Глава 5. Лагерь. День первый

В полдень четвертого дня путешествия Ким Стальевич решил, что компания добралась до нужного места.

Ничем особенным выбранный берег не отличался от многих километров точно такого же, оставшегося позади. Скалы, река, лес — если и имелись какие‑то особые приметы, для Рогозина они остались неведомы.

Выгрузились из лодок на каменистый берег и над кучей баулов, рюкзаков и контейнеров Борисов принялся распределять работу по обустройству лагеря. На долю Рогозина выпали лесозаготовки: расчистка от зарослей участка, дрова, жерди для времянок, ну и всякое остальное, добываемое топором и бензопилой. В пару к нему определили рулевого первой лодки Гочу. Вернее, все, конечно, было наоборот — в пару к матерому таежнику Гоче определили Рогозина, потому что квалификации Виктора не хватало для виртуозного обращения с бензопилой, да и опыт подобной работы топором был очень незначителен, ведь в Питербурге не так уж много работы для лесорубов.

Уже через два часа махания топором, таскания чурок и веток Виктор понял, что вымотался до невозможности. Руки еле поднимались, ноги отказывались передвигать тело, а само оно, иссеченное ветками и занозами, провонявшее потом, искусанное комарьем и мошкой, желало где‑нибудь упасть и притвориться бревном.

Мысленно плюнув на все, он уселся на какую‑то кочку, сложил на коленях трясущиеся руки и закрыл глаза.

— Чего, Витек? Устал? — голос у Гочи был неподражаем — со звонкой хрипотцой, и насмешливыми интонациями в каждом произнесенном слове. Даже «доброе утро» он произносил с различимой издевкой. — Отдохни чутку, дядя Гоча все сам сделает. Хе…

Лодочник потащил к лагерю, видневшемуся за редкой порослью деревьев, сразу две охапки хвороста, перетянутые одной веревкой так, что получилось что‑то похожее на мягкое коромысло: с каждого бока Гочи свисала вязанка.

Недолго Рогозин глядел ему в след, потом устало опустил голову и расслабился.

— Тяжело, да? Не получается? — сверху пахнуло табаком.

Виктор даже не успел ни испугаться, ни удивиться неожиданному появлению якута. Он только лишь кивнул.

— Это потому, паря, что места здешние прокляты. Пойдем‑ка, чего покажу.

Виктор недовольно замычал, но прикосновение якута к руке будто придало сил, он поднялся на ноги и заковылял за мелко семенящим по склону холма Юриком.

— Ты так быстро устал, паря, потому что чувствительный очень! Я это сразу заметил. А место здесь проклятое, — трындел Юрик, — высасывает жизнь из человека. Если долго остаться, то можно назад не вернуться. Я тебе покажу сейчас. Покажу!

Не успели они пройти и пятидесяти метров, как лес внезапно кончился. У подножья холма открылась совершенно ровная горизонтальная площадка с одиноким деревом — точно таким же страшилищем, как виденное двумя днями раньше на скале: черное, иссохшее, раскидистое и мрачное, оно так же было увешано выбеленными солнцем и очищенными ветрами костями.

С ужасом Рогозин отметил среди черепушек разных животных и пару человечьих, а справой стороны с дерева свисало… давно ставшая скелетом верхняя часть торса какого‑то бедняги — без головы, но с очень длинными, непропорционально длинными руками. Ноги виднелись под деревом.

— Опять? — на этот раз Рогозин постарался не показать страха, спрятав его за безразличием — он только недовольно поморщился.

— Нет, Витя, не опять! — зло усмехнулся Юрик. — Посмотри, паря, откуда оно растет!

Рогозин вытянул шею, стараясь разглядеть в травяном ковре незамеченные подробности и едва не сел на пятую точку!

Страшное дерево проткнуло насквозь идеально круглую каменную плиту. На верхней плоскости этого гигантского жернова можно было разглядеть какие‑то значки, в части которых Рогозину почудилось что‑то знакомое. Он оглянулся на своего «гида» и вспомнил — такие же «хризантемы», только из металла, имелись на рюкзаке якута.

— Что это? — спросил Рогозин, ожидая услышать еще одну страшноватую сказку.

— Это, паря, земля Улу — Тойона. А вот это дерево — его главный жертвенник. Это один из ростков Аал Луук Мас — мирового дерева, по которому шаманы ходят из мира в мир. Но не это главное. Если на камень под ним прольется человеческая кровь, Улу Тойон придет за жертвой. Сам придет. Не станет посылать подручных абасов и чучун, Великий Господин придет сам! Не веришь? Ха! Мне в Якутске говорили: «что ты выдумываешь, Юра! Главный жертвенник Улу Тойону должен быть как прямоугольная яма на вершине кургана с каменными ступенями вниз, куда шаманы стаскивают жертвенный скот и сжигают его там! А ты ищешь круглый камень!» Ха — ха — ха! Они думают, что если такой алтарь Великого Господина нашли в самом Якутске, под Николаевской церковью, то и везде должны быть такие! Дураки! Посмотри, паря, вокруг!

Якут сопел в самое ухо, нервно стискивая короткими пальцами запястье Виктора, вроде бы как и подталкивая того к алтарю и сдерживая от неосторожного шага.

— Видишь?!

Ровные верхушки сопок окружали жертвенник с четырех сторон, являя собой нечто вроде природой устроенного кургана с четырехугольной ямой в центре и со страшным деревом внутри этого центра.

— Это точно такой же жертвенник, как в Якутске, только в тысячу раз сильнее! — восхищенно пробормотал Юрик.

Виктор вздрогнул от ужаса, внезапно накатившего и так же схлынувшего. На тело нашло какое‑то оцепенение, по позвоночнику выступил холодный пот, стало трудно дышать, во рту потекла ставшая очень жидкой слюна.

— Смотри сюда, — скомандовал Юрик, выпустив из своих цепких пальцев запястье Рогозина.

Якут сделал пару шагов к каменному жернову, развел руками траву и перед глазами Виктора появилось ржавое полукольцо, которое, казалось, вырастало прямо из камня — то ли было каким‑то образом вплавлено, то ли вбито — уже не понять из‑за густой поросли мха на камне.

— По всему кругу так, — отряхнув руки, Юрик быстро отошел от камня. — Здесь привязывали скот. Старое место. Очень сильное место. Улу Тойон очень соскучился по нему, очень хочет прийти, но никто не зовет! Держись отсюда подальше, Витя. Посмотри какие на склонах деревья? Видишь, нет толстых или тонких? Все одинаковые. Так бывает после большого пожара. Здесь горел сильный огонь, когда Великому Господину старые люди приносили свои дары, сжигая овец и оленей живьем. А раньше, когда в костры попадали и люди — Великий Господин отвечал шаманам! А видишь — вон там?

Рогозин проследил за рукой якута, указывающей на правый склон и с удивлением отметил, что тот был надвое рассечен чем‑то отсюда невидимым — словно деревья отказывались расти на какой‑то прямой линии, ведущей от вершины к самому подножью.

— Что это?

— Это, паря, каменная лестница, по которой давно шаманы спускались вниз для чтения своих молитв.

Они еще минуту постояли, глядя на дерево, Рогозин успел опять отметить отсутствие птиц.

— Пошли отсюда, Витя, долго здесь быть нельзя, я тебе говорил.

Якут, сгорбившись, потащился вверх.

— Теперь ты мне веришь, что в гиблое место привез нас Савельев?

— Наверное, он не знает?

— Молись, чтобы это было так, Витя. Потому что если знает и чего‑то хочет — то живыми нам отсюда не выбраться. Ты заметил, что среди нанятых нет ни одного семейного? Никто не будет нас искать.

— А твой иччи? Разве не защитит он нас от Улу Тойона?

— Иччи, может быть, и защитит, спрячет от него. Но он ничего не сможет сделать против злых людей.

— А кто злой?

— Савельев! — якут остановился, развернулся, потянул Рогозина к земле и зашептал: — Я давно понял, что Савельев никакой не геолог. Инструмента мало, о его появлении никто не знал, пока он не приплыл. Нас специально сюда привезли! Здесь готовится что‑то страшное, паря!

Рогозину снова стало не по себе — он меньше всего ожидал узнать, что улыбчивый и болтливый Ким Стальевич какой‑то злодей, но Юрик был столь убедителен, что стоило задуматься.

— Если я прав, — продолжал якут, — то Савельев и Перепелкин — гнусные сектанты или черные шаманы. Если шаманы — то еще ладно, может быть, им удастся удержать Улу Тойона, задобрить его взятками и заставить служить себе. Если сектанты, начитавшиеся глупых книжек, то сдержать его у них не выйдет и все погибнут. Но я все‑таки думаю, что они сектанты. Потому что на шамана учиться нужно и все якуты знают своих шаманов — среди них нет европейцев.

— Что же делать? — спросил он после минутного раздумья.

— Ничего, — пожал плечами якут. — Я могу и ошибаться. Но на всякий случай постарайся далеко от лагеря не отходить в ближайшие дни. Я думаю, что все произойдет завтра ночью.

— Почему?

— Полнолуние, паря. И смена сезона — день, когда Великому Господину принято приносить самые обильные жертвы. Стой!

Якут зажал сухой ладонью рот Рогозину и насторожился. Спустя минуту он отпустил Виктора и захлопав узкими глазами, растерянно сказал:

— Вертушка. Что ей здесь делать?

Рогозин уже и сам услышал далекий частый стук маленьких молоточков, и завертел головой, отыскивая в безоблачном небе знакомый силуэт.

— Вот она, — Юрик снова первым обнаружил вертолет, выскочивший из‑за сопки на высоте метров двухсот. — Не наш, чужой вертолет.

Рогозин уже и сам отметил, что в небе над жертвенным курганом летел не привычный темно — зеленый Ми-8, а нечто цветастое, красно — желто — синее, двухкилевое. Машина снижалась — это было заметно.

Звук работающих двигателей заполнил все пространство вокруг, слышно было только его и еще чуть — чуть — отражавшееся от склонов сопок эхо.

Вертушка прострекотала, перечеркнув небо надвое, и скрылась за тем холмом, за которым находился лагерь. И звук почти сразу затих, пропал, — только поднятый лопастями ветер шевелил листву, но с каждым мгновением и это прекратилось.

— К нам прилетел? — первым спросил Рогозин.

— Не знаю, — развел руками якут. — Пойдем, посмотрим.

И они едва не наперегонки рванули к лагерю. Виктор успел отметить, что куда‑то исчезла усталость, ломота в теле и дышать стало легко, будто не он десять минут назад ловил воздух широко раскрытым ртом, подобный рыбе на берегу.

Но вертушки в лагере не оказалось, зато все, кто в нем оставались, выстроились вдоль берега у лодок и о чем‑то переговаривались, тыкая пальцами в сторону, куда должно быть улетел вертолет.

— На том берегу сел, — первое, что услышал Рогозин, было сказано Гочей. — Полверсты, не больше. Охотники или рыбаки. Рыбаки, наверное. Богатые Буратины. Наберут снастей в столицах и летят сюда испытывать — тайменя им подавай! Я сам таких сопровождал пару раз. Перепьются все, и давай баб делить!

— И бабы с ними? — спросил почему‑то облизнувшийся Моня.

— А то ж!

— Нужно сходить к соседям, познакомиться, — высказался сосредоточенный Семен.

— Да — да, пошли! — загорячился Моня и даже запрыгнул в лодку.

Но едва он схватился за весла, как снова послышался рокот двигателей вертушки, и через минуту она показалась над верхушками деревьев.

— Я этот «танец с саблями», кажется, в Батагае видел, — проорал, перекрикивая грохот, Гоча. — Или в Депутатском.

— Куда это она?

Вертолет полминуты повисел над лесом, словно озираясь вокруг, потом рванулся к реке и низко пошел над руслом, вниз по течению, повернул за утес и вскоре затих где‑то вдали.

— Пойдем, посмотрим на соседей, — напомнил Моня, все так же стоявший в лодке с веслом в руке.

— Да нет там никого, — возразил Семен. — За четыре минуты только спецназ высаживается. Но посмотреть все равно нужно. Во избежание, так сказать. Кто с нами?

Он запрыгнул к Моне в лодку и полез к двигателю.

— Так…, — Ким Стальевич оглядел своих работников, взгляд его остановился на Рогозине. — Давай, Витя, с нами пойдешь. Топор здесь оставь. Остальным — работать! Время не терять, скоро уже вечер, а у вас нихрена не сделано! Мы через час вернемся! Борисов за старшего. И в воду нас столкните.

Через десять минут они пересекли неширокую в этом месте реку, чуть — чуть поднялись вверх, чтобы приблизиться к удобной для подъема на вершину скалистого берега расселине и высадились на противоположный берег. Отсюда хорошо были видны фигурки суетящихся людей в лагере. У среза воды стоял Борисов и приложив ладонь ко лбу наблюдал за высадкой.

— Так, Виктор, остаешься здесь, — распорядился Савельев, когда лодка была надежно привязана к дереву, и до Рогозина дошло, почему выбор пал на него. — Смотри, чтобы наше судно река не унесла.

Савельев, кажется, решил, что Рогозин самый бестолковый участник экспедиции и сторожить лодку посреди безлюдной тайги — самая для него задача. Понимать это было неприятно, но доказывать кому‑то что‑то Виктор совсем не собирался. Этот комплекс он изжил еще в школьные годы.

— Иммануил, Семен, пошли, — на плече Савельева появился охотничий карабин. — Через час будем, не скучайте, юноша.

Начальник потрепал Рогозина по плечу и двинулся вслед за Моней и Семеном.

Бродили они долго, Виктор успел заскучать, задремать, проснуться, покидать в реку камни, выстругать палку, набить камнем на скале белое «Витя был здесь!» и снова заскучать. Он придумал уже десяток версий и причин их задержки, от медведя — людоеда до нашествия инопланетян, и все их отбросил, как ничуть его не устраивающие. Часов у него не было, но по ощущениям прошло никак не меньше трех: солнце почти уже грозилось зайти за скалы противоположного берега.

Но, как не ждал он появления Савельева и компании, заявились они все равно внезапно: зашумели падающие камни, послышались веселый мат Мони, интеллигентное чертыхание Стальевича и Семен сказал уже совсем рядом, негромко:

— Заждался?

— Что там?

— Ничего. Хотели, наверное, лагерь обустроить, но передумали. Покурили, выгружаться не стали. Жвачка на поляне, окурки и вот, — Ким Стальевич достал из нагрудного кармана энцефалитки и показал губную помаду. — Грузимся, юноши.

— А чего так долго? — поинтересовался Рогозин.

— Плутнули чутку, — ухмыльнулся Моня.

— Там русло ручья завалено, пока разобрали…, — добавил Семен, заводя мотор.

На своем берегу их встречал Борисов. Принял веревку, привязал ее к камню и подтянул лодку.

— У нас гости, — он кивнул головой за спину. — Пока вы их там искали, они сами пришли знакомиться. Туристы. Порыбачить прилетели. У них лагерь в трех километрах ниже по течению. Они нас с воздуха увидели, но сесть здесь негде, кроме как нам на голову.

За оставшейся лодкой на песке обнаружилась еще одна: серо — зеленая надувная Solano под сорокасильный мотор. Рогозин видел точно такую же у соседа по даче, поэтому в первый миг даже подумал, что уж не сам ли Леонид Андреевич прибыл за ним, но потом отмахнулся от глупой мысли: сосед сидел в высоком кресле в Смольном, всю жизнь проявлял к окружающим редкое высокомерие и вряд ли бы понесся на другой конец России для спасения непутевого Витька.

Савельев направился к центру лагеря, где уже был сколочен длинный стол с навесом над ним, тяжелые скамьи вокруг и рядом что‑то вроде походной кухни, у которой суетилась Андреевна.

Гостей оказалось трое: два мужика и блондинка не первой свежести, молодящаяся и кокетничающая со всеми подряд.

— Петр, — представился один из мужиков, протягивая Савельеву руку. — Я из Томска, с химкомбината, не слышали?

Рогозину показалось странным, что вся страна должна была слышать о каком‑то сибирском комбинате.

Мужик выглядел внушительно: крепкое тело килограммов на сто десять веса, круглое брюшко, лобастая голова со слегка запущенной стрижкой, белоснежные зубы, выдающие талант установившего их стоматолога и выглядящие очень ни к месту посреди якутской тайги, прямой честный взгляд серо — стальных глаз. И та самая «трехдневная» щетина, которой Рогозин тщетно добивался несколько лет назад на своем лице, считая, что будет выглядеть с нею настоящим мачо — поросль, что покрывала его щеки, придавала вид не мужественный, а бомжеватый, росла клочками там и сям и никак не желала быть одного цвета.

Одет Петр был в камуфляжную куртку и защитного цвета штаны, заправленные в матерчатые сапоги. Вроде бы и обычно, но почему‑то казалось, что стоит его экипировка немыслимых денег.

Второй мужичок выглядел поплоше. Самая заметная черта его облика состояла в обширной плеши, на которой кровавой дорожкой подсыхал прихлопнутый комар. И очки. С толстыми стеклами. Вернее — с очень толстыми стеклами. На минус двенадцать, не меньше. Наверное, без очков мужик был слеп как крот.

— Иван, — плешивый представился неожиданно густым сочным голосом, — я из оперного театра. Народный артист. А это — моя жена, Лара.

— Лара, — хихикнула блондинка, стрельнув глазами в сторону каждого из вновьприбывших. — Еле вытащила этих бирюков к вам. Они такие мизантропы!

Была она ухожена, но на взгляд Рогозина — несимпатична. Такими бывают внезапно разбогатевшие колхозницы. Видно, что денег вложено во внешность много, а толку — чуть, потому что деревенское прошлое так и прет отовсюду: из манеры в бытовых разговорах употреблять плохопонимаемые слова, из чрезмерного количества косметики на лице — даже в тайге она думает, что на нее все смотрят и комплексует выглядеть естественно.

— А мы геологи, — улыбнулся в ответ Стальевич. — Ищем здесь… всякое.

— Хорошие места, — кивнул Петр. — Только птицы здесь не поют. Но мне это даже нравится — тишина. Я здесь через год бываю уже лет девять. Рыба, воздух чистейший. Загадите?

— Мы? Нет, мы не будем, — хохотнул Савельев. — Вот только если те, кто за нами придут. Да и честно сказать, надежды мало, что найдем что‑то. Только странно, что на рыбалку вы в Якутию прилетели. Рыбы здесь никогда густо не было. Лучше уж на Енисей.

— Да нам не столько рыба нужна, сколько края дикие, необжитые, — поправился Петр. — Чтоб дозвониться до нас нельзя было. Иначе — какой отдых? Жалко только, что вскоре, кажется, здесь тоже какие‑то выработки начнутся? Постоянно геологов здесь встречаю.

— Неправильно как‑то, но изо всех сил желаю вам неудачи, — пробасил Иван. — Землю жалко. Лучше что‑нибудь хорошее на севере найдите — там, среди льдов, мало кому навредите.

Внимание Рогозина отвлек Моня, не стесняясь никого глазевший на блондинку. Только что слюна не текла. Он несколько раз облизнулся, почесал небритую щеку и бесцеремонно влез в разговор с гостями:

— А вы здесь надолго?

— Нет, на пару недель, если погода позволит, — ответил Петр. — Будь моя воля, я бы навсегда здесь остался, но… работа, знаете ли. А сюда мой комбинат никто переносить не станет.

— И оперу здесь ставить некому, — добавил Иван. — И не для кого. Так что мы здесь временно.

— И ни одного бутика, — надула губы Лара, но сразу же рассмеялась, показывая, что удачно пошутила. — А вы?

— Мы тоже на пару недель. Немножко покопаем, немножко молотками постучим, образцы соберем и обратно, — ответил Савельев.

Впечатление новизны спало, продолжавшийся разговор стал Виктору неинтересен. Он еще раз посмотрел на шевелящего кадыком Моню, из глаз которого только искры не сыпались от высокого напряжения, усмехнулся и побрел к Андреевне — посмотреть, что будет на ужин и не осталось ли что‑нибудь от пропущенного обеда?

У кухни гудел дизилек, добрая повариха, под включенной лампочкой разгадывавшая кроссворды и время от времени помешивавшая здоровенным черпаком свое варево, проявила сострадание, накормив Рогозина теплым борщом. Борщ был так себе — немного пересолен, жидковатый, из сухой зайчатины, даже топленое сало не очень помогло.

— Санек этого зайца полдня гонял, — заметила повариха. — Не успел заяц жир нагулять. Так что не морщись, а жри, что дают — люди работали.

— Работа работой, но пересолила‑то зачем? — хотел сказать Рогозин, но решил не рисковать — черпак в руке поварихи был длинный и выглядел тяжелым.

Виктор вздохнул безрадостно, запасся хлебом и принялся заливать в себя соленую еле теплую жижу.

— Ужин через час будет, так что сильно не объедайся, — наставительно заметила повариха и вновь погрузилась в филологические дебри.

Виктор ел, смотрел на погружающийся в темноту лагерь и пытался понять — что он делает здесь, на этой реке, с этими людьми? В голову ничего не приходило за исключением промысла божьего, в который Рогозин не верил, или же компенсации за безудержно веселые пьяные дни. А в том, что они были веселыми, Виктор не сомневался, ведь не может печальный нетрезвый человек по собственной воле оказаться в такой… голубой дали? В такой заднице оказываются только люди веселые.

— Специалист по разведению рыбы? — внезапно спросила Андреевна. — Рыбак не подходит.

— Рыбак рыбу ловит, — прочавкал Виктор, проглотил борщ и добавил важно и наставительно: — А рыбу разводит ихтиолог. Или рыбовод.

— Хорошо, спасибо, буду знать, — поблагодарила повариха. — Ты кушай, кушай.

Он уже съел свою порцию, когда гости начали собираться.

Поставили мотор на лодку, поручкались с Савельевым и Борисовым, остальным просто помахали руками, погрузились и отправились восвояси.

Потом был скучный ужин, где все рассказывали друг другу какую‑то неинтересную чушь. Даже вкусные котлеты под такой неинтересный разговор показались пресными.

Зато устраиваясь в своем спальнике на ночевку, Виктор услышал много чего такого, что мешало уснуть.

— Ты видел, какая баба?! — восторженно спрашивал Моня каждого, кто входил в палатку. — Здесь — во! — он показывал на свою бочкообразную грудь. — Попа рюкзачком! Чоткая телка, я бы такой вдул! Да не однажды. Ее вообще не выгуливать в тайге надо, а круглосуточно пользовать со всей возможной фантазией!

— Такая тебе даст, Моня, только в твоих влажных снах, — смеялся над похотливым товарищем шестипалый Санек.

Виктор не понимал восторгов. Тетка как тетка, видали мы и даже имели и получше. Говорить даже не о чем. Разве что списать неуместные восторги на изумление дикой глубинки перед почти столичной штучкой?

— Я бы ее сначала вот так, потом вот так, — продолжал фантазировать Моня, объясняя детали очередному вошедшему. — И на клык еще! Держите меня, мужики, кажется, это любовь!

— Похоть это, — буркнул Юрик, укладываясь рядом с Рогозиным. — Забудь, замужняя она баба.

— Ты видел мужа‑то? Что такой может? Лысый оперный певец. Он поди и ссытся по ночам.

Кое‑кто засмеялся. И Моня, принявший этот смех за поддержку, продолжал:

— Виагру пачками жрет. Видно же по бабе как ей мужской ласки хочется. Спорим, что я ей вставлю?

— Нет, Моня, не стану я с тобой спорить. Плохой это спор, никуда не годный, — якут отвернулся от спорщика.

— А что поставишь? — из дальнего конца палатки подал голос Гоча.

— Зарплату свою за все время! — раздухарился Моня, окончательно уверовав в свое превосходство над тщедушным Иваном.

— А что взамен?

— Тоже зарплату!

— Дурак, что ли? — заржал Гоча. — Тебе значит и удовольствие и деньги? Вот дурной! Твой же риск, ты и должен больше башлять.

— Ну а что тогда? Не знаю.

— Карамультук у Гочи забери, — хмыкнул Юрик.

— Точняк! — обрадовался Моня. — Слышь, если я вдую, то заберу твой карамультук!

Гоча подумал полминуты и согласился:

— Годится, только доказательства должны быть железные!

— Хе, — хмыкнул Моня. — Я тебя в зрители позову, когда время придет.

— Дураки, — пробормотал якут. — Нельзя на такое спорить. Улу Тойону такой спор очень понравится. А здесь и без того места гиблые и птицы не поют.

Загрузка...