Записки совсем молодого инженера

Дневник

Мама заметила, каким пришел Вовка. Она видела, что у него ворот криво застегнут, но это не потому, что он дрался. Здесь было что-то другое. Мама сразу заметила, что у Вовки с душой творится неладное. Она вытирала свои ложки и вилки и пододвигала молча тарелку со свежими огурцами, чтобы он ел, а он ел суп и чуть не плакал, хотя бывало и прежде, что он приходил вот такой и под глазами было сыро от слез и щеки в пыли. Мама была спокойная и современная мама. Тогда все было другое и она понимала даже слишком много, и спрашивала: «Ты дрался?» Тогда можно было бы не спрашивать, и так все видно. А сейчас она молчит и обращается с ним как со своими ложками и вилками. Она ничего не спрашивает сейчас, она ничего не видит, каким он пришел и как ему плохо. Он для нее только вещь, о которой она может заботиться, и ей это приятно, а о нем она не думает, и что нужно ему, совсем не понимает. Хоть бы она спросила, как прежде: «Ты дрался?» Или что-нибудь такое. А ему от этого молчания совсем не легче, уж лучше бы она спросила, хотя он ничего бы ей не ответил. Он ходил с Зиной в кино. Но ведь у него современная мама, она все понимает. Она всегда знает, что надо делать, и только это и делает, хотя, может быть, она только думает, что она все понимает, А может быть, хорошо, что она так молчит?

Мама видела, что Вовка пришел какой-то не такой. Вид у него был отчаянный и очень серьезный. Если бы он просто устал и набегался или хотя бы пришел со слезами! Все мальчишки дерутся. Вовка кого-нибудь бьет, и его тоже бьют. Но нет, он сидел с убитым видом, глядя на белую перечницу, а жевал так, будто хотел перемолоть кого-то в порошок. Он не видел, какие свежие котлеты с луком она ему приготовила, и огурцы под сметаной были такими вкусными. Что же могло с ним случиться?

Мать молчала и не знала, что сказать сыну. А может быть, уже «это»? Началось? Уже девчонки? Но ведь он ребенок. Он ведь учится в восьмом классе. Сейчас все учатся вместе. Это и хорошо. Но что у них может там быть? А не потому ли он прошлую неделю приходил так поздно, и еще отец сердился, что он совсем забросил уроки. Надо что-то ему сказать?

Вовка глядел на белую перечницу и, глотая свой суп, видел, как час назад они с Зиной подошли к кино. Это было первый раз, что он пригласил ее, до этого они только гуляли. А сегодня он сказал ей, что они пойдут в кино, и после уроков взял два билета. Час назад на главном проспекте у большого кино они прошли вдвоем через толпу безбилетных, и он полез в карман, чтобы достать билеты, но нащупал только один билет, а она уже прошла за контроль, и он страшно перепугался. Второго билета не было, он как сквозь землю провалился!

Мать вздыхала рядом, и огурцы, которые она из ложечки полила сметаной, так чудно пахли, он ел их вилкой, выбирая кусочек получше, а когда доходил до этого места, то почти скрипел зубами, и не мог сдержаться, хотя видел, что мать на него как-то странно смотрит. Уж лучше бы она сказала что-нибудь! Ему и без того тошно. Она думает про него что-то и подозревает, но все время молчит. Ведь она современная мама. Она обращается с ним осторожно и не лезет в душу. А ему и без того плохо. Ну сказала бы она хоть что-нибудь. «Ты опять подрался?» Как прежде. Ничего бы ему больше не надо, ему стало бы легче.

Вовка забыл об отце, который сидит сейчас у окна и читает свои книги. Он вдруг впервые думает, что мать тоже женщина, такая, как Зина. То есть не такая, ей сорок лет, и она старше, но Зина тоже женщина — такая, как мама. Мама на него иногда сердится и кричит, а ему за нее стыдно. Отец тоже ее тогда успокаивает. Она потом плачет или с ним несколько дней не разговаривает. Это мама его так наказывает, тоже по-современному! И Зина точно так же рассердилась на него сейчас в кино. Она даже взвизгнула, и все на него глядели, а он стоял красный и шарил в своих карманах, уже совсем не надеясь. Ведь он знал, что у него было два билета. Он не мог ошибиться! После уроков он пошел сразу в кассу и отстоял сначала длинную очередь, а потом, когда надо было брать билет, он попросил два вместе, а ему кассирша дала два билета отдельно, и он спросил, как же так. Кажется, все вокруг знали, зачем он берет два билета. Не для себя и не с мамой идет он в кино, не для Сергея, а он пригласил сегодня Зину, идет с девушкой. И сзади уже возмущались, чего он так долго копается. Покраснев и не оборачиваясь, он долго спрашивал, почему ему дали два отдельных билета. Ему объясняли, что это билеты только разорваны — просто случайно. На самом деле это два места рядом. Он положил именно в этот карман и не мог ошибиться. Кажется, он потом ничего и не клал сюда больше, может быть только он вынимал носовой платок. Она стояла уже за контролем, ее просили показать билет, она закричала на него тонким голосом, он сгорел от стыда, но в проклятом кармане лежал только один билет, и слепыми пальцами он вынул его и вертел в руках, а мимо шли люди, и все его толкали. Он даже не додумался, что надо было сразу отдать этот билет ей. Вообще, много надо было бы сделать, до чего он тогда не додумался. Он бы отдал ей билет и сказал: «Я сейчас! Я сбегаю и куплю еще один билет. Кажется, мой куда-то запропастился…» Он бы сказал это легко и с улыбкой, и они бы вместе посмеялись над такой смешной пропажей, хотя, вообще-то говоря, и не было здесь ничего смешного, потому что он знал точно, что билета сейчас не купить: в кассе давно все продано, а сколько стоит желающих у входа! Она бы тогда тоже поняла, что билета сейчас не купишь. Она бы, конечно, расстроилась, и пошла бы в кино одна, а может быть, вышла бы к нему и не пошла бы в кино: они бы продали этот один билет — его бы сразу купили, — и они бы снова пошли гулять. Но он ничего не сказал тогда и ничего не объяснил. Он стоял молча на самом свету — на самом проходе — и знал только, что все на него смотрят, и все уже потеряно, потому что касса закрыта. Он еще что-то думал, а она подошла и, протянув руку, вырвала у него этот билет и пошла вместе с толпой в зал не оглядываясь. Она и раньше выкидывала такие штучки. Она думала, наверное, что раз он ее приглашает и всюду с ней ходит, то он уже совсем в нее влюбился. Она думала, что ей все можно. Он, бывало, шел рядом и что-то ей говорил, а когда ей не нравилось, что он говорит, или он плохо острил, она говорила: «Фи…» И, вильнув плечом, она отходила в сторону и шла дальше одна, как будто они совсем чужие и она его не знает. А он тогда догонял ее! Не всегда же может мужчина удачно острить! Он подходил к ней, он заговаривал первый, как будто заискивая. И вот такие вещи она себе позволяла. Она думала, что ей все можно. А тут она тоже вильнула плечом! Она так и побежала вместе с толпой смотреть это несчастное кино. Но он-то не мог идти за ней, потому что у него не было билета. Он стоял как столб на виду у людей, и все его толкали. Когда он уходил, он даже не поглядел на кассу. А вдруг там случилось чудо и дают билеты? Он ничего не ответил, когда в толпе на улице у него спросили билетик. Он ничего не видел и не слышал. Он ничего не хотел больше. Ему стало все равно. От стыда он дрожал, чуть не плача. Так глупо все вышло! И ничего уже нельзя было поделать. Ему ничего не хотелось. Он не знал, куда теперь идти. Он старался не вспоминать, какой у нее был голос и как она на него накричала. Он поднял воротник и целый час шатался по улице, но потом все-таки ноги привели его к дому, и, войдя в комнату, он сразу услышал, как пахнут свежие огурцы у матери на столе. А потом он сидел и ел суп, ел все, что молча давала ему мать. То, что сейчас случилось, стояло перед его глазами навязчивой больной картиной. Когда он немного забывался и чуть-чуть переставал об этом думать, его все раздражало. «Какой стыд! Какой стыд! И почему это случилось именно со мной? Почему именно сегодня? Почему так плохо и стыдно? Зачем вообще на свете такие вещи бывают? А куда делся билет?..» Ему не нравилось, что мать так молчит. Она только смотрит на него странными глазами, а отец, как всегда, уткнулся носом в свои ученые книги. Но он и не знал, понравится ли ему, если мать сейчас заговорит. Он только ел, и, кажется, отдыхал все больше. В груди становилось тепло, и он уже видел, как сильно устал.

Вовка выпил кисель. Он сидел на стуле разморенный, и ему не хотелось вставать. Мать наконец сказала тихо: «Ты сегодня устал. Иди отдохни. А то ложись спать. Я сейчас постелю…» Она стала возиться с подушками, а он все так же сидел, уже почти ни о чем не думая. Если бы мать сказала все это полчаса назад — до того, как он поел, — он бы, наверное, на нее разозлился. Он бы опять заскрипел зубами и вцепился снизу в свой стул, как это у него теперь стало привычкой. Он, может быть, стал бы с ней спорить. «Ну зачем мне постилать кровать, когда еще рано! Еще время детское. Я не собираюсь ложиться. Я не хочу…» А теперь он только усмехнулся про себя, когда она так сказала, и по-прежнему сидел, опершись на стол, и кажется, ему хотелось еще этого теплого киселя, он сам не знал уже, чего он теперь хочет. А мама так сказала «Ты сегодня устал…», что он сразу понял, что она все заметила. И она не сказала: «Ты опять дрался?» Нет, она молчала сначала, а потом дала ему понять, что она все понимает. И совсем не так плохо, что у него такая современная мама.

Он даже не обиделся, когда отец на минутку оторвался от своих книг и, не глядя на него, сказал:

— Еще рано ложиться спать. Садись, делай уроки.

Он послушно вылез из-за стола и пошел к другому окну, где был его маленький стол, и, вытащив учебники, стал глядеть, что было задано. В сумке лежала книга, которую недавно дал ему Сергей. Впрочем, это была тонкая брошюрка из серии «массовая библиотека». Он взял ее у Сергея вчера, потому что начал встречаться с Зиной, но не успел прочесть. Его заинтересовало название, хотя Сергей смеялся и говорил, что все это бред, что ему теперь ничто не поможет, а вообще-то в таких случаях надо читать классиков: Ромен Роллана и Александра Дюма. Книга называлась «О роли и значении семьи в «коммунистическом воспитании людей будущего». Переплет у нее был из простой бумаги и некрасивый. Он положил учебники высокой горкой, чтобы загородиться от отца, который шептал себе под нос ученые термины. Он раскрыл эту книгу, где говорилось о роли и значении семьи советских людей, и, делая вид, что занимается, попробовал читать. Он уже отдохнул немного. Спать не хотелось. Как только он увидел черные ряды строчек и стал читать о том, как Оля Н. встретила хорошего парня Николая и они поженились, а когда у них появился ребенок, то Николай встретил Нину Б. и ушел от Оли, — и это было не совсем плохо, потому что он полюбил Нину, — Вовка читал печальную историю про эту семью, история была в книжке напечатана первой, там были еще и другие истории, — он чувствовал, что не может думать сейчас о судьбе Николая или какой-то Нины Б. Он пробегал глазами по буквам, но смысл слов терялся. Только одно имя стояло за всеми строчками — Зина. Он опять видел, что было у них сегодня, и вспоминал, что было вчера, еще раньше, и вообще. Если раньше — час назад еще — он злился только на себя за свою глупость и растерянность тогда перед нею и за то, что он потерял второй билет, то теперь он все больше думал о том, какая она вообще, и кто она такая — эта Зина, и кто все они — эти девчонки, и странной красной нитью горела перед ним мысль, что Зина такая же, как его мама: и мама и Зина — они обе женщины. А мама его иногда ему нравится, а иногда и не нравится. Потом он опять подумал про билет: «Куда же мог он провалиться? Неужели я его вынул вместе с платком, а потом потерял?…» Перевернув страницу, он подошел к пиджаку, который висел на стуле, и медленно стал снова просматривать все карманы, и из внутреннего кармана он вынул новенький паспорт в новой обложке, которую недавно купил. Он по привычке раскрыл его, чтобы еще раз полюбоваться, и там лежал, закрывая карточку, синий билет. У него сердце вздрогнуло, хотя он думал, что уже совсем успокоился. Он поглядел на билет и так же тихо закрыл паспорт, спрятал его снова в карман, не вынимая билета. Он тихо подошел к столу, снова уставился в эту интересную книгу, где были написаны всякие истории про женатых мужчин и женщин. Мужчины умудрялись даже притворяться мертвыми, чтобы не платить алименты. Он все думал о том, как у него все получилось, и злость на нее выше подступала ему к горлу.

«Почему она себе столько позволяет? Почему она вильнет плечом и бежит куда ей вздумается, а я должен бежать за ней сзади, как прихвостень? Почему вообще она такая взбалмошная и всегда делает то, что хочет, а я должен подчиняться? Ведь она просто стиляга! Все девчонки в классе говорят то же самое, хотя Сергей и сказал вчера, что он мне завидует. Почему она вообще обо мне не думает? Все время думаю только я о ней, и я ей всегда подчиняюсь, но ведь могу же я когда-нибудь быть человеком? И как она завизжала сегодня…» Ему стало просто стыдно, и, может быть, поэтому он не смог слова вымолвить и поскорее убежал оттуда. Что она вообще о себе думает? Что она про себя воображает?..

Вовка обхватил голову руками, не заботясь о том, что отец может поглядеть на него и увидит, что он совсем не занимается, а только уставился в одну точку, как китайский болванчик. И хорошо, что мать сейчас на кухне моет посуду.

«Почему? Почему это так? Почему все они такие? И мать — ведь она тоже такая! Я для нее только вещь. Она совсем обо мне не думает и никогда не поймет, что для меня хорошо и что же мне нужно. А кого спросить?»

Он опять листает книгу, пропуская страницы. «Ха! Кого спросить! Разве спросишь об этом отца, который всегда только сидит и читает? Я и так ему ничего не рассказываю! О маме тоже речи быть не может. Можно бы спросить Серегу, но тот сам ничего не знает и только говорит, что он мне завидует, да отошлет еще к классикам».

Отец действительно что-то читал. «Вот до чего дописались», — сказал он и тихо-тихо прочел, но Вовке слышно каждое слово, хотя он ничего не понял:

«Большинство исследований привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц. В подавляющем числе случаев в основе этого, синдрома лежат различные отклонения в состоянии здоровья, текущие компенсированно до того момента, пока значительное физическое усилие не выведет организм из состояния компенсации».

Отца ни о чем нельзя было спрашивать. Да и вообще, если он спросит, почему Зина себя так ведет, отец сделает большие глаза, и даже если поймет вопрос, ничего не ответит. Отец — человек ученый. Отец просил ему не мешать. Листая книгу, Вовка добрался до последней страницы и на обложке прочел обращение издательства к читателям. По адресу: Москва, Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, предлагалось писать отзывы на эту книгу Бориса Полякова, указывая свой адрес, возраст и профессию. Вовка достал свою черновую тетрадку и медленно написал:

«Уважаемый Борис Поляков!

Сегодня со мной случилось несчастье, потому что в кино меня бросила девушка, с которой я туда шел, потому что я потерял один билет».

Он поглядел на свои слова, прочел, ему понравилось и захотелось писать еще. Вместо второго «потому что» он написал «так как», и затем, уже не скрываясь, стал писать в тетрадь все, что было у него на душе.

— Пишешь? — буркнул из-за своих книг отец.

— Пишу.

— Сочинение?

— Да.

«Большинство исследований, — читал отец, — привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц».

Потом пришла из кухни мама и постелила кровать. Она легла и сказала, чтобы они не сидели долго. Отец еще долго не ложился. Вовка писал не отрываясь.

«Уважаемый Борис Поляков! Мне 16 лет, и я учусь в восьмом классе. Неделю назад я начал встречаться с девушкой Зиной, которая учится в соседнем классе. Сегодня я пригласил ее в кино. Может быть, Вы мне поможете и как писатель разберетесь во всех вопросах, которые меня волнуют».

Он написал «вы» сначала с маленькой буквы, но потом поправился и переделал на «в» большое. Ему было приятно именно так писать, он читал в какой-то книге именно такое официальное обращение в письмах. И когда он писал такое «Вы», он, кроме того, чувствовал, что пишет куда-то далеко чужому и незнакомому человеку, который живет в Москве, а может быть, и не в Москве, и к этому человеку надо особо обращаться, как-то излагать свои мысли, чтобы все было понятно, и, может быть, немного прикрашивать, а что-то утаивать. Правда, чем дальше он писал, тем меньше хватало его на такое утаивание, и наконец он уже писал только то, что хотел сказать, не заботясь, что подумает о нем этот Борис Поляков, который ничего для него не значил, и уже не зная, пошлет ли он вообще это письмо или не пошлет.

«Два дня назад мы шли после школы по улице, и я рассказал ей, что получил сегодня двойку по истории, потому что оставил задание дома. У меня был написан тот реферат, который нам задал Петр Антонович, но я позабыл дома тетрадку. Он собирал у всех тетрадки, а когда увидел, что у меня ничего нет, сразу поставил мне двойку, хотя я говорил. Я рассказал это Зине, а она рассмеялась и сказала: «Какой же ты простенький». Я спросил: «А что мне было делать?» — «Надо было просто не идти на урок». — «Но тогда бы мне тоже была двойка, потому что Петр Антонович грозился, что если кто не придет, он всем поставит двойки, и Синюхину он так и поставил». — «Это он только грозился, а мог бы и не поставить», — сказала Зина. Она и дальше смеялась надо мной. Она почему-то видит только то, что во мне есть плохого, и не замечает хорошего. Ей не понравилось, что я пошел на урок и не обманул учителя. Ей почему-то не нравится, когда я говорю правду. Я ей честно рассказываю, что у меня было за день, а она только смеется. И она обо мне совсем не думает. Когда мы идем и говорим хорошо, она вдруг начинает все портить. Ей безразличны наши отношения. Она еще кокетничает и оглядывается на всех проходящих ребят, хотя я всегда чувствую, когда иду с ней вдвоем, и когда мы выходим из школы, я нарочно гляжу сначала в окно, вышла она или еще нет, а потом догоняю, но боюсь оглянуться. Так мы и идем, а она на всех смотрит. Когда я приглашаю ее есть мороженое, она отказывается. Она только один раз пошла сегодня со мной в кино. И то потом убежала, потому что у меня не было билета. Она говорит про себя, что она — центр мира. Я должен вращаться вокруг нее, говорит она. Когда я сказал ей, что мне не нравится, как она смотрит на бородатых парней, она сказала мне, что я еще маленький. Мне все это неприятно. Когда ей говоришь умные вещи, она не слушает. А когда я говорю глупости, она радуется и смеется, и говорит, какой я хороший. Я почему-то боюсь до нее дотронуться. Я нарочно все время звал ее в кино, чтобы там поцеловать в темноте или хотя бы взять за руку, когда никто не видит. Но у нас ничего не вышло…»

Он написал последние слова и покраснел. Он немного остановился и понял, что увлекся, а потом подумал, что он не пошлет письмо, и можно писать все, что угодно. Но течение мыслей его уже сбилось. Он посидел немного задумавшись. Потом еще приписал: «А вообще-то я не знаю, кого спросить, почему у нас все получается именно так. Кто виноват, что я такой несчастливый? Или, может быть, я совсем и не виноват? Мама меня не понимает, а с отцом говорить мне не хочется, потому что он только читает свои книги… — Он еще подумал, — …и велит, чтобы я делал свои уроки. Но уроки так и так приходится делать. А ведь должно быть во всем главное звено, ухватившись за которое, можно вытянуть всю цепь. Тогда мы с Зиной полюбим друг друга и будем счастливы. Это будет как кольцо-невидимка, которое я мечтал иметь в детстве: кольцо, которое выполняет любое желание своего хозяина — человека. Помогите мне, Борис Поляков, если можете. Сергей, мой друг, тоже ничего сам не знает. С уважением.

Ваш — В. В.»

И он расписался. Потом еще раз! Несколько раз он расписался, разглядывая красивые завитушки своей подписи. Потом он перечитал последние предложения, и ему понравилось, как хорошо у него все написано. Он опять полюбовался своей подписью, поставив ее в разных местах, и снова прочел конец письма. Ему понравилось еще больше, и он подумал, что, может быть, все-таки можно послать такое письмо: Москва Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, тем более что он писателя лично не знает. Но глаза у него уже слипались. Он отяжелел и сидел, подперев голову. Не хотелось слезать со стула. Мама проснулась и сказала, чтобы они шли спать. Он спрятал письмо под учебники и пошел раздеваться. Завтра воскресенье, и можно спать долго. Отец погасил свет.

В темноте он снимал рубашку и штаны, а сам все думал, как он только что написал про самые больные свои вопросы, и мысли бежали по-прежнему горячо и часто. Он повторял в уме по многу раз самые изысканные свои фразы, которые ему больше всего понравились. «Но ведь не может мужчина все время удачно острить?» Или: «Кто виноват, что я такой несчастливый? Может быть, я в этом совсем и не виноват?» Это были удачные и сильные выражения. Может быть, ему самому был не до конца ясен их смысл. Но он писал с наслаждением и сейчас не мог их забыть и вспоминал тоже с наслаждением. Так приятно было говорить что-то значительное, энергичное, и в то же время немного жаловаться на свою жизнь. Сразу чувствуешь себя человеком! Это ведь очень серьезно. У него даже слезы иногда стояли в глазах, и он чуть-чуть задыхался, и все это было не какое-нибудь школьное сочинение на тему: «Почему русские победили половцев в народном сказании «Слово о полку Игореве». Отец спросил: «Что ты пишешь?» — и он сказал: «Сочинение», — но первый раз в жизни он писал действительно от себя, и только из головы: он писал то, что думал, а главное — это было для него интересно и важно. Он даже забыл, кажется, написать про сегодняшнюю историю с билетом, потому что видел сейчас, что он просто не знал, что бы можно было написать по этому поводу. Он потерял билет! Ну, было сначала два билета, а потом один. Один куда-то завалился. А она на него накричала и ушла. Потом ему было стыдно. Но это просто глупый случай, что кассирша дала ему два билета врозь и он один положил себе в паспорт. А вот почему она такая? Почему она на него накричала? И у нее был такой визгливый голос. Почему она вообще себе все позволяет? Хорошо, что он много написал про нее сегодня. Завтра он все прочитает и будет думать еще, а потом еще чего-нибудь напишет…

Ему хочется взглянуть еще раз, как у него там все написано. В одних трусах, он шлепает босиком по полу и зажигает настольную лампу. Он опять перечитывает свои строки, не может оторваться, вздыхает, потом гасит свет и прыгает в кровать. Мысли бегут по-прежнему. Он задевает в темноте случайно гитару, которая висит на шкафу рядом с кроватью и на которой никто не играет. Струны долго гудят, а он думает. Он опять доволен этой своей мыслью: вот какой он умный, вот как, оказывается, он вообще может думать! Он думает, что вот по струнам ударили и они долго гудят, а он разволновался — и долго не может успокоиться, ему даже не спится, он лежит и глядит в темноту, а это все — нервы, и нервы — как струны. Ему по нервам ударили, а они гудят, как гитара, и он не может уснуть.

Ночью Вовке снится сон. Ему снится много снов! Они, как ленты, тянутся то с одной, то с другой стороны — мягкие ленты, покрытые узорами. Он не спит вроде бы, а все время думает: сны то про одно, то про другое. Но он все сны забывает, только чувствует странно, что устает голова, а один сон нельзя забыть. Ему кажется, что он живет и это все на самом деле. Когда он проснется, он увидит вокруг голые стены и серые сумерки, он проведет рукой по пустым, холодным обоям и чуть не заплачет, потому что все это было неправда и только сон, но ведь это было, и странная тоска сожмется в душе, немного радостная и тихая…

Он стоит на каком-то помосте. Это почти невесомый материал, может быть пенопласт. Так же легко он чувствует и себя, и свои легкие руки. А вокруг под открытым небом собрались тысячи людей, все на него смотрят. Ему совсем не стыдно, не страшно, а, наоборот, легко и хочется смеяться, пусть они смотрят еще — смотрят все. Еще больше синего света становится вокруг. Он уже улыбается людям, и все тоже отвечают улыбками. Тогда он протягивает им свои руки, как будто бы хочет улететь. Сиреневые одежды, как у стариков на картинах в музее, куда их водили с классом, свисают у него под руками и развеваются ветром. Все говорят ему тихим хором: «Учитель». Слова отчетливо доносит ветер: «Мы ждем». И он знает про себя, что он здесь — самый умный. Он — учитель, потому что знает все, что нужно людям, может сказать им это, когда захочет, и вот он их научит. Ему от этого так хорошо! Все его слушают и почитают! Он самый красивый, и к нему уже подводят самую красивую девушку. Это не Зина, но это — его невеста. Она под белым покрывалом. А на руке блестят кольца. Ему совсем не страшно. Он протягивает ей руку, и народ расступается. Потом надо снять с нее покрывало и поцеловать. Все вокруг замерли и смотрят. «Мы ждем», — говорят ему хором. Он целует невесте руку, но это не то. «Мы ждем», — шепчут тысячи людей вокруг… И вдруг нет никого здесь. Он лежит на кровати, а рядом, положив голову ему на руку, лежит Зина. Он не видит ее лица, но знает, что это она. Синее небо тихо гаснет, он чуть не плачет от счастья, он просыпается и видит перед собой голые обои. За окном, кажется, идет дождь, но перед ним горит тихое синее небо, и, закрыв глаза, он улыбается и плачет…

Вовка много молчит утром и даже за завтраком пьет кофе и ест булку с маслом, но ни с кем не разговаривает.

— Не с той ноги встал? — шутит отец.

Вовка что-то хмыкает, а мама доливает ему кофе. Потом он держит в руках вчерашнюю тетрадку. Он видит то, что написал вчера: «Уважаемый Борис Поляков!» — и т. д., и т. д… Ему не хочется читать. Он только смотрит и перелистывает. Но приятно держать эту тетрадь в руке. Там только твои слова и твои мысли. Потом он вырывает из тетради эти четыре листа и кладет их в картонную папку. Ни папке напечатано: «Дело», а он пишет для себя внизу синими буквами: «ДНЕВНИК». Потом он приподымает чернильницу и зачеркивает там номер телефона, который написан на бумаге и прикрыт чернильницей. Это телефон Зины, и он знает его наизусть. Он открывает дневник и на обложке картона пишет снова ее номер. Потом он ищет в карманах две копейки. В коридоре висит квартирный телефон, но он должен выйти на улицу и найти отдельный телефон-автомат.

— Ты куда? — Мама глядит на него странными глазами.

— Гулять, — говорит Вовка.

Он думает про себя: «Как она за меня переживает! Вот тебе и современная мама!»

— Ты скоро придешь?

«Вечно одни и те же вопросы».

— Не знаю.

— А есть ты будешь?

— Да.

— Приходи днем обедать.

Он держит в кулаке двухкопеечную монету и выходит на улицу.