Записки совсем молодого инженера

В кино

Он ждал Зину под часами, было не холодно, снег таял, но она опоздала чуть-чуть, и он замерз, а в зале было тепло. Они оба не любили толкаться в фойе и обычно приходили к самому началу, — теперь она опоздала, и они едва не пропустили журнал, но все же успели, и как только вошли в зал, свет погас.

Там было тепло, он снял шапку и расстегнул пальто, — они так быстро бежали сейчас по лестнице и еще не отдышались. Они смотрели на экран невнимательно, разгоряченные, да и журнал был, кажется, неинтересный: про какую-то строительную выставку, про завод, про новый резец, — и она тоже расстегнулась и сняла шапку, раскрутила шарф, отдала шапку ему…

— Смотри.

Он поймал ее руку, когда она поправляла волосы.

— Что? — придвинулась она.

— Смотри на руку.

Ладонь была белым узким пятном.

— Ну?

— Вот сейчас я ее держу, а вот теперь — видишь?

И он потянул ее за пальцы — сверху вниз, к себе, и вдруг вместо одной ладони стало несколько, и они падали сверху вниз — скачками — светлые — как спицы в колесе…

— Почему это?

— Очень просто. Из аппарата идет свет, но там есть заслонка. Сорок восемь раз в секунду она перекрывает луч. В зале тогда полная темнота. И ладонь сейчас освещается таким светом. Когда она неподвижна, для нас свет сливается, а вот если двигать ее, то это становится заметным…

Она, кажется, поняла, что он хотел сказать, но это было и не важно, хотя интересно. Они смотрели, как показывают на экране завод и новый резец, а потом еще какой-то новый станок, и он все говорил ей — тихо, чтобы не мешать соседям, — про какие-то там заслонки и про новые системы, она уже плохо слушала, да и станок на экране, оказалось, вещь интересная, — но ей и было приятно, что вот он так говорит: ради нее и только для нее, и она взяла его за руку, сказала:

— Молчи…

У них были хорошие места. Он замолчал. И они смотрели журнал. В зале было тепло.

А во время перерыва еще вошли люди.

И все же — многие места были свободны, и было по-прежнему хорошо видно, только вот перед ними — во втором ряду после прохода — сели трое молодых людей и загородили немного экран.

— Ты видишь?

— В-вижу… — отвечала она, чуть помедлив.

— Может быть, пересядем?

— Не надо.

А посередине сидел выше всех парень в черной шапке с поднятыми ушами.

— Садись на мое место.

— Да нет, не надо. Вот только шапку бы он снял…

А кино уже шло, но он взялся за ручки кресла, наклонился вперед, сказал:

— Снимите шапку, пожалуйста.

И тот повернул голову — он не мог разглядеть лицо, свет экрана слепил, — а потом парень отвернулся и что-то буркнул, но шапки не снял.

— Снимите шапку!

Голос его звучал уже неуверенно — нельзя же, в самом деле, препираться из-за какой-то шапки во время сеанса.

— Хватит, давай смотреть…

Она стукнула его по руке, и он опять взял ее пальцы и уже забыл про шапку, а они оба смотрели на экран — правда, чуть-чуть вытягивая шеи…

Так сидит этот юноша в большом кинотеатре. Он смотрит интересный фильм, а рядом с ним — его девушка, и им хорошо там: за стеною тает снег, гудят трамваи на остановке, много-много людей идет вдоль домов, — а здесь тепло, все молчат, идет фильм и им хорошо друг с другом.

Кажется, это была комедия. И зрители улыбались, а иногда даже смеялись — смех был дружный. Он то вспыхивал, или же вдруг была тишина, — экран управлял этим смехом, — а потом вдруг он почувствовал, что управление где-то не получалось. Дикий гогот пронесся по залу один раз — вроде бы не было ничего смешного, — а потом еще, тоже в неподходящем месте, — и еще. Тогда он понял, что все это — та компания, что сидит перед ними.

И другие зрители тоже что-то почувствовали. Уже стали смотреть по сторонам, шикать, а потом отыскали виновников и уже говорили им:

— Тише. Перестаньте. Как вам не стыдно.

А Зина сидела рядом, и не будь ее, он бы, наверное, промолчал, и все бы кончилось как-нибудь, обошлись бы без него, а тут он тоже крикнул:

— Эй, тише там, впереди…

И тогда Черная Шапка повернулся опять — теперь уже повернулся совсем, плечами и всем корпусом:

— Молчи, пока жив, — сказал он.

Эти слова звучали в тишине. Даже в большом собрании бывает так, что вдруг все молчат и стоит тишина, и все хорошо слышно. И Черная Шапка сказал это громко. Он подумал, что надо все-таки набраться храбрости, чтобы в зале, во время кино, среди сотен людей — сказать так громко, пускай даже не эти слова, любые. Но эта мысль сразу ушла. И вдруг ушли все мысли. Только волнение поднималось в нем или опадало вдруг. И замерло сердце: так уж все становилось плохо…

Юноша по-прежнему сидит в большом зале, а рядом с ним — его девушка. Он ясно и очень ясно чувствует, что рядом она, и вдруг так же, не глядя, знает, как много людей впереди и сзади него, вокруг, на всех рядах — и еще острее: впереди, там — эти трое, а посередине и выше сидит Черная Шапка, и слова сказаны. Зина берет его пальцы — и берет к себе, гладит их, а он не замечает этого и потом отнимает руку, но тоже не замечая.

Прямой свет протянулся вверху. Экран дрожит. А у него все слилось перед глазами. И здесь тепло сидеть. Сзади такая теплая спинка. И темно. Свет дрожит, а если закрыть глаза, то совсем темно, и ничего нет, только музыка — и теплая спинка стула — и ее рука… Но он встает медленно — и как слепой, держась руками за стулья, выходит из ряда.

— Куда ты?

Она удивляется. И не будь ее, он бы, конечно, остался сидеть.

— Перестань. Сядь сейчас же.

Она все поняла уже. А он молчит. И даже перед ней молчит. Просто он не хочет быть смешным. Молчать сейчас — самое главное. И она хватает его за руку, но он опять не замечает этого и выходит в проход…

Он прошел молча и потом взялся за спинку первого ряда — там никто не сидел. И чуть-чуть наклонился ко второму ряду:

— Это ты тут кричал?

Уже заволновался народ:

— Сядьте.

— Кто там стоит?

А теперь он стоял к экрану спиной. Он видел лицо — ясное и бледное. Только половину лица, нижнюю, потому что черная шапка была надета до бровей. И когда он сказал все так тихо, лицо вдруг смыло горячей волной, он видел теперь только одно — черное и белое — белое было внизу, и оно было вся мерзость сейчас для него и вся его ненависть. Правой рукой, задохнувшись, как-то неловко сбоку, он ударил туда вниз, и голова дернулась, а руке его стало больно.

Этот юноша вышел один в большом зале на середину. Сорок восемь раз в секунду там было совсем темно. И поэтому со стороны его рука, когда он ударил Черную Шапку, выглядела как часть велосипедного колеса с блестящими спицами. Но он не смотрел со стороны, и к тому же — очень волновался, и поэтому все сливалось в его глазах. Наверное, люди опытные и пожилые усмехнутся, глядя на него. Разве это молодежь? Уж если они в морду дать как следует не умеют, то на что вообще они способны? А те, кто прошел войну и убивал людей, руками беря их за горло, наверное, скажут: «Так нельзя. Нужно браться плотно. Если врага хотят бить, нужно браться плотно руками…»

А он видел одно — черное и белое. Белое было внизу, была цель, и он ударил этого мерзавца, и сделал то, что надо: все-таки надо признать, он действовал целеустремленно и сделал самое нужное.

И прошло несколько секунд. Он даже успокоился и стоял, опустив руки, не зная, что же делать дальше, и уже начал думать, не смешон ли он здесь на этом месте, но Черная Шапка избавил его от раздумий.

Их стояло уже двое, потом трое, его схватили за плечо, он отбросил руку, кто-то снова взял его за плечо, и он снова сбросил руку — так было несколько раз, а потом встали другие соседи.

— Прекратите безобразие! Я позову милиционера!

Это кричала женщина-контролер.

— Эй, садитесь.

— Хватит вам.

— Да разнимите их, — кричали уже со всех сторон.

И какие-то мужчины подошли, говорили что-то. Сняли руки с его плеч, потом подтолкнули — сам он шел или его вели? И он уже сидел на своем месте, а Зина была рядом:

— Сумасшедший…

В зале стало тихо. А потом все опять смеялись и играла музыка. Кино шло дальше.

Юноша сидит на старом месте. Он не понимает, что она ему шепчет и что говорят люди на экране — почему все смеются.

Глупо как-то все вышло.

Он думает о том, что было.

Но теперь хорошо.

Он думает о себе.

Правда, они теперь могут подстеречь на улице.

Он думает о том, что будет.

И когда сеанс тихо-мирно кончается — люди встают; они улыбаются, вспотевшие, и говорят о картине; совсем уже забыто все, что случилось, — теперь, на свету, он такой же, как все, — он берет Зину за руку, и толпа выносит их к выходу.

Он не ускоряет, не замедляет шаг. Он не оборачивается и не глядит по сторонам. Ведет ее за руку и даже говорит что-то, но только иногда невпопад, а иногда задумывается и молчит.

— Ну что же ты? Слышишь? Я думаю, надо пройтись пешком. Не поедем на трамвае — народу много, давка будет.

— Да. Пойдем пешком.

И они уже на улице. Тает снег.

И все по-прежнему. Только народу чуть больше идет вдоль стен, да на стенах уже светятся окна, и везде горят огни — тоже все совсем обычно. Но он идет, и, не глядя, чувствует — они здесь.

А потом она остановилась, и как тогда — в зале — ему хотелось прижаться к теплой спинке, вцепиться в ручки кресла и закрыть глаза, сидеть, сидеть, — так теперь он медлил и не подымал глаз от земли: не хотел видеть и чтобы что-то было. Так прошло мгновение, а потом он взглянул.

Те трое стояли перед ними, загораживая дорогу.

Со стены капало, на остановке гудели трамваи. И много-много людей обходило их, толкая и задевая плечами, а иногда они ругались: «Встали посреди дороги…» Он был один, и все было просто.

Тот, что пониже, схватил Зину за руку и потянул к себе. А она поскользнулась, чуть не упала, и он, стараясь удержать ее, повернулся и вдруг увидел краем глаза, что Черная Шапка стал ближе. Это была опасность. Он откинулся назад и попробовал увернуться. Но было поздно, и Черная Шапка, ударив его справа под ребра, свалил его на панель.

Вот теперь опытные мужчины заметили бы, что били со знанием дела. Это самый хороший удар — бить в живот. Если ударить ногой, то человек, может лишиться чувств на десять минут. Но Черная Шапка был выше, да к тому же он, очевидно, доверял своим рукам — он ударил рукой, и юноша только немного увернулся.

…Он понял это, потому что не потерял сознания, но дыхание остановилось вдруг. Он упал — и не почувствовал, как упал. Он лежал на животе. Руки дергались среди грязного снега. И секунды шли, а он никак не мог вдохнуть или выдохнуть, и это было так тяжело.

Люди наклонились. Его оттащили и, прислонив к стене, оставили, но он не мог сидеть, и тогда большой квадратный мужчина стал держать его за плечи. Сверху капало. И все было мокро вокруг. Руки мокрые. И асфальт тоже в снегу. Снег таял. А он приходил в себя. Так стало лучше.

И Зина рядом — он приподнялся. Потом сел. И опять, держась за стену, стал подыматься. Люди стояли вокруг — полукругом и тесно. На него глядели. И по-прежнему много людей шло по тротуару. Но и на мостовой и вдоль тротуара стояли люди, они тоже глядели куда-то — в одну сторону, и он понял тогда, что и теперь еще не все кончено, и знал точно, куда они смотрят.

— Их ловят? — спросил он нелепо.

— Их поймают, — сказала Зина.

— Их поймали, — сказал квадратный мужчина.

Он тоже глядел и вот увидел.

Вели только двоих — Черную Шапку и того, пониже, а третьего он и сам как-то не разглядел прежде. Их вели те, у кого были красные повязки. Забегали вперед мальчишки, и все оборачивались.

Пока он лежал, избитый, и сидел, потом стоял, поднявшись, он думал спокойно, что еще не все кончено и надо что-то делать, а он ничего не может делать, и потому — виноват. Сейчас, когда все было кончено и без него, и все — именно так, как надо, ему стало легче. Но вот мимо вели Черную Шапку — теперь шапка была посажена почему-то задом наперед, а брови были открыты и лицо в крови. Мерзавца вели — и ярость сжала ему горло. Он задохнулся опять.

Все было кончено, но именно этого человека, который шел мимо, он бы задушил сейчас, и дали бы ему автомат — он бы пристрелил его как собаку. Этого — с его бровями и черной шапкой. Его одного — мерзавца, гада…

Он задрожал. Сердце билось. И забыл боль. И каждая жилка его трепетала от ярости. Тот шел и хотел вырваться. Двое держали его, но он то стаскивал их на мостовую, и тогда они все шагали прямо по сугробам, или он цеплялся за стены, за водосточные трубы. Пришли еще два дружинника и взяли его крепче. Он бился и дергался. Он хрипел. И вдруг закричал. Диким криком. Яростно. Коротко. Как зверь…

— Пойдем, — сказала Зина.

— Пойдем.

Они пошли.

— Так нельзя все-таки. Никогда нельзя лезть на рожон. Что ты можешь сделать один против троих?

— Да. Конечно. Глупо.

— Вот если бы Андрей и Юрка были с тобой, тогда другое дело.

— Да, втроем мы бы что-нибудь сделали.

— И никогда нельзя терять голову.

Зина говорила умные слова. И был приятен ее голос. Конечно, против силы нужна сила. В следующий раз, когда заварится каша, а он будет один, он еще подумает, стоит ли вмешиваться. Были бы здесь свои парни — тогда другое дело. А сейчас все вышло довольно глупо. Но для него это был первый такой опыт, и ему хорошо. Он доволен собой. И Черная Шапка здорово заехал ему под ребра. Все могло бы стать очень плохо…

— А дуракам тоже нельзя терять голову?

Он шутит, и она, поняв, тоже улыбается.