Знахарь III

Глава 6

Контрольный кусок сполз с черепка бурой кашей. Я поднёс его к лицу и тут же отвернулся, ведь кислая, тухлая вонь ударила в нос так, что глаза заслезились. Три дня при комнатной температуре. Мясо расползлось в склизкую массу, покрытую мутной плёнкой с зеленоватыми разводами. Бактерии отработали на отлично.

Я накрыл его обратно и взял второй черепок.

Опытный образец. Капля бульона плесени, нанесённая три дня назад на свежий срез.

Мясо высохло. Побурело, стянулось, покрылось плотной коркой, как вяленое. Запах был, но другой — не гниль, а нечто кисловатое, с оттенком грибницы. Я провёл пальцем по поверхности — сухо. Ни слизи, ни плёнки.

Горт подошёл из-за спины, вытянул шею.

— Ну?

— Смотри сам.

Я поставил оба черепка рядом. Горт переводил взгляд с одного на другой. Кашу он определил мгновенно — сморщился, отодвинулся. Потом долго разглядывал сухой кусок. Потрогал, понюхал.

— Этот не сгнил.

— Не сгнил.

— Из-за той штуки? Из-за бульона?

— Из-за бульона.

Горт сел на корточки. Посмотрел на горшок с плесенью, стоявший на отдельной полке, накрытый тряпкой. Потом на склянку с мутным фильтратом. Потом снова на мясо.

— Лекарь, — он говорил медленно, подбирая слова. — Ежели это в нутро человеку влить, оно и там гниль остановит?

— Должно. Но дозу я не знаю. Слишком много — убьёт печень. Слишком мало — не подействует. Нужно больше бульона, больше тестов.

— Сколько больше?

— Столько, чтобы хватило на ошибки.

Я снял тряпку с горшка. Колония разрослась за три дня: зеленовато-серый ковёр с белой бахромой по краям, концентрические кольца чётче, плотнее. Жировая основа на дне истончилась, плесень выжрала почти всё. Ещё неделя и ей нечего будет есть.

Четыре чистых черепка лежали на столе, рядом с ними плошка с оленьим жиром — остатки того, что Горт выторговал у Кирены.

— Руки, — сказал я.

Горт встал, подошёл к бочке, вымыл руки дождевой водой. Вытер о чистую тряпку. Я протянул ему нож.

— Обожги.

Он сунул лезвие в угли очага. Подержал, пока металл не покраснел. Вытащил, дал остыть. Я намазал жир на первый черепок ровным слоем, в палец толщиной.

— Теперь срежь кусочек с края колонии. Вот здесь, видишь белую бахрому? Не давишь, не мнёшь. Плоско, как мох стригли.

Мальчишка склонился над горшком. Руки не дрожали. Лезвие скользнуло по краю колонии, подцепило фрагмент размером с ноготь. Зеленоватый комочек с белыми нитями на изнанке. Горт перенёс его на жир и аккуратно вдавил.

— Не дыши на него, — напомнил ему.

— Знаю, знаю, — он отвернул голову. — Чтоб чужая зараза не села.

Второй черепок. Третий. Четвёртый. На каждый — фрагмент колонии, посаженный на жировую подушку. Горт работал молча, сосредоточенно, и только кончик языка высовывался между зубов, как у ребёнка, который учится писать. Я вспомнил, как он три недели назад впервые взял в руки палочку для записей — кривые буквы, перекошенные строки. Сейчас его пальцы двигались с точностью, которой я не ожидал.

— Накрой каждый отдельной миской. Поставь на верхнюю полку, где тепло, и не трогай пять дней.

— А ежели кто полезет?

— Никто не полезет. Дверь закрыта, ключ у тебя и у меня.

Горт убрал черепки. Я записал на пятнадцатом: «Тест № 2: бульон на мясе. Положительный. Фильтрат подавляет гниение на расстоянии от колонии. Вещество растворимо, активно в водной фазе. Можно отделять от грибка. Засев 4 новых культур на жире. Выход бульона через 7–10 дней».

Стук в дверь.

Горт обернулся. Я накрыл горшок тряпкой, задвинул черепки за мешок с углём.

— Открой.

Кирена стояла на пороге. В руках у неё плетёная корзина, накрытая серой холстиной. Она не вошла — ждала.

— Аскер прислал?

— Велел показать тебе, — она подняла корзину чуть выше. — Говорит, без твоего слова никто не притронется.

Голос ровный и спокойный, но корзину она держала двумя руками, и костяшки пальцев побелели.

— Заходи.

Кирена переступила порог, огляделась. Она редко бывала в доме Наро. Взгляд скользнул по полкам с черепками, по горшкам, по мискам с пиявками. Задержался на кристалле, мерцавшем в углу над грядкой Тысячелистника. Ничего не сказала.

Я освободил стол. Кирена поставила корзину, сдёрнула холстину.

Грибы довольно светлые, плотные, на коротких толстых ножках. Два десятка — крупные, как кулак Горта. Запах сырой земли, знакомый и тёплый, заполнил комнату.

— С южной грядки? — спросил я.

— Оттуда. И с восточного края, что у забора. Там поменьше выросли, но набрала тоже.

Я перебрал грибы руками. На ощупь одинаковые: прохладные, упругие, шляпки гладкие. Ножки плотные, без червоточин. Визуально они чистые.

Визуально.

Горт подвинул табурет. Я сел, разложил грибы на столе в две кучки — покрупнее слева, помельче справа. Те, что с восточного края, Кирена сама отметила, положив их с правого бока корзины.

Я положил правую ладонь на левую кучку и закрыл глаза.

Выдох. Второй. Третий. Четвёртый и мир привычно сдвинулся, как рамка фокуса в объективе. Поток из солнечного сплетения потёк в правую руку мягко, без давления — лёгкое касание, как пальпация.

Грибы ответили не словами, не образами, а ощущением — ровный, тёплый гул, как ладонь на чугунке, в котором остывает каша. Живые. Здоровые. Корневая система, через которую они питались, чистая.

Я убрал руку. Передвинул на правую кучку — те, что помельче, с восточного края.

Ладонь легла на шляпки.

Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.

Появился гул, но другой. Три гриба из семи отозвались тускло, вязко, как если бы ладонь легла не на живой организм, а на мокрый камень. Холодные пятна в потоке. И привкус не на языке, а где-то глубже, в самом потоке. Металл. Тот же, что в колодезной воде.

Я открыл глаза. Вынул три гриба из кучки и отложил в сторону.

Кирена смотрела не на грибы, а на мои руки.

— Эти с самого края? — я показал ей тройку. — Где корни тянутся к востоку?

— Ну, оттуда. — Кирена подошла ближе. — А чего с ними?

— Земля там нехорошая. Корни, которые идут на восток, тянут из глубины дрянь. Грибы впитали.

— Ядовитые, что ль?

— Не ядовитые — грязные. Есть их не стоит.

Кирена взяла один из отложенных, повертела в пальцах. Разломила шляпку. Внутри — белая мякоть, такая же, как у остальных. Никакой разницы.

— По виду-то одинаковые.

— По виду — да. Вот, смотри. — Я взял нож, разрезал ножку здорового гриба вдоль. — Понюхай срез.

Кирена нагнулась и втянула воздух.

— Ну, грибом пахнет. Землёй. Чуть с орешком.

— Теперь этот. — Я разрезал ножку больного.

Кирена понюхала. Лоб сморщился.

— Кислит.

— Ещё?

— И… железом тянет? Как ржавый нож.

— Вот. Это и есть отличие. Здоровый гриб пахнет землёй и орехом, больной же кислит и ржавчиной отдаёт — не всегда сильно, иногда еле-еле, но если нос приучить, то может и учуешь.

Кирена выпрямилась. Посмотрела на кучку чистых грибов, потом на три отбракованных.

— Значит, с восточного края больше не собирать.

— Не собирать. И корнеплоды оттуда тоже не трогать, если есть. Всё, что растёт на корнях, тянущих к востоку, сейчас под вопросом.

— А южная грядка?

— Пока чистая.

Кирена кивнула. Сложила чистые грибы обратно в корзину аккуратно, как складывают вещи перед дорогой. Больные оставила на столе.

На пороге обернулась.

— Спасибо, Лекарь.

Без иронии. Без привычного прищура, с которым она смотрела на меня первые месяцы, когда взвешивала каждое моё слово, как монетку на зуб. Коротко, сухо, по делу. И ушла.

Горт проводил её взглядом.

— Ты слыхал? Кирена спасибо сказала. Без «но» и без «ежели».

— Слышал.

— Это ж первый раз.

Я взял три больных гриба и бросил в огонь — они зашипели, съёжились, от них потянуло горьким дымом.

— Запиши: грибы с восточного края заражены. Индикатор: кислый запах среза, привкус ржавчины. Южная грядка чистая. Проверять каждые три дня.

Горт заскрипел палочкой по коре.

…

Амбар стоял между домом старосты и мастерской Кирены — бревенчатый сруб с низкой крышей, крытой корой и дёрном. Дверь тяжёлая, на кожаных петлях, и Дрен менял их позавчера, ибо свежие ремни ещё блестели жиром.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри царил полумрак, запах зерна, вяленого мяса и сухой пыли. Свет сочился сквозь щели между брёвнами, рисуя полосы на земляном полу.

Аскер стоял у дальней стены спиной ко мне, руки на поясе. Перед ним — мешки. Он считал. Губы шевелились, пальцы загибались, и каждый раз, когда он доходил до десятка, рука опускалась и ладонь хлопала по мешку глухо, коротко, как печать.

Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял кусок коры Обугленного Корня. На его поверхности виднелись свежие засечки — ровные ряды, по пять, перечёркнутые шестой. Система учёта, которую Аскер вёл с тех пор, как стал старостой. Засечка — значит мешок. Строка — скорее всего, неделя. Крест же некое списание. Простая арифметика, которая держала деревню на плаву.

Он не обернулся на скрип двери — знал, кто вошёл, или ему было всё равно.

— Шесть, — сказал Аскер, не поворачиваясь. — Шесть мешков зерна. Три связки вяленого мяса, и то одна подпорчена — крысы добрались. — Он хлопнул по последнему мешку и наконец повернулся. — Двадцать дней, Лекарь. Если растянуть кашу пожиже и не кормить собак — двадцать пять.

— Собак в деревне нет.

— Это к слову.

Он прошёл к коре, снял её со стены, положил на бочку между нами. Засечки видны чётко: четыре строки заполнены, пятая начата. Два креста на третьей строке списания — пропавшие припасы.

— Дичь ушла, — Аскер говорил, как диктовал. — Тарек ставил силки три дня — пусто. Даже Прыгунов нет. Олень один, и того забивать нельзя. У Брана двое мелких, у Илки пацан — без молока зимой они не протянут.

Я кивнул.

— Грибы Кирены — подмога, — продолжил он. — Но одними грибами сорок семь ртов не прокормишь — нужно мясо.

— На юге, — сказал я.

Аскер прищурился.

— Дальше обычного?

— Дальше. Зверьё уходит от того, что ползёт с востока. Значит, смещается на юг и запад. Южный лес в двух часах ходьбы чистый — проверял три дня назад. Если уйти глубже, на полдня пути, должны быть следы.

— Должны. — Аскер произнёс это слово так, как произносят «может быть» на похоронах. — А ежели нет?

— Тогда возвращаемся и думаем дальше.

Аскер потёр шрам на щеке. Пальцы скользнули по белой полоске, вдавленной в кожу, и вернулись на пояс.

— Тарек и ты, — сказал он. — Варган ещё хромает. Дрен на стене. Горт при доме. Два дня туда и обратно. — Он посмотрел мне в глаза. — Ежели к закату второго дня не вернётесь, искать не пойдём.

Деревня не может позволить себе потерять ещё людей ради поиска тех, кого уже, возможно, нет.

— Понял.

— Копьё бери у Дрена. Тарек знает тропу до Сломанного Ручья, дальше по обстоятельствам. Воду берите отсюда, из бочки. На ручьях не пейте.

— Согласен.

Аскер сел на мешок. Мешок просел под ним, и зерно скрипнуло внутри. Он положил локти на колени, сцепил пальцы.

— Лекарь, — голос чуть изменился. — Я не знаю, что ты варишь в своих горшках. Не спрашиваю — не моё дело, покуда работает. Но ежели ты сдохнешь в лесу…

Он не закончил. Просто посмотрел на меня, и в этом взгляде было всё: и расчёт, и что-то похожее на усталость, и понимание того, что потеря единственного лекаря для деревни из сорока семи ртов — это не трагедия, а приговор.

— Не сдохну, — сказал я.

— Все так говорят.

— Я ещё ни разу не соврал тебе, Аскер.

Староста помолчал и кивнул. Встал с мешка, повесил кору обратно на стену.

— Выход на рассвете. Горту передай — пусть приготовит сухарей на два дня. И мази твоей возьми — той, что водой не смывается. Тарек позавчера руку ободрал о кору, пока бочки таскал.

Он двинулся к двери, на полпути остановился, но не обернулся.

— Три гриба. Те, что ты выкинул. Кирена рассказала.

— Три с восточного края. Грязные.

— Восточный край — это треть её грядки, Лекарь. Треть еды, которую мы теперь не получим.

— Знаю.

— Чем кормить?

Я не ответил не потому, что не знал, а потому что ответ один: охотой, грибами с чистой стороны и тем, что осталось в мешках. Двадцать дней.

Аскер вышел. Дверь закрылась за ним с тяжёлым стуком.

Я простоял в полумраке амбара ещё минуту. Смотрел на мешки, на засечки, на крысиные следы у подпорченной связки. Шесть мешков зерна и три связки мяса на сорок семь человек.

Потом вышел на свет.

Деревня двигалась тихо, без суеты, без окриков. Дрен стучал молотком по южной стене, вколачивая новый кол в прогнивший просвет. Тарек стоял на восточной вышке, облокотившись на перила, и смотрел в лес. Кирена несла корзину с грибами к своему дому, и рядом шла жена Брана с младшим на руках. У амбара мальчишка Илки гонял палкой по земле камешек, а его мать, Илка, развешивала бельё на верёвке между столбами, и ни разу не посмотрела в сторону колодца. Ворот колодца был сухой. Верёвка намотана аккуратно, не тронута.

У бочки с ручьёвой водой стоял новый ковш — деревянный, с длинной ручкой. Вчера его не было.

Никто не спрашивал, почему воду берут из бочки. Никто не спрашивал, почему Дрен и Тарек ходят к верхнему перекату дважды в день. Никто не спрашивал, почему восточная грядка Кирены обрезана по краю, а земля там присыпана золой, «чтоб слизни не лезли», как объяснила сама Кирена.

Аскер не объявлял, не собирал совет, не произносил речей — просто переставил людей. Слово тут, кивок там, короткий разговор у ворот и деревня перестроилась, как муравейник после дождя. Каждый занял новое место и принял его как должное, потому что Аскер сказал — значит, надо.

Я вспомнил его слова у бочки: «Паника убивает быстрее Мора».

Дирижёр. Ноты пишет кто-то другой, оркестр играет не слишком стройно, но пока он стоит за пультом, музыка не прерывается.

Я пересёк двор. По дороге заглянул к Дрену.

— Аскер сказал, что ты дашь копьё.

Дрен оторвался от стены. Вытер пот со лба, кивнул.

— Которое?

— Лёгкое. С ясеневым древком.

— На охоту, что ль?

— Завтра на рассвете. Я и Тарек. Юг.

Дрен посмотрел на юг, за стену, где лес темнел за полосой вырубки.

— Далёко?

— Полдня.

— Ну, копьё дам. — Он повернулся к связке оружия у стены. — Только ты им, Лекарь, махать-то умеешь?

— Нет.

Дрен хмыкнул. Вытащил копьё с костяным наконечником, лёгкое, в рост. Протянул.

— Держи от себя подальше. Остальное Тарек сделает.

Я взял копьё — непривычная тяжесть в руке, баланс смещён к наконечнику. Дрен смотрел, как я перехватываю древко, и качал головой.

— Ниже бери. Вот так. Ежели что, то тыкай прямо, не маши. Замах — это для тех, кто умеет.

— Понял.

— И бойся не зверья — бойся корней. Споткнёшься — копьё в брюхо, и конец.

Он вернулся к стене. Молоток застучал снова.

…

Вечер лёг на деревню рано. Тени вытянулись от западной стены, накрыли двор, добрались до моего дома. Кристалл на коре в углу комнаты мерцал ровным синим светом, и Тысячелистник под ним стоял тихо, как часовой на посту. Левый побег дал зачаток нового листа — крошечный бугорок, плотный, зелёный, ещё свёрнутый в трубку.

Горт ушёл к Варгану менять повязку и варить кашу. Я остался один.

Правое плечо ныло. После импульсного расширения каналов четыре дня назад мышцы вокруг лопаток всё ещё привыкали к новому объёму потока. Утром я потянулся за кружкой и невольно дёрнулся — мышца под лопаткой протестовала. К полудню отпустило, а к вечеру так и вовсе почти прошло.

Я вышел к восточной стене.

Корни ясеня — привычные, тёплые даже в сумерках. Бугристая кора, лишайник в трещинах, запах влажной земли. Я знал каждый изгиб, каждый нарост. Место силы. Мой рабочий стол без стола.

Сел спиной к стене дома, ногами к корням. Положил ладони на два толстых ответвления. Закрыл глаза.

Выдох. Второй. Третий.

Контакт.

Поток привычно хлынул из земли в ладони, поднялся по предплечьям, прошёл через плечи, и они пропустили его свободно. После импульсного расширения «пробки» больше не было. Поток шёл ровно, как вода по чистой трубе. Через грудь, в солнечное сплетение, и там — знакомый водоворот, раскручивающийся с каждым выдохом.

Минута. Тело тёплое, дыхание ровное. Каналы работали без усилия, как мышцы, которые наконец нашли правильное положение.

Две минуты. Водоворот вышел на постоянные обороты. Я чувствовал циркуляцию целиком — замкнутый контур — от земли через ладони вверх, через сплетение вниз, обратно в землю.

Три минуты. Разогрев закончен.

Теперь асимметрия.

Я мысленно сузил левый канал в плече. Правый раскрыл шире.

Поток сопротивлялся — ему проще течь равномерно, по обоим руслам. Путь наименьшего сопротивления. Я давил. Десять секунд, двадцать, тридцать и правая рука начала наливаться жаром. Покалывание в кончиках пальцев перешло в пульсацию. Вены на предплечье набухли, проступили рельефом.

Сорок секунд. Жар в правой ладони стал плотным, осязаемым. Я чувствовал собственный пульс в каждой фаланге.

Оторвал руки от корней.

Контур замкнулся на теле. Левая рука остыла мгновенно — поток ушёл из неё, как вода из опрокинутого стакана. Правая горела. Красноватый оттенок проступил от запястья до локтя, тот же, что после импульсной техники, но ярче. Вены стояли тёмными шнурами, и в свете кристалла из окна их цвет был не синим — бурый. Густой. Живой.

Прижал правую ладонь к груди. Левую положил сверху — стабилизатор.

Поток ударил в грудную стенку.

Прошёл сквозь рёбра — привычное ощущение сопротивления плотной ткани. Сквозь мышцы мягче, теплее. И вот оно. Сердце.

Задняя стенка, ближе к верхушке. Вот он.

Рубец.

Зона плотности, отличная от всего вокруг. Здоровый миокард сокращался волной — живой, эластичный, подвижный. Рубец жёсткий, неподатливый. Мёртвый. Фиброзная ткань, заменившая рабочие мышечные волокна, размером с ноготь мизинца.

Я знал его расположение после прошлого сеанса. Знал форму. Знал, что на его границе здоровая ткань сокращается неравномерно, создавая вихрь в потоке крови.

Сегодня я пришёл не смотреть.

Направил поток прямо в рубец тонкой струёй, как палец хирурга, ощупывающий опухоль через кожу. Не давил, а мягко касался.

Десять секунд. Рубец не отвечал. Поток обтекал его, как вода обтекает камень в русле. Жёсткий. Холодный. Мёртвая ткань не резонировала с витальной энергией. Она просто стояла, и всё.

Двадцать секунд. Я увеличил давление чуть-чуть, на грани ощущения. Поток упёрся в рубец и расплющился по его поверхности, растекаясь в стороны. Ни отклика, ни вибрации.

Тридцать секунд. Автономность таяла. Я чувствовал, как контур слабеет, как поток теряет плотность. Ещё двадцать секунд, может тридцать.

Сместил фокус не на рубец, а на его край — туда, где мёртвая ткань встречалась с живой. Граница. Переходная зона, где фиброз истончался, а мышечные волокна начинались — тонкие, слабые, придавленные соседством с камнем.

Поток коснулся границы.

И я почувствовал ответ, но не от рубца — от живой ткани на его краю. Тепло — слабое, едва уловимое, как пульс спящего человека, которого нащупываешь через одеяло. Клетки на границе отреагировали на поток. Они не мертвы — они подавлены, придавлены рубцом, как трава под камнем.

Сорок пять секунд. Поток рвался. Я пытался удержать, но контур расползался, энергия рассеивалась.

Пятьдесят. Всё.

Я открыл глаза. Руки упали на колени. Дыхание тяжёлое, частое. Лоб мокрый. Правая рука остывала, красноватый оттенок таял, вены опадали.

Результат: рубец не поддался. Прямое давление бесполезно. Фиброзная ткань не реагирует на поток. Камень остаётся камнем, сколько ни лей на него воду.

Я сидел и думал, пока дыхание не выровнялось. Живые клетки на краю рубца ответили — они не мертвы, а лишь спят. Придавлены, ослаблены, но живы. И когда поток коснулся их, они откликнулись.

Хирург во мне хотел резать — выжечь рубец, вырезать мёртвое, заменить протезом. Это рефлекс.

Но я не хирург — не здесь. Здесь у меня нет скальпеля, нет наркоза, нет аппарата искусственного кровообращения. Здесь у меня есть поток энергии и клетки, которые отзываются на тепло.

Не резать — растить.

Мысль оформилась медленно, как проклёвывается лист Тысячелистника из почки. Не разрушать рубец. Будить то, что вокруг него. Подпитывать живые клетки на границе, давать им энергию, чтобы они росли, делились, отвоёвывали миллиметр за миллиметром. Пусть живое наступает на мёртвое не одним ударом, а накатом в тысячу дней.

Не хирургия, а садоводство.

Я усмехнулся. Сидел у стены, мокрый от пота, с дрожащими руками, и усмехнулся, потому что вся моя прошлая жизнь была про нож, а эта, выходит, про лейку.

Встал. Ноги держали, но слабо. Зашёл в дом. Взял шестнадцатый черепок — чистый, гладкий, ещё тёплый от обжига.

Нацарапал:

«Рубец не поддаётся прямому воздействию. Фиброз мёртв, поток обтекает. Но граница живое/мёртвое реагирует. Клетки на краю рубца живы, подавлены, отзываются на фокусированный поток. Гипотеза: не разрушать рубец, а будить клетки вокруг. Пусть живое отвоюет территорию у мёртвого. Не хирургия — садоводство. Метод: ежедневный фокус на границу рубца, 30–50 сек, мягкое давление. Контроль: автопальпация раз в неделю. Прогноз: месяцы. Если вообще сработает».

Положил черепок на полку. Шестнадцать записей в ряд. Стена росла.

Голубой мерцающий свет мигнул в углу зрения. Привычный, холодный, лишённый эмоций.

│ Порог 1-го Круга Крови: 16 % (+1 %) │

│ Резонанс Витальной Сети: 9 % (+1 %) │

│ Техника зарегистрирована: «Фокусированный поток» │

│ Описание: Асимметричное распределение витальной энергии │

│ с концентрацией в одном канале. Применение: │

│ внутренняя диагностика, точечное воздействие на ткани. │

│ Автономность при фокусе: ~50 сек. │

│ Предупреждение: расход энергии ×3 относительно │

│ равномерного потока. Перегрузка каналов возможна. │

Я закрыл глаза и открыл снова. Табличка растаяла.

Шестнадцать процентов, а месяц назад было двенадцать. Четыре процента за месяц при том, что первые полтора месяца в этом теле были равны нолу. Кривая пошла вверх. Медленно, как рост побега из почки, но пошла.

Фокусированный поток — новая техника. Система зарегистрировала её, как врач регистрирует диагноз: название, описание, ограничения, предупреждение. Сухо, точно, без поздравлений.

Пятьдесят секунд — этого мало. Для того, чтобы «разбудить» клетки на границе рубца, нужно воздействовать дольше, мягче, регулярнее. Минуту, две, пять. Каждый день. Неделями. Месяцами. Как поливаешь росток в горшке — не ведром, а ложкой, по капле, терпеливо.

Я теперь садовник.

Горт вернулся, когда я разогревал кашу на углях.

— Варган спрашивает, правда ли ты завтра в лес идёшь?

— Правда.

— С Тареком?

— С ним.

Горт помолчал. Поставил на стол миску с остатками каши, которую принёс от Варгана.

— Варган сказал, чтоб ты ножом не махал, ежели чего. Говорит, от тебя с ножом толку, как от слепого с арбалетом.

— Передай Варгану, что я тронут его верой в мои способности.

— Чего передать?

— Скажи, что понял.

Горт кивнул и сел к столу, развернув свою кору с записями.

— Лекарь, а пиявок завтра кто доить будет? Они ж через два дня проголодаются.

— Ты. Знаешь как — мембрана, кровь, тёплая вода. Двадцать минут, не больше. Фильтрат в склянку, пиявок обратно в миску.

— А ну как они не присосутся?

— Присосутся. Ты видел, как я делаю. Повтори.

Горт почесал затылок.

— Ладно. А плесень?

— Не трогай. Стоит под мисками, зреет. Пять дней не касайся, даже не поднимай крышку.

— А ежели…

— Горт.

— Чего?

— Не трогай плесень.

— Понял.

Мы ели кашу молча. Жидкая, на воде, с крупой, которую Кирена выдала из общих запасов. Безвкусная, но горячая. После сегодняшнего сеанса тело требовало еды, и я доскрёб миску до дна.

Горт доел, вымыл посуду, расстелил свою постель у дальней стены. Перед сном повернулся.

— Лекарь.

— Ну.

— Ты там поосторожнее завтра в лесу-то.

— Буду.

— Тарек — он хороший. Он не бросит. Но ежели тварь какая полезет, ты за ним вставай и не высовывайся. Ладно?

— Ладно, Горт.

— И сухарей я наготовлю, с утра пораньше встану.

— Спасибо.

Горт натянул одеяло до подбородка и через минуту засопел.

Я лежал и смотрел в потолок. Завтра в лес. Южная тропа, полдня пути — дальше, чем ходил за всё время в этом мире. Копьё, которым я не умею пользоваться. Два дня. К закату второго — вернуться или не вернуться.