто этажей?

— Самое высокое здание — сорок два этажа. Вот на территории бывшей Германии — строят. Там как бы мода на них. Еще в Чехии есть высотки. А так — нет в них необходимости. Вот и не строят.

Они прошли по улице до ближайшего перекрестка, свернули и снова вышли к парку и автостоянке возле него, замкнув кольцо.

— Я могу предложить в качестве следующего пункта программы военно-технический исторический музей, — сказал Каспар, — он находится сразу за городом, тут двадцать минут езды. Представленные там экспонаты — преимущественно с двадцать второго века, думаю, вам будет интересно.

— Годится, — согласился Маркус.

По пути в музей он расспросил своего провожатого о его работе.

— Как вам сказать, капитан… Специальный агент вроде меня — глаза, уши, уста, а иногда и кулак Первого Рейхсминистра. Первый, как вы догадываетесь, не может одновременно присутствовать во всех местах, требующих его внимания.

— Например? Какое было ваше последнее задание до того, как вас приписали ко мне гидом?

— За два дня до вашего прилета в соседней префектуре устроили махинацию с продовольствием. Рабочие из каменоломни по горячей линии позвонили секретарю Первого по связям с общественностью и пожаловались, что их стали кормить хуже. Я отправился разбираться. Оказалось, что пара ответственных лиц устроила аферу, подменив продовольствие для бесплатных столовых, где эти рабочие имели обыкновение питаться. Хорошее мясо продали через мясной магазин родственника одного из аферистов, на склад столовой привезли протухшее.

— И что вы предприняли?

— Дал ободряющего пинка городскому начальнику полиции для начала, потому что к нему поступил аналогичный звонок, и за время, пока я ехал, дело уже должно было быть раскрыто. Дал пинка — это в переносном смысле. К вечеру того же дня на скамье подсудимых оказались шестнадцать человек, начиная с самих аферистов и заканчивая подчиненными им людьми, которые подозревали, что дело нечисто, но промолчали. Я только пересмотрел документы по допросам и вердикты судьи и дописал от себя пару строчек в приговор, а затем еще устроил головомойку судье за то, что огласил слишком мягкий вердикт, не учтя при этом особых обстоятельств.

— Можно поподробней?

— Конечно. Отягчающим обстоятельством был тот факт, что рабочие каменоломни — кандидаты на гражданство. Аферисты думали, что эти бедолаги, преимущественно беженцы из соседних стран, будут молча есть, что им подадут, и не рискнут пикнуть. А те взяли да рискнули. Вы же понимаете, когда Доминион позорят перед лицом будущих граждан — этого никак нельзя стерпеть. Совсем никак. Так что двенадцать человек получили от двух до четырех лет воспитательной работы на этой же каменоломне. Это я придумал — пускай поработают среди тех, кого обманывали. А остальным рабочим — наглядный пример того, что порядки у нас тут справедливые.

Маркус потер подбородок.

— Два вопроса. В чем суть наказания, если воры всего лишь получили понижение до уровня тех, кого обворовали? И второй… У меня сложилось впечатление, что эти самые кандидаты в граждане живут в нищете и заняты на тяжелой работе.

Каспар в ответ ухмыльнулся, не отрывая глаз от дороги, и обронил:

— Когда человека, привыкшего работать в кабинете с кондиционером, отправляют в каменоломню — это уже большое лишение. Поработав там чуток киркой и ломом, он очень быстро начинает понимать, как хорошо ему раньше жилось и без нечестно зажиленных денег. Несколько лет в каменоломне или аналогичном месте отбивают желание мошенничать у кого угодно. Голая статистика: после двух лет воспитательных работ на рецидив правонарушения решается менее одного процента перевоспитанных.

— Хм… Невероятная эффективность.

— Это потому, что практически все преступники, что называется, бесятся с жиру. Они живут в достатке, но им хочется больше, больше, больше… В каменоломнях понимание того, что счастье не в деньгах, приходит быстро.

— А что насчет кандидатов в граждане? — напомнил Маркус.

— Они не живут в нищете, им платят неплохие деньги. Другой вопрос, что большинство из них как раз от нищеты сбежало. Они приучены жизнью трястись над каждой монеткой и по возможности экономят, питаясь в бесплатных столовых. Хотя на самом деле там кормят хорошо и сытно. При желании я могу вас отвезти в такую столовую — сами убедитесь. Голода в Доминионе нет. Даже патологические бездельники и опустившиеся алкоголики, которых, впрочем, очень мало, обеспечены пищей. Другой вопрос, что повара бесплатных столовых не стремятся угодить клиенту, так что еда не всегда бывает особо вкусной. Питаться в бесплатных столовых — непрестижно, но там иногда и представителей среднего класса можно увидеть, тех, которые попали в стесненное положение или просто крепко экономят.

Теперь о кандидатах… В Доминион не пускают всех подряд, и получение гражданства — процедура с сильным воспитательным привкусом. Вначале иммигранты поселяются в специальные лагеря, где проходят воспитательно-трудовой курс. Там им платят, обеспечивают жильем, читают лекции по праву и законоведению. Умных и детей еще и учат: программа от начальных классов до выпускных. Непосвященному наблюдателю, попавшему туда, показалось бы, что это концлагерь: дисциплина там очень жесткая. Провинился — срок удваивается. Второй раз провинился — выметайся туда, откуда прибыл.

После прохождения начального курса адаптации кандидаты получают документы и официальный статус будущего гражданина, а также базовые права. На питание, крышу над головой, охрану жизни, медицинскую помощь и прочее. Они направляются по всей стране туда, где требуются рабочие руки на тяжелый физический труд. Живут по-прежнему в специальных поселках, но после работы могут выходить из лагеря. Надзор жесткий. Проштрафился любым образом — обратно в лагерь для иммигрантов. Кандидаты, которые делом доказывают, что готовы стать частью нашего общества, получают гражданство третьей степени и гражданские права.

— Степени гражданства?

— Да. Третья — базовая. Это недавние иммигранты и бесполезные члены общества, те же маргинальные элементы, осужденные и прочие. Вторая имеет некоторые привилегии, основная масса граждан — именно вторая степень. Первую степень гражданства получают люди, сделавшие для общества что-то важное, вложившие в Доминион много сил, или занятые на опасных работах. Солдаты, полицейские, спасатели, пожарные, летчики, рабочие вредных для здоровья специальностей — граждане первой степени. После определенной выслуги лет первая степень закрепляется пожизненно. Главное отличие от второй — отдельная пенсия по факту гражданства. Она невелика, но на нее можно жить, не нуждаясь. То есть, скажем, вернувшийся с войны солдат сделал для Доминиона достаточно, чтобы общество обеспечивало его жизненные нужды до конца жизни. Разумеется, если он желает жить с шиком — надо работать.

— Понятно. У вас?..

— Первая, конечно же: военно-космический летчик, после — летчик-испытатель… едва не убившийся на ровном месте.

Музей, расположенный в паре километров за чертой города, в пригороде, представлял собой огромный комплекс, состоящий из двух десятков павильонов для экспонированной техники и трехэтажное здание, в котором на обозрение публики выставлялось все то, что меньше танка.

Публики, к слову, было мало: Маркус встретил всего десятка два посетителей. Военная техника, видимо, особого интереса у жителя столицы не вызывала.

За каждым павильоном присматривал экскурсовод, причем все, как на подбор, оказались пожилыми людьми в военной форме. У двоих — протезы руки, как у Каспара, один при ходьбе издавал характерные звуки сервомоторов.

Янек подтвердил догадку.

— Верно, это военные ветераны, в некотором смысле все они — сами часть нашей истории. Музей, формально, является воинской частью, весь персонал — действующие военнослужащие, имеющие какие-либо награды за участие в военных действиях. Своего рода почетная пенсия. Ну и, само собой, не пристало боевую технику оставлять без присмотра компетентных людей.

Танковые павильоны особого интереса не вызвали: Маркус уже видел практически все представленные там экспонаты, а по некоторым даже пострелять пришлось. Но последние два, где экспонировались танки последних лет, все же были позанятней.

Первый целиком и полностью занимали машины, принятые на вооружение Доминиона за последние две сотни лет. Экскурсовод вкратце рассказал о возможностях каждой боевой единицы и истории применения, отметив, что практически все модели, кроме одной, уже сняты с вооружения и хранятся на консервации.

— А вот этот все еще на службе? — просил Маркус.

Экскурсовод кивнул:

— Да. «Гоплит» — единственный танк Доминиона и заодно — вообще единственная боевая машина на гусеничном ходу. Хоть ему уже восемьдесят лет с начала выпуска, это достаточно универсальный и эффективный танк. Я сам тоже на «Гоплите» воевал, на Ближнем Востоке. Защита такая, что «Гоплит» можно назвать практически неуязвимым для всего, что есть у остального мира. Композитная броня, активная защита, противоракетная система…

— Против кого и за что воевали?

— Да против индуистов. За что — ну мы-то за стабильность, они — за чужие нефтяные скважины. Видимо, так и будут воевать за нефть, пока она совсем не кончится. Хотя «воевали» — немного сильно сказано. Мы перебросили туда танковый корпус и с незначительной поддержкой авиации разогнали весь этот сброд, потеряв всего один танк и всего один экипаж…

Интонации старого танкиста изменились, взгляд на секунду стал «взглядом на две тысячи ярдов»[2]: некоторые душевные травмы не залечиваются никогда.

— Это был ваш экипаж? — догадался Маркус.

— Да, мой. Сожгли гады мост, чтобы нас задержать. Я вылез из танка, пошел проверить брод, убедился, что танки пройдут, ну и махнул мехводу, чтобы подъезжал. Он вперед двинулся — а там, аккурат перед бродом, заложили управляемый фугас, взрывчатки, наверное, килограммов пятьдесят. А у танка ахиллесова пята — всегда днище. Двадцать-тридцать миллиметров брони. Иного способа уничтожить «Гоплит» у других армий пока что нет — только фугас под днищем…

— А более совершенных танков не конструируют?

Экскурсовод пожал плечами:

— А зачем? Никто ничего не может противопоставить и ему. Было дело в Турецком Ханстве — турки на сибиряков полезли, те нам сообщили. Доставили транспортом танковую роту, пошли на разведку боем туда, где предполагали найти танки противника. И нашли. Мой друг там был, так рассказывал. Турецкие танки стояли тремя колоннами — пустые, штук сорок. Экипажи, как только узнали, что идет двенадцать наших «Гоплитов», побросали свои машины и попрятались. Знали, что не смогут ни победить, ни удрать на своих ведрах с гайками.

Последний павильон занимали танки других государств, сконструированные и выпущенные уже после войны. Более-менее нормально выглядел только один, английский, который можно было бы принять за танк времен второй мировой войны. Все остальные выглядели даже не столько допотопно, сколько примитивно и нерационально, сконструированные кое-как.

— А нечего удивляться, — пожал плечами смотритель павильона, — вон, допустим, в Монголии танков всего восемь, и все разные, кустарным методом построенные. Такими только детей пугать. После третьей мировой строить танки нормально можем только мы. Другие страны либо до сих пор эксплуатируют довоенное старье, века простоявшее на консервации и затем тысячу раз чиненное, но все же хоть на что-то способное, либо клепают такие вот недопанцеры.

Гвоздем выставки был длинный, габаритами напоминающий сарай, восьмиметровый танк с паровой трубой на крыше моторно-трансмиссионного отделения.

— Паровой танк, что ли? — удивился Маркус.

— Ну да. Экипаж — командир, наводчик, заряжающий, машинист, два пулеметчика и два кочегара. И это не шутка.

— Даже не верится, что это чудо в перьях ездило.

— Представьте себе. На полном пару — пять километров в час. Запас угля и воды — на сорок минут такой, с позволения сказать, езды.

Выставка воздушной техники располагалась в нескольких больших ангарах за главным зданием, и в просвет между ними Маркус заметил взлетно-посадочную полосу.

— Здешние экспонаты все еще в состоянии летать? — спросил он у Каспара.

— Большинство. И танки тоже могут ездить — на некоторых хоть сейчас на войну. Только заправить и боекомплект загрузить. Собственно, периодически тут проводят показательные полеты и поездки на экспонатах, стараются все, что можно, держать в ходовом состоянии.

Больше всего Маркуса интересовали послевоенные экспонаты. Среди них он увидел самые причудливые самолеты, начиная с полупрозрачных этажерок и заканчивая реактивными боевыми машинами, еще более совершенными, чем-то, с чем летчик имел дело в двадцать первом веке. Благодаря вмешательству Каспара, Маркусу разрешили посидеть в кабинах нескольких самолетов и провели подробную лекцию по истории боевой авиации в послевоенные столетия. Посещение музея затянулось вплоть до обеда, так что Янек через свой ПЦП выяснил, где находится ближайшее кафе, и заказал доставку обеда на двоих, затем разжился в здании музея столиком и парой стульев.

— Словно на несколько лет в прошлое вернулся, — признался Маркус.

Они пообедали, сидя возле взлетной полосы в тени ближайшего ангара. Почти интимная обстановка, особенно для летчика, обвенчанного с небом. Спагетти с пикулями и соусом оказался превосходным, на второе пошли сырники в сметане.

— А что, охраны в музее нет? — спросил астронавт, помешивая кофе в пластиковом стаканчике.

— О какой охране речь, если весь персонал — военные? — хмыкнул Каспар и добавил: — само собой, что ночью тут остается пара дежурных, а вся территория под видеонаблюдением.

После обеда Маркус посетил главное здание. Такого количества стреляющих экспонатов он не видел за всю свою жизнь. Более ста тысяч единиц огнестрельного оружия, самые старые из которых отделяла от самых новых целая тысяча лет. Разумеется, интерес представляли лишь образцы, начиная с двадцать второго века, но и их было такое множество, что осмотреть все даже за целый день — задача нереальная.

Что Маркус уяснил для себя сразу — так это то, что концепция огнестрельного оружия не поменялась. Изменились технологические и конструкторские нюансы, нарезное оружие для боя на средних дистанциях вытеснили гладкоствольные мелкокалиберные автоматы со стреловидными поражающими элементами, а на коротких расстояниях почти безраздельно властвовали автоматические дробовики, заряженные разнообразными боеприпасами, включая кумулятивные.

— А для чего вообще нужен кумулятивный патрон в стрелковом оружии? — удивился Маркус, — разве технологии шагнули так далеко, что позволяют обычному дробовику поражать бронированную технику?

Экскурсовод озадаченно приподнял бровь: астронавт умудрился задать неожиданный для старого солдата вопрос. Тем не менее, ответ был исчерпывающим.

— Они не для техники. Кумулятивные боеприпасы создавались на случай войны с Японией. Современные японские солдаты, как вы понимаете, киборги, способные использовать, помимо собственных кибернетических частей тела, еще и дополнительные экзоскелеты. Несколько таких у нас выставлены на втором этаже. Киборг в подобной моторизованной броне весит полтонны, а некоторые образцы и за тонну переваливают. Как вы понимаете, это практически легкий шагающий танк, сочетающий в себе подвижность и маневренность, недоступную для пехотинца, вооружение, способное вывести из строя боевую технику, и броню, отлично защищающую от классического огнестрела, включая крупнокалиберное оружие. Слишком маленькая цель для противотанкового оружия, для легких гранатометов слишком быстро двигающаяся, гранаты летят медленно, стрелять ими по солдату, бегущему со скоростью тридцать-сорок километров в час, непросто. Однако кумулятивные боеприпасы для гладкоствольного оружия, летящие со скоростью обычных пуль, решили проблему. Киборг ведь не танк, смонтировать на него активную защиту нельзя, солдат погибнет от ее срабатывания.

Маркус обдумал услышанное.

— А у нас, стало быть, экзоскелетов нету?

Экскурсовод снисходительно улыбнулся:

— Вообще-то, есть. Есть даже пара экспериментальных подразделений с экзоскелетами. У нас в музее имеется несколько образцов. Хотите походить в одном из них? Гарантирую, что если вы пробежитесь в нем до конца взлетно-посадочной полосы и вернетесь — у вас пропадет желание когда-либо снова влезть в экзу. Натрете кровавые волдыри везде, где только можно, за пять минут. Носить экзоскелет в штатном порядке может лишь киборг с более прочными, нежели человеческая плоть, конечностями и хребтом. Военные специалисты рассматривали моторизованную броню как средство крайнего случая, но потом все работы остановились. Да и зачем нам это? Японию, случись что, мы можем просто из космоса разбомбить.

Зал с экзоскелетами астронавт тоже посетил, осмотрев как целый экземпляр, одетый на манекен солдата-киборга, так и отдельные части, разобранные для наглядности.

Дело уже шло к вечеру, когда Маркус и Каспар покинули музей, не осмотрев и половины выставочных залов. Садясь в машину, Коптев внезапно подумал, что ни одного космического истребителя он не видел.

— А космические корабли в музее есть?

— Нет. Наша космическая программа не так уж и стара, нам пока что нечего ставить в музеи, все используется. Ну спутники старые, ракеты-носители там, прочая дребедень — все это выставлено в космическом музее. Но вас, полагаю, интересуют современные боевые корабли.

— Именно.

— Только на специальных базах, которых у нас всего две. И в космосе.

— Понятно. Я, собственно, что спросить хотел… За всей этой кутерьмой я так и не узнал, а как сейчас с развитием космонавтики дела обстоят?

Каспар пристегнулся, завел машину и сказал:

— С момента вашего отлета было сделано несколько ключевых открытий. Первое — синтетическое ракетное топливо, чрезвычайно эффективное и содержащее в себе еще и окислитель. По сравнению с тем топливом, которое использовалось в ваше время, эффективность выше в четыре раза, если считать с окислителем. Если, положим, современная вам ракета-носитель при массе в семьсот с лишним тонн выводила на низкую околоземную орбиту едва ли сорок пять тонн груза, то это какие-то шесть процентов. Вся остальная масса — огромный корпус и сотни тонн топлива и окислителя. Космические челноки, которые возили на орбиту части вашего «Пионера», весили по двести тонн с грузом, при стартовой массе комплекса…

— Две тысячи тонн, Янек, я знаю это. Сам на них летал.

— Действительно, — хмыкнул Каспар, — кому я рассказываю. Словом, максимум десять процентов полезной нагрузки. При том, что еще из этих двухсот тонн челнока собственно груза всего шестьдесят-семьдесят тонн. Неудивительно, что создание «Пионера» потребовало таких титанических усилий. Одним словом, новое топливо, изобретенное девяносто лет назад и названное «прометий», кардинально изменило картину. Теперь для доставки того же груза требуется топлива в четыре раза меньше. Не четыреста тонн, а сто. Дальше вы, как астронавт, все поймете сами.

Маркус прекрасно понимал. Сокращение массы топлива в четыре раза — уменьшение веса ракеты вдвое, если не втрое, и это только на топливе экономия. Уменьшаем топливные баки — снижаем вес. Снижаем вес — можем продолжать избавляться от топлива. Получается…

— Выходит, теперь масса полезного груза у одноразовой ракеты составляет… процентов тридцать?

— Почти угадали. Тридцать семь — тридцать девять. Именно потому одноразовые ракеты перестали использоваться. Неэффективны. — Он достал наладонный компьютер, попиликал, нажимая на экран, и сказал: — примите фотографии.

Маркус вынул ПЦП, нажал на пиктограмму письма и первые несколько секунд не мог понять, что же он видит на фото. А затем пришло озарение: странная конструкция на космодроме — не что иное, как центральная ступень, состоящая из бака и двигателя, к которой присоединены три таких же аэрокосмических истребителя, как те, которые прилетели встречать «Пионер». Летательные аппараты соединены концами своих коротких крыльев, словно взяли центральную ступень в треугольник.

— Вот так мы выводим на орбиту истребители, — пояснил Каспар, — центральная ракета-носитель в заправленном состоянии весит всего сто сорок тонн. Пустая — меньше сорока. Каждый истребитель — по сорок с небольшим. Основную тягу обеспечивают маршевые двигатели самих истребителей, на орбите звено отцепляется от носителя, имея полные баки. Как видите, полезный груз составляет шестьдесят процентов общей массы. Сама ракета остается там же, в космосе. После орбитальный грузовоз ловит ее, снимает двигательный модуль и возвращает на Землю. Корпус остается на орбитальном складе: копим материалы. Они нам еще пригодятся, либо на орбите, либо для постройки лунной базы лет через двадцать. Прометий открыл новую эру.

— Потрясающе, — выдохнул Маркус.

— Согласен, — кивнул Каспар, выруливая на дорогу.

По дороге в город у Каспара зазвонил ПЦП. Тот выслушал абонента на той стороне, дал отбой и сказал:

— Поздравляю. Теперь вы еще богаче, чем планировалось. Центр космических исследований решил развернуть на базе «Пионера» программу по исследованию темпоральной девиации и уже выбил у Первого на это дело ассигнования. Постройка аналога обошлась бы куда дороже, а тут — готовый корабль. Только переоснастить его для беспилотного режима — дело плевое. Ну а ЦКИ заплатит больше любого музея.

Поужинать Маркус предложил в какой-нибудь забегаловке на окраине, чтобы понаблюдать за жизнью пригорода и тамошнего люда. В маленькой столовке рядом с автостоянкой им подали горячую мясную похлебку, острую тушеную морковь с морепродуктами и на десерт сливовые кнедлики с чаем. Маркус ел неторопливо, вслушиваясь в звуки вечернего пригорода и присматриваясь к людям. Хозяин — толстяк в поварском колпаке, официантки — пара девушек, неуловимо похожих друг на друга и на повара. Типичный семейный бизнес со времен двадцать первого века изменился, по всей видимости, совсем незначительно. Обстановка чем-то напоминает кафе в Вене, где Маркус однажды обедал, и если судить по характеру меню, а точнее — по кнедликам, корни владельца где-то в тех же краях. Посетители — люди как люди, даже одежда выглядит привычно. Как и говорил Первый, двадцать пятое столетие выглядит как двадцать пятое только в музеях, на космодромах да в Японии. В пригороде, похожем на привычные Маркусу пригороды, по-прежнему двадцать первый век с кафешками и людьми, как в двадцать первом веке. Перенесись он сюда с закрытыми глазами из две тысячи сорок восьмого — ни за что не понял бы, что прошел сквозь четыре столетия. Да, на этом парне нечто вроде комбинезона водопроводчика, но явно парадного пошива и с неизвестным словом на спине, у того толстяка с водительскими перчатками, у окна, на руке повязан глупо выглядящий серый бант. Вот заходит молодой парень, одетый абсолютно обыденно, но с шарфом на шее. Странно немного, да. Но для четырех сотен лет изменения слишком малы, чтобы всерьез говорить о них.

Он отправил в рот кнедлик и запил чаем. Мир вспыхнул в огне мировой войны и возродился из пепла, словно феникс… Правда, не полностью возродился. Не везде.

— Это, Янек… А что сейчас в Северной Америке? Я имею в виду, там, где были Штаты. Совсем нет жизни?

— Ну жизнь штука такая… — медленно сказал Каспар, — … упорная. Ее даже бомбы не искоренили, но… Поймите меня правильно. Там все настолько изуродовано мутациями, что, по словам одного из участников экспедиции, в одном лесу нет двух одинаковых деревьев. С животными та же картина. Экспедиция та, к слову, лет сорок назад была. Сейчас там вряд ли лучше.

— А люди?

— Людей не осталось.

— Все те, которые там остались и не смогли выбраться вовремя, погибли? Многие подземные базы, шахты, другие защищенные места, метрополитен, наконец — тоже бомбоубежище. НОРАД под толщей гор, наконец. Они не могли не попытаться…

Каспар вздохнул:

— Они пытались выжить. Некоторым это, к несчастью, удалось…

— Не понял⁈

— Людей там не осталось. Те, которых видели участники экспедиции — перестали ими быть, во всех отношениях. Ни членораздельной речи, ни интеллекта. Первобытные стаи, не чурающиеся скушать себе подобного. К слову, это я иносказательно, потому что с людьми там то же, что с деревьями, двух похожих не найти. Уродливые мутанты, полидактилия или полидентия у каждого второго, у некоторых и то, и то. Ну и куча всяких… уродств и отклонений, третий глаз, четыре уха… Впрочем, им недолго осталось страдать такой жизнью… За последние двадцать лет со спутников не удалось засечь ни одного стойбища или других признаков. Те, которые, возможно, еще не вымерли — скоро вымрут все равно. Судя по отчетам последней экспедиции — та земля для людей будет потеряна на ближайшую тысячу лет как минимум.

— Да уж, — тяжело вздохнул астронавт.

Каспар допил свой чай и направился в сторону туалета, оставив его в компании тяжелых мыслей.

Маркус поймал себя на мысли, что неплохо бы вновь надраться до деревянного состояния, и некоторое время взвешивал все «за» и «против», когда его внимание привлек разговор за одним столиком. Точнее, даже не сам разговор, просто фраза прозвучала как-то насмешливо и слишком агрессивно, выделяясь этим из общей спокойной обстановки. Астронавт скосил глаза в сторону источника шума.

За столом сидел тот самый худощавый парень с шарфом на шее, возле него стоял крепкий с виду мужчина, высокий и широкоплечий, с длинными волосами, схваченными в хвост на затылке, и в кожаной куртке на манер байкерской косухи. Видимо, он вошел только что, потому что раньше Маркус его не видел.

— Не тупи, — сказал длинноволосый, — давай сюда ключи. Прекрасно ведь понимаешь, что будет в ином случае.

— Да уж, недолго я на ней покатался, — мрачно отозвался парень в шарфе, звякнув по столу металлом.

Длинноволосый протянул руку, взял ключи и снисходительно заметил:

— А чем ты думал, стоя в магазине? Эта тачка слишком хороша для тебя, и ты это сам знаешь. Не надо было выпендриваться. Но, в любом случае, за машину спасибо.

Маркус чуть приподнял бровь. Грабеж среди бела дня? И все молчат? Мафия, что ли? Он дождался, пока длинноволосый пройдет мимо него к двери, и выставил из-под стола ногу. Тот, само собой, споткнулся и растянулся на полу с коротким возгласом «дерьмо!».

Он не стал прятать ногу под стол, давая длинноволосому, а заодно и всем присутствующим сообразить, что упал он отнюдь не случайно.

— Ты что творишь⁈ — возмутился тот, поднимаясь с пола.

— Верни ключи, — ласково предложил ему Маркус.

— С какой вдруг стати⁈ Тачка моя!

Астронавт поднялся из-за стола, оказавшись на полголовы ниже длинноволосого.

— Ты в своем уме, приятель?

Вместо ответа Коптев резко выбросил кулак, вначале левый в желудок, затем правый в нос. Жесткая быстрая двойка из нехитрого арсенала армейской рукопашки. Длинноволосый отлетел на два шага и упал на толстяка с бантом на руке, из-за чего толстяк пролил на себя содержимое своей кружки.

— Эй, да что вы творите-то⁈ — возмущенно воскликнул он.

Маркус резко повернулся в ту сторону.

— Ба, голосок прорезался? Что ж ты раньше молчал, а? Сидишь, жрешь, как будто тебя это не касается? Я бы на твоем месте помалкивал и дальше, чтобы под горячую руку не попасть!

Толстяк последовал совету в точности, сделав вид, что ничего особенного не произошло, и принялся вытирать салфеткой одежду.

— Какого хрена⁈ — загундосил, лежа на полу и зажимая сломанный нос, длинноволосый, — ты соображаешь, на что напрашиваешься, псих больной⁈

— Еще слово скажешь — попадешь в реанимацию. Ключи. Быстро.

Маркус взял из его руки две тонкие металлические пластинки на кольце и бросил их бывшему владельцу:

— Держи, парень. И это, вызовите кто-нибудь, наконец, полицию.

Но кто-то, оказывается, уже успел сделать это, потому что двое полицейских появились на пороге всего пятью секундами позже.

— Внимание, полиция! — громко сказал один из них. — Всем сохранять спокойствие и оставаться на своих местах. Что здесь произошло?

Две пары глаз под масками сошлись на Маркусе.

— Вот этот тип, — кивнул астронавт на длинноволосого, — попытался отобрать ключи от машины у владельца. Предложению вернуть по-хорошему не внял, мне пришлось применить силу, чтобы вернуть ключи законному владельцу и задержать злоумышленника.

Обычно в таких ситуациях свидетели происшествия принимаются галдеть, выражая свою точку зрения на произошедшее и свое личное отношение к участникам. Но в этот раз все присутствующие хранили какое-то странное, зловещее молчание.

— Какого хрена лысого! — осмелев при виде полиции, принялся гундосить длинноволосый, — вот этот гад подставил мне ногу, я упал, а когда встал — ударил меня и сломал нос! Просто так, без причины!

— Здесь все видели и слышали, как ты отбирал ключи у парня, так что не валяй дурака.

Старший в паре перевел взгляд с пострадавшего на Маркуса:

— У кого, говорите, он отнял ключи?

— Вон у того человека.

Полицейский повернулся к парню в шарфе.

— Этот человек действительно отнял у вас ключи?

— Да нет, я сам отдал. У меня нет к нему претензий. Мне кажется, этот, м-м-м, господин — приезжий. Он не наш.

Мысли Маркуса заметались в голове на третьей космической скорости. Он уже понял, что происходит что-то странное, не поддающееся его пониманию. Но полицейский не оставил ему времени на раздумья.

— Ваш ПЦП.

Астронавт вынул из кармана планшетник и протянул его копу глазком лазерного интерфейса вперед. Тот считал данные своим браслетом и обратился к напарнику:

— Пробей по базе.

Длинноволосый медленно поднялся с пола, опасливо косясь на своего обидчика и явно намереваясь, чуть что, юркнуть за спину полицейского.

— Ваше имя? — осведомился младший коп.

— Маркус Коптев.

— Все сходится, — сказал тот старшему, — ПЦП легален. Я был готов поклясться, кто он краденый и взломанный, но подозреваемый — действительно гражданин первой категории, полное совпадение сигнатуры и данных. Это же… невозможно. Господин Коптев, вы действительно не понимаете, что тут происходит, или мне так только кажется?

— Вы правы, я действительно не понимаю некоторых вещей, — сухо сказал Маркус, — например, почему вы до сих пор не спросили ни имени, ни ПЦП у этого типа, который отнял ключи у…

— Вы же слышали все. Ключи были ему отданы добровольно.

— Добровольно? Вымогательство с угрозой — это добровольно, по-вашему⁈

— Как именно звучала угроза?

— Цитирую. Не тупи, давай сюда ключи. Прекрасно ведь понимаешь, что будет в ином случае. Конец цитаты.

— А в чем тут угроза? — недоуменно спросил младший.

Старший внимательно посмотрел на Маркуса.

— Кажется, я понял. Вы случайно не тот ли самый капитан Маркус Коптев, вернувшийся на днях на пропавшем четыреста лет тому назад космическом корабле?

По залу прокатился удивленный шепот.

— Тот самый.

— Вы не похожи сами на себя, каким я вас по ящику видел.

— По ящику показали актера.

Полицейский тяжело вздохнул.

— Тогда все понятно. В общем, господин Коптев, гражданство первой степени вам дали, а в курс дел ввести забыли.

— Так введите вы, офицер.

Тот покачал головой.

— Не моя специальность. Я вам настоятельно рекомендую обратиться к юристу, и сделать это безотлагательно, иначе вы рискуете нажить большие неприятности. Вы прямо сейчас их едва не нажили.

Тут вмешался длинноволосый.

— Едва⁈ Вы шутите? Он меня избил ни за что ни про что!

Младший полицейский его осадил:

— Дайте-ка ваше ПЦП… Готово. Разумеется, ваше право на ответный вызов запротоколировано, и вы можете воспользоваться им в трехдневный срок. Но, поскольку у вашего обидчика две зеленые восьмерки — я бы на вашем месте не рыпался. Себе дороже будет.

В этот момент Маркусу, совершенно ничего уже не понимающему, пришла подмога в лице вернувшегося Каспара.

— Что тут происходит⁈ — с ходу вклинился в разбирательство специальный агент, протягивая копу свой ПЦП.

Тот считал данные и взял под козырек фуражки:

— Я так понимаю, вы сопровождаете господина Коптева, или это совпадение?

— Верно понимаете, сержант.

— У господина Коптева сильный пробел в юридической грамотности. Я порекомендовал ему обратиться к юристу. Желаете получить протокол?

— Да.

— Передаю.

Тут снова не вытерпел длинноволосый:

— Да что это за галиматья такая? Восьмерки у него или нет — но это немотивированное насилие! Почему вы не арестуете его⁈

Полицейский посмотрел на Маркуса:

— Вы ударили пострадавшего, поскольку полагали, что он грабитель?

— Я и сейчас так полагаю, — ответил астронавт копу.

Тот повернулся к длинноволосому:

— Как видите, причина была.

— Но я же не грабитель! Я ничего не сделал!

— Верно. Но причина, основанная на ошибке — все равно причина. Немотивированного насилия нет. Дело закрыто. Всем хорошего дня и спасибо за сотрудничество с департаментом правопорядка.

Оба копа взяли под козырек и пошли прочь, длинноволосый, держась за окровавленное лицо, юркнул следом, явно опасаясь продолжения рукоприкладства. В помещении снова стало тихо и спокойно.

— Ну и где этот засранец с шарфом? — мрачно спросил Маркус.

Каспар нахмурился:

— Парень в рубашке и с шарфом? Я только что разминулся с ним, когда выходил из туалета. Он при чем?

Неблагодарный запуганный говнюк. Маркус вдохнул и сосчитал до десяти.

— Янек, тут коп сказал, что мне гражданство дали, а по части законов не просветили. Вы мне ничего не хотите объяснить? Что за хрень тут творится? И что это за гребаные две зеленые восьмерки⁈

— Мда, — печально сказал Каспар, — а я так надеялся, что меня минует сия чаша… ладно, что делать-то. Сейчас расплачусь за ужин…

Они сели в машину, агент нервно забарабанил пальцами по рулю.

— Даже не знаю, с чего начать… В общем, каждый гражданин имеет право вызвать другого гражданина на спортивное состязание. Победитель может отнять у проигравшего что-нибудь. Машину, дом, работу, ну или… ну вы поняли, да?

— … Или — что? Продолжайте.

— Или жену, к примеру.

— Чего-о-о⁈ Это что за дебилизм такой⁈

Каспар шумно вобрал в себя воздух, словно набираясь силы воли, и выдал:

— Не дебилизм. Ряд взаимоотношений между гражданами регулируется не юридическими, а природными механизмами. Проще говоря, в законодательство Доминиона введены некоторые элементы естественного отбора. Выживает сильнейший, так сказать. В переносном смысле, конечно.

Маркус некоторое время смотрел на сопровождающего молча.

— Это шутка такая? — сказал он наконец. — Светлое будущее с первобытными порядками?

Каспар покачал головой.

— Нет, не шутка. И порядки не первобытные. Напротив, наш социальный строй — наиболее прогрессивный из всех, когда-либо существовавших. И я, и Первый, и все остальные понимали, что вам, человеку из демократического прошлого, — слово «демократического» прозвучало у него почти как «первобытного», — это будет трудно понять и принять, потому и решили вам сразу всего не говорить.

— Вот как? — недобро прищурился Маркус, — вы называете первобытные порядки наиболее передовыми?

— Ах, как я надеялся избежать этого разговора… Видите ли, капитан, я знаю, какие картины возникают в вашем воображении. Ничего подобного. Безусловно, первые лет пятьдесят-семьдесят с того момента, как Вацлав Основатель сформулировал доктрину нового общества, были свои трудности, но мы столетиями шлифовали нашу систему, и на данный момент имеем наиболее справедливую и совершенную социальную модель, лишенную множества пороков, с которыми демократическое общество справиться не смогло.

— Первое, что мне приходит в голову — это паразитирование сильных на слабых… Общество, где кулак правит интеллектом…

— … И это неверно. Интеллект — всего лишь один аспект силы. Давайте я вам на примерах объясню, как все происходит, мне так проще будет, чем теорию рассусоливать.

— Ну давайте.

— Предположим, у кого-то машина лучше, чем у меня. Я вызываю его на состязание, у нас это называется — «бросить Вызов». Ставка — машина моего оппонента. Вначале я должен победить его на его поле. Если я проиграю состязание по его правилам — на этом все, мои притязания безосновательны. Если выиграю — я должен повторно победить его, но уже по моим правилам. Если, предположим, мой противник умнее меня — он выбирает соревнование в интеллекте, и у меня шансов нету. Таким образом, физически сильный человек не имеет шансов отобрать что-то у слабого, но умного. Верно и обратное. Если мистер Умник вызывает мистера Силача — Силач выбирает перетягивание каната, у Умника нет шансов. Таким образом, отобрать что-то у кого-то можно только при условии, что вы превосходите свою, э-м-м, жертву во всем. Да и то, это не так-то просто.

— Тогда зачем работать, если можно просто отбирать все необходимое у слабых⁈

— Говорю же, не все так просто. Поймите, система совершенствовалась сотни лет, а вы думаете, что с наскока найдете изъян? Паразиты никому не нужны, само собой. Граждане второй категории могут бросать вызов лишь три раза в год. Граждане первой — пять раз. Кроме того, бросающий вызов должен оплатить организацию и судейство состязания, это недешево. Так что пользоваться правом на Вызов может только активный, работающий, полезный обществу гражданин. Более того. Вы можете отобрать чужой дом при условии, что у вас самого есть дом, стоящий не менее половины стоимости того дома, который хотите отобрать. Если побеждаете — ваш дом отходит проигравшему, бездомным он не станет.

Маркус криво усмехнулся. У него уже давно было чувство, будто что-то тут неладно. Он опасался всего, даже такого ужасного поворота, как нацистское сообщество, но чтобы вот так…

— Так, говорите, можно и жену отобрать? Женщины что, бесправны?

— Ничуть. Полное равноправие. Женщина тоже вправе отобрать чужого мужа. Правда, для этого ей нужно быть сильнее мужчины.

— Охренеть. И как это происходит?

— Точно так же. Хотите чужую жену — бросаете вызов ей и мужу. Вы должны последовательно победить и мужа, и жену. Как правило, это нереально, потому что стандартная защита в таком случае следующая: они выбирают состязанием марафонский бег. Причем вправе выбрать датой один и тот же день, что и делают. На дистанцию отводится по часу на каждые восемь километров из сорока. Даже если муж не в состоянии пройти всю дистанцию и сойдет, скажем, на третьей восьмерке — через перерыв в один час вы должны состязаться с женой, перед этим пройдя минимум шестнадцать километров, а то и двадцать четыре. И если женщина окажется хорошим бегуном — а вы ведь заметили, что молодые женщины увлекаются бегом? — вы ничего не поделаете, даже если будете мировым чемпионом по марафонскому бегу, потому что дважды по сорок километров с минимальным перерывом вряд ли можно пробежать. Так что, несмотря на теоретическое право отнять чужую жену, разрушить нормальную семью у вас не получится. Исключения — если оба супруга физически ущербны или если женщина сама не против стать вашей женой, тогда вам надо победить только ее мужа. Опять же, если хотя бы один из супругов умнее вас — вам не победить. Если сильнее — снова вам не победить.

Кстати, именно поэтому у нас нет молодых женщин без пары. Одинокой девушке гораздо труднее отстоять свою независимость, она обречена быть партнершей кого-либо помимо своей воли, иногда на день, иногда на всю жизнь.

— И вы считаете это нормальным?

— Я считаю ненормальным одинокую женщину. Природой нам предусмотрено иметь партнера. Природой женщине предусмотрено иметь защитника-мужчину. И благодаря нашим законам, мы живем в соответствии с законами природы, то есть, наиболее правильным способом.

— И часто вы бросаете Вызов? — спросил Маркус.

— Никогда не бросал. Думаю, именно потому Первый и выбрал в сопровождающие для вас именно меня, понимая, что другие могут быть вам неприятны лично. И мне никогда не бросали, кстати. Статистически, семьдесят процентов граждан первой категории ни разу в жизни не бросают Вызов. Из второй категории, эти правом никогда не пользуется более половины. Тут очень тонкая грань. Сообщество не заинтересовано в том, чтобы люди постоянно бросали друг другу Вызовы. Главное как раз само существование такой возможности, а не ее постоянное использование.

— Хм… Не совсем понял, что вы имеете в виду.

— Я объясню. Главнейшее отличие нашего общества от вашего в том, что в вашем — все равны, все споры решаются через суд. Это неэффективно и несправедливо. У нас же вы можете решить свои проблемы своими силами, если они у вас есть. Когда я работал летчиком-испытателем, то часто переутомлялся, особенно когда испытывал системы ночной навигации. А жил я тогда в многоквартирном доме. Вдобавок, вторая жена только-только родила. И вот один сосед ремонт затеял. Что бы вы делали в своей стране? Ничего. Даже в суд подать не могли бы. А я пришел к соседу, говорю, приятель, так и так, я днем сплю, еще и ребенок малый дома, из-за твоего перфоратора спать невозможно. И он перестал. Приостановил ремонт на время. И все счастливы.

— А если бы он не прекратил?

— Есть много способов наказать того, кто мешает вам жить, при условии, разумеется, что у вас индексы выше. Но необходимость в этом возникает редко. Понимаете, сама возможность заставить своего обидчика отвечать перед вами лично накладывает очень сильный отпечаток на все общество. Допустим, босс на работе никогда не станет хамить подчиненному. Даже если сам босс имеет высокие индексы — ну, у него, к примеру, может быть дочь с низкими, а у обиженного подчиненного может найтись друг с высокими. Если вы осознаете, что за простую грубость вашу дочь может поиметь чужак в канун ее свадьбы — вы не позволите себе хамства. Принципы Вацлава Основателя — это то, что сделало нас культурными, высокоразвитыми во всех отношения, морально и физически здоровыми людьми.

— Вы считаете, что это справедливо по отношению к дочери, которая никому ничего плохого не сделала? Вы хоть понимаете, что на самом деле не изжили преступность, а узаконили ее? Вы и насилие узаконили!

Каспар пожал плечами:

— Не надо давить на меня, я всего лишь ваш гид и сопровождающий. Я — продукт своего социума, вы — продукт своего. И мой социум, в отличие от вашего, не сгорел в ядерном пламени, потому, будьте любезны, воздержитесь от перехода на личности.

Маркус шумно перевел дыхание и ослабил воротник рубашки.

— Прошу меня простить, Янек… Сорвался. Но вы же понимаете, что меня шокирует рассказанное вами?

— Понимаю. И мне тоже неприятен этот разговор. Если бы не дурацкое стечение обстоятельств, его бы не было. Вы-то, конечно, от неприятной вам правды никуда не делись бы, но зато мне б не выпала такая обременительная обязанность. Впрочем, я знал, на что подписывался, становясь представителем Первого.

— А он тоже хорош… Заливал, как соловей, про светлое будущее, хотя знал, что на самом деле оно ни хрена не светлое!

— Это уже от точки зрения зависит, — тихо сказал Каспар, — я бы, к примеру, не хотел жить в вашей демократической стране. В любом случае, идеологию вы обсудите с ним, а я, несмотря на высокие индексы и полномочия, всего лишь безрукий летчик и обычный семейный человек, тихо-мирно растящий детей.

— Вы правы. Но все это… А у меня счет в банке тоже могут отобрать?

— Нет. Деньги — не собственность, это мерило заслуг перед обществом. Они не могут быть отобраны Вызовом.

— Ясно. Что такое индексы? О каких зеленых восьмерках говорил тот коп? И давайте, должно быть, поедем обратно. Смеркается.

Каспар завел машину, вырулил на проезжую часть и продолжил лекцию.

— Ваши восьмерки, индексы — это, проще говоря, показатели физических и умственных возможностей. Они носят исключительно информационный характер, но по ним вы можете определять свои шансы. Норма обычного человека в Доминионе — четверки и пятерки. Если показатель соперника выше на единицу — у вас есть шансы. Если два — шансы минимальны. Три и больше — ни малейшей надежды. Правда, максимально возможное число — десять, что соответствует максимально возможному уровню интеллекта и максимально разрешенному физическому развитию…

— Простите, не понял? На физическое развитие наложены ограничения⁈

— И да, и нет. Вы вправе накачать себе хоть центнер мускулатуры, но если ваша мышечная масса переваливает за рационально допустимый — вы теряете право во время Вызова выбирать физические виды состязаний. Это делается для того, чтобы люди не жили в тренажерных залах и не наращивали грубую силу в ущерб личной жизни, досугу, умственному развитию и просто здравому смыслу. Слабак не вправе получить преимущество лишь за счет чрезмерной траты времени на бодибилдинг.

— Понятно. А что значит зеленый цвет?

— Цветом обозначаются особые привилегии. Конкретно зеленый значит, что у вас, поскольку вы военный летчик, есть особые профессиональные знания, навыки и умения, и вам разрешено ими пользоваться при обороне, а некоторыми — и в нападении. В общем случае, перечень возможных видов противоборства включает в себя только базовые состязания и тесты. На силу, ловкость, скорость, интеллект, сообразительность, храбрость и так далее. Причем, к примеру, спортсмен-бегун не вправе выбирать любые состязания на бег.

— То есть, тотальное увлечение бегом…

— Поясняю одну вещь. Выбор состязания для нападающего ограничен. Защищающийся имеет гораздо больший выбор. Если вы много лет бегаете в парке — при нападении вам запрещено выбирать бег. А защищающемуся, который тоже бегун — разрешено. Смысл таких правил в том, чтобы вы не могли победить равного, потому у защищающейся стороны всегда преимущество.

Так вот. У вас за плечами курс армейской рукопашки, вы профессионально обучены думать очень быстро. Обычному гражданину запрещено использование любых специальных навыков. Но за определенные заслуги ограничения снимаются. Человек, достигший чего-либо на службе обществу, вправе пользоваться соответствующими привилегиями. Например, инструктор рукопашного боя, обучивший сотни солдат, получает право использовать в защите свои навыки. Выдающийся физик может выбрать решение физических задач на время. Само собой, что победить его сможет лишь другой выдающийся физик — ну а выдающимся физикам незачем бросать Вызовы, ни друг другу, ни вообще, у них и так все есть. Так что заслуги перед обществом можно сравнить с фактическим иммунитетом. Допустим, солдат, совершивший в бою подвиг, получает право выбирать в качестве состязания дуэль на огнестреле или ножах. Со смертельным исходом, само собой. Как вы понимаете, лишь идиот бросит ему Вызов.

— Я просто не верю своим ушам. Смертельные поединки в светлом будущем⁈

Каспар пожал плечами в искреннем недоумении:

— А в чем проблема? Не вызывайте солдата — не будет смертельного поединка.

Маркус тяжело вздохнул.

— О господи… Отправьте меня в полет еще раз… Или там в холодильник запихните лет на пятьсот. В любом случае, запишу себе памятку ни в коем случае не доживать до старости…

Машина притормозила на светофоре, Каспар, улучив момент, полез в бардачок и достал оттуда книгу.

— Вот, держите. Это «кодекс вызывающего» — все, что нужно знать о Вызове и о защите от него. Видите ли, капитан, вы по-прежнему думаете, что наша система ущербна. А зря. Думаете, старики не защищены от молодых и сильных? Ошибаетесь. Существует много способов защиты для стариков, из которых простейший — выставить вместо себя любого из своих потомков. Хоть сына, хоть внука. Если вы дали обществу достойных граждан — это ваша законная привилегия. Опять же, есть и другие методы. Спортсмен, установивший рекорд по бегу, не обязан больше бегать на каждом вызове. Он может всего лишь потребовать повторить свой рекорд.

— Честно говоря, меня все это сбивает с толку, — признался Маркус, — всю эту систему я не могу понять. Она выглядит искусственной, в ней нет большого смысла, кроме как узаконить произвол. Вот какая польза обществу от чьего-то рекорда?

— Рекорды ставят люди, одаренные генетически. Привилегии даются либо за заслуги перед обществом, либо за вклад в генофонд человечества. Именно это помогает нам становиться все лучше и лучше. Я думаю, остальные пробелы в своих знаниях вы заполните с помощью книги.

— Вы чрезвычайно предусмотрительны.

— У меня работа такая.

По дороге Маркус молча смотрел в окно. Как ни крути, но первобытные порядки, даже облеченные в форму законов будущего — все равно первобытные порядки. Его родина так много сил вложила в торжество свободы и демократии, и что в итоге? Закон джунглей снова в силе. Охренительно светлое будущее.

Следующие два дня Маркус провел без няньки, сославшись на то, что собирается засесть в библиотеки и за прессу. Он тщательно проштудировал полученную от Каспара книгу, но не нашел там того, что искал. Любая система априори имеет свои недостатки, просто потому, что совершенства не существует. Безусловно, чем совершеннее и продуманнее социальный строй, тем сложнее найти обход или лазейку, но они все равно существуют. Ничто не совершенно, все имеет свою уязвимость, вопрос лишь в том, чтобы найти эту ахиллесову пяту. И Маркус Коптев, убежденный демократ и приверженец справедливости, равенства и свободы, чрезвычайно сильно мотивирован найти то место, куда можно будет вставить палку с максимально разрушительным эффектом. Он провел пару бессонных ночей в раздумьях и колебаниях. Для чего ему, человеку, потерявшему все, жить дальше? Пытаться устроиться, начать все с начала? Нет, это не то место, в котором Маркус Коптев желал бы жить своим детям.

Наутро второго дня затворничества решение было принято. Маркус, мрачный и небритый, стоял на балконе и созерцал пробуждение города. Жизнь снова обрела смысл, ведь теперь у него опять есть цель. Дегенеративная, загримированная налетом цивилизованности первобытная система Доминиона окончательно приобрела в лице астронавта из двадцать первого века непримиримого, смертельного врага.

[1] Кусияки и якитори — японские аналоги шашлыка. Короккэ — жареная котлета из картофеля с добавлением мяса, овощей, морепродуктов.

[2] Так называется отрешенный, несфокусированный взгляд, который часто наблюдается у солдат, получивших боевую психическую травму.