Записки совсем молодого инженера

Геолог

Михаил Петрович геолог. Он идет сейчас по маршруту. Маршрут, как обычно, проложен по карте. Михаил Петрович время от времени сверяется с компасом, который на ремешке надет у него на руку. Ему двадцать восемь лет. Михаилу Петровичу доставляет удовольствие часто поглядывать на свой компас, пока еще лишь недавнюю его собственность, который он выменял за шерстяную рубашку, вместе со всеми его тремястами шестьюдесятью делениями и с добавочными подделениями, с румбами N, NNW, NW и т. д. Михаил Петрович женат. Жена зовет его, конечно, Миша. Только потому, что в партии есть более молодые ребята — совсем еще мальчишки, — сам начальник, а за ним и другие рабочие зовут его Михаил Петровичем. Он выполняет сейчас ответственное задание. Дома у него есть сын — годовалый парень. Михаил Петрович был рад, что на три месяца улетает «в поле». Семья, конечно, — это очень хорошо, знает он, но, прощаясь тогда с женой, он почувствовал, что вновь получает свободу. Да, думает Михаил Петрович, мужчине время от времени нужна свобода: умные женщины сами это понимают. Он очень ласково обнял на аэродроме жену, и до сих пор живет в нем волнующее ощущение, что все у них в семье хорошо и все, что он сделал до сих пор в жизни, закончилось хорошо, а сейчас опять начинается для него новый период: что-то долгожданное и счастливое. «На точке» они сидят не больше недели. Может быть, поэтому он до сих пор переживает свои воспоминания — пока еще прежние, городские, и недавние, те, что были в пути. Настроение у Михаила Петровича сейчас хорошее. Его смущают только две вещи. Первое — он не прошел медосмотр перед набором в партию и, передвинув бумаги, проскочил незаметно и вроде бы «незаконно»: с одной стороны, можно заработать выговор в личное дело, а с другой стороны, он пошел на такой риск, потому что замечал за собою, что зимой у него не раз билось плохо сердце — на той вечеринке, где он встречался с друзьями, он сильно выпил и помнит, что, кажется, совсем перестал дышать. Еще же он замечал у себя боль в животе в одном и том же месте. Второе — Михаил Петрович ясно видит, что начальник, послав его одного в стокилометровый маршрут, нарушил правила техники безопасности. Начальник только прикрывался словами об «ответственном задании» и о «молодом инженере, которому надо набираться опыта»: чтобы снести в соседнюю партию десятикилограммовый контейнер, большого ума не нужно. Михаил Петрович видел, правда, что действительно послать с ним было некого: все люди на работах — все были в разгоне. Сейчас он идет и несет вместе с запасом еды и водонепроницаемым спальным мешком свинцовую капсулу, внутри которой на стерженьке висит ампула с порошком бериллия в смеси с солью радия. Активность этого препарата 0,15 кюри. Активность, равную 37 миллиардам распадов в секунду, принимают за единицу радиоактивности и называют 1 кюри.

Между тем в тундре сейчас уже осень. Их вывезли довольно поздно, но так было все запланировано с самого начала. Ночи становятся темными.

Михаил Петрович понимает, что, конечно, не очень приятно держать у себя за спиной 0,15 кюри. Максимально допустимая единовременная доза облучения для здорового человека составляет 50 рентген, а если перевести это в кюри… нет, он не помнит сейчас, сколько здесь будет, если перевести… он забыл. С другой стороны, вокруг радия лежат свинец и парафин. Здесь чувствуешь себя так же, как в парашютном спорте: прыгать всегда страшно — всегда есть риск, что что-то случится. А прыгнешь — и сразу все встанет на место: летишь себе, раскачиваясь, и посвистываешь…

У Михаила Петровича хорошее настроение. Он сам, кажется, не знает, о чем он сейчас думает. Его согревает осеннее солнце в тундре. Михаил Петрович по-прежнему идет по маршруту. Он идет и насвистывает.

Эта капсула за спиной придает ему, кажется, совсем бодрое настроение. Чувствуешь себя почти весело: такое ощущение новизны бывает, скажем, когда говоришь по-английски на улице с иностранцем или сидишь в институтской столовой за одним столом с негром — негры бывают желтые, коричневые, синие, и, наверное, каждый из них князь или сын князя, каждый приехал из Африки; или, скажем, еще, когда знакомишься с девушкой, а сам знаешь, что дома тебя ждет жена. А вообще, что-то такое чувствуют, может быть, американские летчики, когда летят в патруль с атомными бомбами. Представить только: человек идет и несет в мешке за спиной атомную бомбу!..

Михаил Петрович шагает по тундре. Своими мыслями он развлекается и не замечает, как проходит время. Иногда он глядит на компас и проверяет маршрут. Карта у него не очень подробная: в одном сантиметре один километр. Через два часа — точно по времени — Михаил Петрович делает привал на 15 минут. Не менее точно — сверяясь с часами — в тот срок, в какой он решил, Михаил Петрович достает еду и обедает. Солнце светит по-прежнему, и по горизонту ходят олени. После обеда Михаил Петрович думает, как он будет спать. Спать он будет в удивительном спальном мешке: внутри собачий мех, а снаружи — водонепроницаемый брезент. Ложись в таком мешке где хочешь на голое поле, застегивайся и дыши через дырочку: ни дождь, ни медведь тебе не страшен. Волки в тундре сейчас, кстати, насытились и почти перестали рвать оленей. Михаил Петрович кроме прочего снаряжения несет с собой пятизарядное малокалиберное ружье. Из такого ружья он убивал оленя в грудь за сто пятьдесят шагов.

День склонялся к вечеру, и усталость начинало постепенно ощущать все тело Михаила Петровича, а в особенности его спина и ноги, когда он почувствовал, что у него начинает болеть живот. Он старался сначала вообще не думать, что это с ним может быть, но регулярно, с перерывами в час, в полчаса, а потом со все более меньшими, в его животе (а точнее, еще повыше, пожалуй — в желудке) происходили какие-то больные приступы. Михаил Петрович все шел, потому что, пока он шел, все еще могло обойтись и, как говорится, бог даст — повезет, но потом дело дошло до того, что он остановился и от боли, от развившейся слабости стал на четвереньки и неловким усилием сбросил груз со спины: его стало тошнить.

В ту ночь, пока еще первую на его стокилометровом пути, Михаил Петрович плохо спал и все думал, почему бы у него могла начаться болезнь: то ли он что-то съел, а может быть, это сказалась давняя его городская боль в животе? Но ведь тогда, он думал, живот у него болел по-другому! И вообще, до сих пор в поле с ним ничего не случалось… Он перебрал свои сухари, хлеб, запас рыбы и понюхал во фляжке воду, чтобы все проверить. Вода пахла водой, а хлеб был свежий. Михаил Петрович лежал в своем удивительном спальном мешке, держась за живот и прикрывая голову пологом так, чтобы ему был виден только кусочек потемневшего за ночь и покрытого звездами неба, терпел и почти ничего — вполне сознательно — ничего больше не думал. Странным образом его беспокоил только свет на руке. Он взглянул и увидел, что это компас. Светилась стрелка и треугольнички, прилепленные на румбах. В тундре в это время была тишина. Михаил Петрович знал, что можно слушать тишину. Особенно тихо бывает в тундре весной, когда снег подтаивает, но жизнь по-настоящему еще не ожила. Если прекращается ветер, то можно с ума сойти, так вокруг становится тихо: буквально на многие сотни километров вокруг стоит тишина. Звук не возникает нигде, и ему просто неоткуда прийти. Осенью же, сейчас, тоже бывают такие моменты. Избавившись кое-как от боли, Михаилу Петровичу удалось ненадолго заснуть.

Он проснулся среди ночи и опять взглянул почему-то на компас. Стрелка светилась. Михаил Петрович отпустил стопор и, положив голову на руку, стал слушать, как стрелка, вращаясь, подрагивает на шпильке. Михаил Петрович знал, что «фосфор», как говорят, положенный на стрелку (на деле сернисто-цезиевая соль бария), набирает за целый день световой заряд, а потом в течение двух-трех часов отдает его ночью. Без дополнительной подсветки такой компас не может светиться. Михаил Петрович, глядя в течение часа на свой компас и мучаясь от живота, додумался наконец еще до одной новой мысли, которая послужила началом его дальнейших духовных мучений, усугубивших мучения физические. Он подумал, что в четыре часа утра ни один компас, как бы долго его ни заряжали светом накануне, уже не может светиться. А его компас, он видел, светился! И значит, подумал дальше Михаил Петрович, все дело в том, что здесь имеет место уже не то явление, как он думал прежде: не фосфоресценция, а флюоресценция, то есть свечение вещества в момент облучения. Источником же облучения, естественно, служит контейнер, который он тащит у себя за спиной. Михаил Петрович подумал, что у него начинается лучевая болезнь.

После этой мысли он встает и, выбравшись из мешка, относит груз от себя подальше, на двадцать шагов. Он ложится снова спать, но не может теперь уснуть. С первыми лучами солнца Михаил Петрович снова чувствует, что его начинает тошнить. Утром он глядит на капсулу почти с ненавистью. Тошнота, рвота, головокружение, общая слабость и сильная усталость, жажда, озноб, может быть также понос, увеличение содержания в крови белых кровяных телец… Он знает примерно еще с институтской скамьи главные признаки лучевой болезни. Он не может даже взяться теперь за эту капсулу: круглая крышка сверху, по бокам кольца и в середине две ручки, общий вес брутто около десяти килограммов. Может быть, она развинтилась? Может быть, оттуда вытек весь парафин? А чем все это кончится?

Михаил Петрович представляет себе примерно, чем это все может кончиться: начинается все с тошноты, а потом — кровоизлияние в мышцу сердца и в мозг. И все потому, думает Михаил Петрович, что какой-то дурак на заводе чего-то недосмотрел и схалтурил. Все потому, что начальник послал именно его, — а почему все-таки именно его? — его одного…

Михаил Петрович боится развинчивать капсулу и что-то в ней трогать. Вдруг сделаешь что-то не так? Он ходит вокруг капсулы, как кот вокруг горячего мяса. Наконец он берется за ручки и потихоньку, осторожно трясет. Внутри ничего не слышно. Может быть, внутри все в порядке? Он заворачивает компас в платок и прячет его в карман: пусть он побудет там в темноте, посмотрим, что он покажет дальше. Михаил Петрович совсем ничего не ест. А вдруг все-таки это была плохая еда? Он боится. Чувствуя себя немного лучше, Михаил Петрович решается идти. Тут ему приходится вынуть компас из кармана, чтобы прокладывать путь. Как это он позабыл? Михаил Петрович чуть-чуть успокаивается. К тому же, когда делаешь что-то, знаешь, куда идешь, в душе становится бодрое настроение. Михаил Петрович, махнув рукой (а, ладно, была не была) и вспомнив еще: семь бед — один ответ, по-прежнему идет и, кажется, даже насвистывает. Потом его снова схватывает. Он лежит некоторое время, сбросив груз. Потом Михаил Петрович сосет камни. Он замечает, что если взять в рот сухой маленький камень и облизать его, то это помогает переносить боль. Михаилу Петровичу очень плохо.

Он понял, что болезнь ходит кругами. Иногда ему было так хорошо, что он мог идти и даже думать. Иногда же он лежал на земле, как труп, и чувствовал, что у него холодеют руки и ноги. Михаил Петрович видел, что силы его убывают.

Он не ел во второй день почти ничего, и решил не спать больше вторую ночь, а все идти и идти: может быть, ему удастся опередить свою болезнь и к полудню третьего дня он выйдет на место. Это была, конечно, ошибка. Михаил Петрович был как двадцативосьмилетний мужчина здоров и смел, но к заходу солнца он совсем обессилел. Он уже буквально еле волочил ноги, да и мысль его стала каким-то непонятным образом запинаться: он иногда, глядя на компас, сверялся с картой, а иногда забывал сверяться. Каждый раз, обнаружив, что он пропустил ориентир, Михаил Петрович удивлялся и давал самому себе слово делать отметки не позже, чем через час. Может быть, он перестал потом чувствовать счет времени, потому что забывался по-прежнему. Присев вечером на корточки около сброшенного на землю груза, чтобы отдохнуть, Михаил Петрович вдруг подумал, что излучение — если это действительно излучение — может повлиять на еду: на хлеб и на рыбу, которые лежат у него в мешке. Он подумал, что надо сейчас, вечером, постараться побольше съесть, а остальное переложить в куртку в карман, а что не поместится — выбросить.

Это была, конечно, его вторая ошибка. Михаил Петрович, как инженер, должен был бы знать, что пища может заражаться радиоактивностью не через облучение (тем более, если оно достаточно слабое), а лишь прямым соприкосновением с вредными веществами, например с радиоактивным дождем или пылью, то есть, скажем, с осадками. Он съел из своего запаса столько, сколько мог, а остальное переложил в карманы и все, что не поместилось, выбросил, а потом его снова стало сильно тошнить.

До часу ночи мучался Михаил Петрович в тундре, изнемогая под звездным небом и вообще не имея сил продвинуться дальше, и среди мыслей, которые мелькали время от времени одна за другой в его цепенеющем уме, не было, как ни странно, той самой, может быть, самой последней для человека мысли, что он может вообще теперь не дойти и заблудиться и помрет на дороге. Михаил Петрович знал, что о нем было сообщено в ту партию по радио, и все забеспокоятся, если он не дойдет к контрольному сроку, и за ним пошлют тогда вертолет. Тундра, слава богу, ровная, как степь, и на стокилометровом маршруте человек — не иголка, пропасть не может. Михаил Петрович был твердо уверен, что его, если надо, всегда найдут, и в этом смысле с ним ничего не случится. Среди всех раздумий его мучало только то, что он, может быть, сам себя отравил. 0,15 кюри за спиной! 0,15 кюри! 0,15!.. Может быть, в капсуле с самого начала была утечка. А может быть, он все-таки чего-то объелся? Михаил Петрович представлял себе начальника, который — одного — послал его в этот маршрут. Он представлял себе какого-то отвлеченного слесаря на заводе, какого-нибудь Ваньку, который не дурак выпить и который не завинтил там, где нужно, последний свинцовый болт, а ОТК недосмотрело. И вот сейчас ему из-за этого светят на спину 0,15 кюри, а он не знает, так это на самом деле или не так. Михаил Петрович, особенно когда ему становилось очень уж плохо, думал, что он должен оставить контейнер в тундре. Зачем он будет убивать сам себя? Он заметит место и поставит точку на карте. Сюда вышлют вертолет и потом подберут эту штуку. У него хорошая «территориальная» память. Он всегда безошибочно запоминал местность, когда, например, еще в детстве ходил за грибами или собирал для девчонок цветы. Почему, в конце концов, он пошел в геологи? Он может и сам полететь вместе с ними и показать, где будет лежать контейнер…

Мучаясь по-прежнему от боли, Михаил Петрович в один из особенно сильных приступов сбросил наконец на поле свой опасный груз и пошел в темноте дальше один, сообразуясь по звездам, но потом ему, как назло, стало лучше. Он просто не мог себе представить, как это он явится в партию и люди увидят, что у него нет с собой груза. Он пошел тише — по кругу — потом постоял. Тундра молчала. Он вынул карту, захотел сделать отметку и зажег при этом ручной китайский фонарик. А потом он вернулся. В темноте Михаил Петрович полчаса искал сброшенный контейнер, и от этого — ему показалось, что он его не найдет, — расстроился еще больше. В конце концов он расстелил свой спальный мешок и улегся, чувствуя больную полудремоту. Так он провел эту вторую ночь.

Сон, который снится Михаилу Петровичу около двух часов ночи, означает только одно: у него выпадают волосы. Белые кровяные шарики, плодясь без удержу у него в селезенке лавинообразными многовитковыми кольцами сложной белковой формулы, убивают одно за другим красные кровяные тельца, и от этого — Михаил Петрович явственно чувствует — у него выпадают волосы. Он идет вроде бы по Невскому проспекту, по-прежнему гордясь своей шевелюрой, а люди — все встречные девушки — глядя на него, смеются и показывают пальцами. И вот рядом с ним уже плачет жена. «Что же? Что же, мой дорогой? Что же это с тобой? — говорит она. — Что они с тобой сделали?»

Вся тягость для Михаила Петровича состоит сейчас в том, что он сам ничего этого не замечает. Он не знает, почему все показывают на него пальцами и почему смеются рядом все красивые девушки, глядя куда-то вдаль мимо него. Он не знает, отчего плачет жена. Он только смутно, лишь исподволь догадывается, что что-то случилось. От этой догадки у него падает сердце, и он просыпается в своем плотно застегнутом и покрытом снаружи росой собачьем мешке, но тяжесть, которая в чем-то есть и стоит где-то рядом и про которую, кажется, он сам ничего не хочет знать, по-прежнему, уже наяву, мучает его. Михаил Петрович совсем спокойно кладет капсулу посреди тундры. Он делает крестик на карте и обводит крестик кружком — на пересечении линий он сейчас находится. Потом Михаил Петрович идет и проходит, кажется, два километра, но тут физическое движение и ощущение легкого мешка за плечами, а также, наверное, низкое солнце согревают его. Он начинает думать, что, может быть, опять он просто чего-то объелся, и если взять сейчас капсулу, то он еще сможет донести ее и сможет дойти. Михаил Петрович возвращается и берет свою капсулу. Он, правда, забывает, что болезнь ходит кругами. В середине дня его снова схватывает, и он, поразмыслив, снова оставляет капсулу. А потом он делает так еще один раз. И снова, вернувшись, опять ее подбирает…

Наконец Михаил Петрович видит, что начинается речка. Маленькая речка, на которой, он знает, находится та партия, куда он идет. Михаил Петрович идет вниз по течению, и вот наконец он уже входит в палаточный городок. Его по-прежнему трясет и шатает. Люди вокруг что-то делают: кто-то копает, кто-то работает с прибором, а кое-кто вообще сидит и, загорая, просто бездельничает. Михаил Петрович, не обращая ни на кого внимания, идет прямо к начальнику. В палатку начальника, он видит, сделан с невысокой мачты постоянный антенный ввод.

Начальник приветствует его твердым рукопожатием, а потом молчит и смотрит. Михаил Петрович не знает, что сначала сказать.

— Ну вот, вы пришли… — говорит начальник выжидательно.

«Да, я пришел», — думает Михаил Петрович.

— А груз? — говорит начальник.

— Вот груз, — говорит Михаил Петрович. Он достает из мешка капсулу и думает, что надо будет попросить сейчас радиометр и проверить ее изоляцию.

— Вы удачно добрались, — говорит начальник. — Нам сообщили вчера, что вся ваша группа заболела инфекционной желтухой. Туда уже выслан врач и прилетел медицинский вертолет…

— Да? — говорит Михаил Петрович и чувствует, что его снова начинает тошнить.

— На всякий случай, — говорит начальник, — мы поместим вас здесь в карантин. Так что не попеняйте… А это что?

Михаил Петрович видит, что начальник разглядывает его карту, где вдоль проложенного по линейке маршрута стоят четыре обведенных в кружочки креста. Но у Михаила Петровича уже нет сил ничего объяснять, и он не может даже сказать, что он, наверное, тоже болен инфекционной желтухой. Михаил Петрович садится на землю и, сдерживаясь, закрывает лицо руками. Ему становится плохо. Последнее, что он видит сквозь пальцы, это то, что начальник, держа в руке карту и идя по палатке к нему, как-то странно на него, Михаила Петровича, — удивленно и упорно — глядит.