Знахарь III

Глава 9

Гряда не закончилась.

Тарек обещал час. Прошёл час, потом ещё половина, и каменный хребет тянулся дальше, неровной спиной какого-то допотопного ящера, уходящей на северо-запад. Валуны стали крупнее, острее. Серый лишайник на них высох и крошился под пальцами. По правую руку склон обрывался вниз метров на двенадцать — каменная осыпь, мокрая от утренней росы. По левую руку, чуть ниже, буковая роща. Идти можно только по гребню, след в след, балансируя между двумя падениями.

Я ставил ноги осторожно. Правая стопа горела. Мозоль на пятке лопнула ещё вчера, а утром, когда зашнуровывал ботинок, почувствовал, как ткань присохла к ране. Не стал отрывать — пусть держится.

Тарек шёл впереди молча, но я видел: руки дважды за последние десять минут тронули рукоять ножа. Не потянулись, не сжали, а именно тронули кончиками пальцев, проверяя, на месте ли. Потом он остановился, задрал голову, долго смотрел на бледное пятно солнца за кронами.

— Время?

— Полдень прошёл, — он сплюнул. — Давно.

— Далеко ещё?

Тарек не ответил. Повернулся, посмотрел на меня. Челюсть стиснута, желваки катаются.

— Она должна была кончиться вон за тем бугром. Отец водил, я помню.

— Два года назад.

— Ну.

Два года в лесу. Деревья растут, камни сползают, тропы зарастают. Отцовская карта в голове мальчишки устарела, но я не стал это говорить. Вместо этого опустился на корточки у ближайшего валуна. Между камнями, в тонкой полоске грунта, торчали корешки — хилые, сухие, потемневшие на кончиках. Я прижал ладонь.

Ничего.

Не тишина, как в мёртвой зоне, а именно ничего — сигнал распадался, не успев сформироваться. Корни были слишком мелкие, слишком далеко друг от друга. Связь между ними отсутствовала. Сеть обрывалась, как телефонная линия с перерубленным кабелем.

Впервые за неделю я оглох. Никакого фона, никакого резонанса, никакой подсказки от корней. Только камень, ветер и собственный пульс.

— Что? — Тарек заметил.

— Не слышу. Здесь почвы мало, корни не дотягиваются друг до друга.

— И чего это значит?

— Что я не могу проверить, что впереди.

Тарек сглотнул. Перевёл взгляд на гребень, уходящий дальше.

— Значит, идём вслепую.

— Как все нормальные люди.

Он хмыкнул коротко, без улыбки. Мы пошли дальше.

Через двадцать минут гряда повернула не на север, как нужно, а на запад — плавная дуга, уводящая прочь от деревни. Тарек встал на краю, посмотрел вниз, потом вперёд, потом обратно.

— Ёлки-моталки, — выдохнул он. — Она заворачивает.

— Вижу.

— Ежели так и дальше пойдёт, через два часа будем западнее, чем были вчера.

Я промолчал. Он прав. Гряда не заканчивалась, она огибала что-то, какую-то впадину или провал, рисуя в пространстве подкову. Мы шли по её внешнему краю, и каждый шаг уносил нас дальше от цели.

Тарек сел на камень. Достал флягу, отхлебнул. Вода булькнула — осталось мало — третья часть, не больше.

— Можно спуститься, — он кивнул на левый склон. — Вон, буки. Под ними наверняка ручей, в таких ложбинках всегда вода. А ручей куда-нибудь да выведет.

— Куда «куда-нибудь»?

— На север. Все ручьи тут текут на север, к Сломанному.

Логика простая — вода течёт вниз, а деревня стоит в низине. Но после вчерашней низины с мёртвыми оленями слово «вниз» потеряло невинность.

— А ежели не на север?

— Тогда дойдём до знакомого места и сориентируемся — лучше, чем тут сидеть. Гряда эта проклятая нас только кружит.

Я посмотрел вниз. Склон крутой — метров восемь, камни чередуются с участками глинистой осыпи. Деревья начинались метрах в тридцати, сначала редкие, потом плотнее. Буки, судя по гладким серым стволам и характерной форме крон. Под ними тень — мягкая земля, мох.

— Ладно. Спускаемся.

Тарек пошёл первым. Ставил ноги боком, цепляясь за выступы. Я за ним — копьё в правой руке, как посох. Древко упиралось в камень, давало третью точку опоры. Без него я бы не спустился. Ноги дрожали на каждом шаге, колени сгибались с хрустом, и дважды правая стопа соскальзывала, выбивая из-под подошвы мелкие камни.

Копьё спасало — тяжёлое, неудобное, оттягивающее плечо, оно стало опорой, без которой тело не справлялось. Я подумал: хирург, чей главный инструмент — скальпель, не может обойтись без палки. Потом подумал: хорошая палка. Жаль, что ею нельзя резать.

Внизу грунт мягкий. Ноги утонули в листве по щиколотку. Тарек уже стоял, оглядываясь, лук снят с плеча. Я подошёл, тяжело дыша. Пульс — девяносто. Многовато, но терпимо.

Буковая роща.

Стволы серые, гладкие, как кости. Кроны высоко, метрах в пятнадцати, листва густая, тёмно-зелёная. Свет рассеянный, мягкий. Мох толстым ковром на земле. Корни выпирали буграми, переплетались, образуя лабиринт.

Тихо.

Я замер, Тарек тоже. Мы посмотрели друг на друга.

Тихо — ни птицы, ни шелеста, ни треска. Даже ветер, который наверху задувал в уши, здесь не ощущался. Воздух стоял, как в закрытой комнате.

— Тарек.

— Слышу, — шёпотом. — То есть не слышу. Вот в чём дело.

Я шагнул к ближайшему буку — крупный, обхват ствола в три руки. Корни мощные, уходящие в глубь. Опустился на колено, прижал ладонь к корню.

Контакт. Сеть здесь работала не так мощно, как у Старого Ясеня, но работала. Корни тянулись глубоко, переплетались с соседними деревьями, образуя сплошное полотно. Фон тёплый, ровный. Деревья здоровые.

Но что-то вибрировало.

Не гул из глубины — поверхностное, тяжёлое. Мерное ритмичное сотрясение, будто кто-то методично бил по земле большим молотком. Удар. Пауза. Удар. Пауза. Каждые четыре секунды.

Корень под моей ладонью дрожал.

Я отдёрнул руку. Тарек увидел моё лицо, перехватил копьё обеими руками.

— Что?

— Что-то живое впереди, шагах в пятидесяти. Тяжёлое. Бьёт по земле.

Тарек медленно опустился на одно колено рядом со мной. Глаза сузились, дыхание замерло. Охотник слушал лес, но он молчал. Звук, который я «услышал» через корни, ухом не улавливался.

— Какое? — одними губами.

— Не знаю. Крупное. Идёт к ручью.

— К какому ручью?

Я указал пальцем. Между стволами, метрах в семидесяти, земля понижалась. Характерная промоина, заросшая осокой. Там и должна быть вода.

— Оно между нами и водой, — прошептал я.

Тарек плавно, без единого звука, натянул тетиву. Вложил стрелу. Я видел, как побелели костяшки пальцев.

— Обходим?

— Ждём. Посмотрим, что это.

Он кивнул. Мы сместились за ствол бука, присели между корнями. Я снова положил ладонь на корень и закрыл глаза.

Пятно горячее, плотное, ярче окружающего фона. Двигалось медленно, тяжело, оставляя за собой вмятину в сигнале, как палец, продавливающий мокрую глину. Каждые четыре секунды удар. И после удара, на долю мгновения, всплеск чувствительности. Тварь била хвостом по земле и слушала отклик — эхолокация через грунт.

Она знала, где мы.

Нет. Она знала, где всё: каждый корень, каждый камень, каждый шаг в радиусе восприятия. Мы стояли на земле, и земля нас выдавала.

Я открыл глаза.

— Тарек. Оно слепое — видит через землю. Чувствует, как мы ступаем.

Парень уставился на меня.

— Оттуда? — он ткнул большим пальцем вниз. — Из Корневищ?

— Похоже.

— Чтоб меня…

Тварь вышла из-за группы стволов.

Размером с крупную собаку, но длинная. Приземистая. Шесть коротких лап расставлены широко, и каждая ступала мягко, осторожно, почти нежно, как человек, идущий по битому стеклу. Бледная кожа без шерсти, покрытая тонкой влажной плёнкой, блестящей в рассеянном свете. Мускулы под кожей перекатывались при каждом шаге.

Голова плоская и широкая, как лопата. На месте глаз — ничего. Гладкая кожа, затянувшая впадины, где у нормальных зверей располагались бы глазницы. Зато уши — два раструба, развёрнутых вперёд и чуть вниз, размером с мою ладонь каждый. Хрящевые воронки подвижные, как спутниковые тарелки. Пасть узкая, вытянутая рыльцем, и когда тварь на секунду приоткрыла её, я увидел ряды мелких игольчатых зубов — не для разрывания, а для удержания — хватает и не отпускает.

Хвост толстый, мускулистый, почти такой же длины, как тело. Он поднялся и ударил по земле.

Глухой шлепок. Я почувствовал сотрясение через корень бука, к которому прижимал ладонь. Тварь замерла. Уши шевельнулись, повернулись. Раструбы нацелились в нашу сторону.

Три секунды.

Хвост ударил снова. Раструбы дрогнули, сместились. Тварь повернула голову на десять градусов, словно поворачивая параболическую антенну, ловя отражённый сигнал. Потом развернулась и пошла дальше, к ручью.

Она нас услышала — двух неподвижных людей, стоящих за стволом. Но мы не двигались, не создавали вибрации, и тварь решила, что мы часть пейзажа — камни или корни. В любом случае, что-то неинтересное.

Я медленно, по миллиметру, повернул голову к Тареку. Парень стоял неподвижно — стрела на тетиве, лицо белое. Глаза широко открыты, и в них читалось то, что сам чувствовал: это тварь не из нашего яруса, не из Подлеска — она пришла снизу, из Корневищ.

Десять секунд мы не дышали. Тварь отошла на двадцать шагов, перевалила через корень, спустилась к промоине. Хвост ударил ещё раз, послабее. Хлюпнула вода. Пьёт.

Я прижал ладонь к корню. Горячее пятно сместилось, удалялось. Тварь занята. Водопой.

Жестами: указал влево, потом вверх, потом назад. Обходим по камням. Тарек кивнул.

Слева от нас, метрах в пяти, начиналась гряда выступающих валунов — обломки скалы, вросшие в грунт. Камень не проводит вибрацию так, как земля. Если ступать по камням, тварь нас не «услышит». Должна не услышать. Теория. Проверять теорию на слепом хищнике из Корневищ — занятие для идиотов, но выбор стоял простой: камни или бой.

Я шагнул первым.

Это странно. Впервые в лесу я вёл, а Тарек шёл за мной, не потому что знал дорогу — потому что чувствовал зверя. Ладонь на каждом валуне, секунда, два пальца показывают направление, кивок, следующий камень. Тарек ступал за мной, повторяя каждое движение. Копировал, куда я ставил ногу, как переносил вес, как опирался на копьё.

Камень плоский, устойчивый — перешагнуть. Следующий мокрый, ненадёжный — обойти. Дальше корень бука — толстый, выпирающий. Нет, корень в земле передаст вибрацию на камень рядом.

Десять шагов. Тварь пьёт. Двадцать шагов. Хвост ударил, но слабо, лениво. Тридцать шагов. Мы уходили по дуге, огибая промоину с запада, и с каждым шагом пятно в моём восприятии слабело. Тварь отдалялась или мы отдалялись от неё.

На сороковом шаге я оступился.

Правая стопа соскользнула с мокрого камня, подошва с хлюпаньем вдавилась в грунт. Я замер. Тарек за моей спиной замер.

Пятно в сети дёрнулось. Тварь подняла голову от воды. Хвост ударил сильно. Раструбы развернулись в нашу сторону.

Две секунды.

Пять.

Тварь стояла у ручья, вода стекала с морды. Раструбы шевелились, мелко подрагивая, как усики насекомого. Я не дышал. Тарек не дышал. Моя нога стояла в грунте, но я не двигался, не создавал повторной вибрации.

Тварь фыркнула — низкий, хрипловатый звук, от которого уши заложило. Повернулась обратно к воде.

Я переставил ногу на камень очень медленно. Тарек тронул меня за плечо — не сжал, просто коснулся одним пальцем. Я понял: двигаемся.

Ещё двадцать шагов. Тридцать. Буки расступились, склон пошёл вверх, камни стали крупнее, грунт каменистее. Корни реже. Тварь осталась внизу, у воды.

На гребне мы остановились. Тарек сел, упёрся локтями в колени, опустил голову. Плечи ходили ходуном. Я привалился к валуну и закрыл глаза. Пульс — сто два. Руки тряслись.

Минуту мы молчали. Потом Тарек поднял голову.

— Лекарь.

— Ну.

— Ты её видел? Через корни?

— Чувствовал. Где она, куда идёт, когда слушает.

Тарек смотрел на меня не так, как утром. Утром я был слабым горожанином, которого нужно тащить. Сейчас в его глазах мелькнуло что-то новое.

— Варган про таких не рассказывал, — сказал он. — Шестилапая. Слепая. Хвостом бьёт, как сом на мелководье. Это не из Подлеска.

— Знаю.

— Из Корневищ вылезла.

— Похоже.

Тарек помолчал. Подобрал камешек, покатал в пальцах.

— Вчера ночью земля гудела. Сегодня на поверхности тварь из-под земли. Не бывает так просто, Лекарь. Что-то их гонит наверх.

Я не стал спорить. Мор двигался по корневой сети с востока. Подземные воды отравлены. Экосистема Корневищ нарушена. Твари, привыкшие жить в глубине, выбирались на поверхность, как крысы из затопленного подвала.

— Нам нужно возвращаться, — сказал я. — Сегодня.

— Нужно. Только куда идти-то? Гряда заворачивает на запад. Вниз лезть нельзя, там эта шестилапая. Обратно к лозам тоже не сунешься.

— Вдоль ручья на север. Ниже того места, где тварь. Она ушла к воде, значит, выше по течению её нет.

Тарек прикинул.

— Можно. Ежели ручей впадает в Сломанный, то через три часа выйдем к знакомому месту. Ежели нет…

— Тогда будем решать по ходу.

Он встал и отряхнул колени.

— Лекарь, вот чего я тебе скажу.

— Ну?

— Ежели бы не ты, я бы на неё наступил. Вот просто спустился бы в овражек, к ручью, и наступил. Она ж тихая, не рычит, не воняет. Варган учил на звук да на запах звериный ориентироваться — тут ни того, ни другого.

Он замолчал на секунду, провёл пальцем по тетиве.

— Стрела бы её не остановила. Шкура мокрая, скользкая — соскользнёт, как с рыбы. Пришлось бы в упор, в пасть. А в пасть — это значит, что она уже тебя за руку держит.

— Тарек…

— Я к тому, что тебе и впрямь благодарствую, — он сказал это быстро, отвернувшись. — Ну, за то, что услышал. Через корни.

— Мы квиты. Без тебя я с гряды бы не спустился.

Он хмыкнул и закинул лук за спину.

— Квиты. Ладно, пошли, пока эта дрянь не напилась и обратно не полезла.

Мы обошли промоину верхом, по камням, держась в пятидесяти шагах от ручья. Тварь ушла, пятно в витальной сети угасло где-то на юго-востоке. Через полчаса мы спустились к воде ниже по течению, напились, наполнили фляги.

Ручей был чистым — холодная вода из-под камня без привкуса, без осадка. Я сделал пять глотков, потом ещё три. Желудок схватило от холода, но через минуту отпустило.

Тарек встал на колено у воды и замер. Я уже привык: он не пил, а слушал. Ухо повёрнуто к лесу, глаза полуприкрыты. Потом пил быстро, жадно, не отрывая взгляда от деревьев.

— На север, — сказал он. — Ручей загибается правее. Через час сольётся с другим, побольше. Ежели это Сломанный, мы дома к вечеру.

— А если нет?

— Тогда ночуем у воды. Хуже бывало.

Хуже бывало и уж точно не один раз.

Мы двинулись вдоль ручья.

К вечеру мы нашли расщелину.

Ручей, как и обещал Тарек, загнул правее и через сорок минут влился в поток покрупнее. Не Сломанный, другой — незнакомый, но текущий на север. Мы шли по его левому берегу, когда гряда опять выросла справа, обрывом, покрытым мхом и корнями. И в основании обрыва, за поваленным стволом ольхи, обнаружился проём.

Узкий — метра полтора в ширину, два в высоту. Нависающий козырёк скалы прикрывал вход сверху. Внутри, в глубине, блестела вода, бьющая из трещины.

Тарек обследовал периметр. Десять минут ходил кругами, проверял землю, камни, мох. Вернулся.

— Следов нет — ни зверя, ни человека. Вход один, обзор хороший. Камни по бокам — не подползёшь тихо.

— Вода?

— Из скалы. Чистая, я попробовал. Ледяная, без вкуса.

Мы зашли внутрь. Расщелина оказалась глубже, чем выглядела: метров пять вглубь, потом стены сходились, и из трещины в скале сочился тонкий ручеёк, стекавший в каменную чашу размером с таз. Вода переливалась через край и уходила в грунт.

Я сел на камень и стянул ботинки.

Тарек отвернулся — деликатность, которой я от него не ожидал, потому что под обмотками ботинок ноги выглядели скверно. Волдыри на обеих пятках лопнули, ткань присохла к ранам. Отдирать больно, но необходимо. Я размочил обмотки водой из ручья, подождал минуту, потом аккуратно отслоил. Кожа под ними красная, мокнущая, с белесыми краями.

Достал из мешка остатки мази «Чёрный Щит». Горшочек был маленький, на донышке осталось с ноготь — хватит на одну ногу. Я размазал мазь по правой пятке — той, что болела сильнее. Левую замотал обрывком ткани от нижней рубахи, чистой стороной к ране.

Тарек вернулся с охапкой сухих веток. Сложил костёр — привычный шалашик, тонкие прутья, ни дыма, ни пламени. Достал кремень и кресало. Искра, вторая. Мох занялся, веточки затрещали.

— Мяса нет, — сказал он, не глядя на меня. — Корешков не нашёл. Ежели повезёт, утром на ручье рыба будет. Видал, там заводи есть.

— Щавель остался?

— Два листа. Держи.

Он протянул мне два жёваных листка. Я положил их на язык. Кислота резанула по горлу, желудок отозвался спазмом — пустой, злой, требующий чего-то существенного.

— Сколько без еды протянем?

— Два дня спокойно. Три, ежели не бежать, но ослабнешь.

— Я и так ослаб.

Тарек посмотрел на мои ноги. На обмотки, пропитанные сукровицей. На мазь, блестящую на пятке. Потом на моё лицо.

— Лекарь, ты… ну, того. Как сердце-то?

— Работает. Не мешай ему.

Он усмехнулся.

— Ладно. Тогда я за хворостом. Тут неподалёку ольха сухая, видел.

Он ушёл. Я остался в расщелине, у тлеющих углей, с мокрыми ногами и пустым желудком.

Пора.

Я подвинулся к стене расщелины. Нашёл место, где из трещины торчал корень — тонкий, но живой. Прижал ладонь.

Контур замкнулся привычно. Водоворот раскрутился за полминуты. Без Ясеня, на остаточных каналах, но работал. Пульс выровнялся, сердце подхватило ритм.

Я не стал направлять поток к рубцу. Знакомая процедура — полезная, необходимая, но сейчас мне нужно другое.

Сменил направление.

Вместо того, чтобы гнать энергию к сердцу, я развернул поток — из солнечного сплетения вниз, по рукам, к ладоням. Наружу.

Ощущение, как продавить воду через закупоренный шланг. Каналы в предплечьях сопротивлялись, они привыкли к обратному направлению — от рук к центру, и теперь, когда я попытался развернуть поток, мышцы свело. Тупая боль от локтей до запястий. Пальцы вспухли, покраснели.

Продолжай.

Я надавил сильнее, не напрягая мышцы, а контролируя внутренний поток. Водоворот в сплетении выталкивал энергию вниз, как насос, и она проталкивалась через узкие протоки предплечий, миллиметр за миллиметром.

Три секунды. Четыре.

Ладони вспыхнули жаром, а не теплом. Я приложил правую руку к камню, и камень стал горячим на ощупь. Пальцы светились не видимым светом, а внутренним — чувствовал это «Витальным зрением»: красно-золотое свечение, пульсирующее в такт сердцу, выходящее за пределы кожи на полсантиметра.

Энергия вышла наружу.

На пятой секунде всё кончилось. Поток оборвался, водоворот захлебнулся. Руки затряслись, мелкая судорога прошла от запястий к плечам. Во рту — привкус железа. Пульс прыгнул до девяноста пяти. Я убрал руку от камня, сжал кулаки, разжал. Пальцы слушались, но с трудом.

Мусорный КПД. Потеря энергии чудовищная. Из всего, что вложил в импульс, до ладоней дошла от силы десятая часть, остальное рассеялось по стенкам каналов, как вода, впитываемая губкой. Предплечья не готовы — слишком узкие, слишком непривычные к обратному потоку.

Но принцип работал.

Энергия может идти не только внутрь — она может выходить за пределы тела. Пока бесполезно. Нагреть ладонь на четыре секунды, чтобы потом валяться в судорогах. Но если расширить каналы в предплечьях, если научиться дозировать выброс…

Диагностика. Прогреть ткань пациенту при гипотермии. Стерилизовать инструмент в поле. Или, если совсем честно, ударить. Не кулаком — импульсом.

Лекарь, который бьёт. Ирония.

Я потёр запястья. Судороги прошли, осталась слабость. Пульс упал до семидесяти восьми — терпимо.

Шаги снаружи. Тарек вернулся с хворостом. Сбросил вязанку, уселся у костра, подбросил веток.

— Лекарь.

Голос другой — не усталый, не напряжённый, а осторожный.

— Ну?

Тарек протянул мне камень.

Плоский, серый, размером с ладонь. Вросший в мох у входа в расщелину, я прошёл мимо и не заметил. Тарек заметил, потому что мох содрал, когда таскал хворост, и обнажил поверхность.

На камне был выбит символ — круг. Из центра круга расходились три прямые линии, равномерно, под углом в сто двадцать градусов. Как трёхлучевая звезда, или как колесо с тремя спицами.

Я повернул камень к свету. Линии глубокие, ровные, выбитые намеренно. Не трещина, не естественный узор — чья-то рука, чей-то инструмент, чьё-то решение оставить метку именно здесь, у входа в расщелину.

И я этот символ видел.

Табличка номер тридцать два. Архив Наро. Глиняная пластина, которую не смог до конца расшифровать, потому что символы на ней были не текстовыми, а картографическими. Наро рисовал не слова — маршрут, точки. И рядом с одной из точек стоял этот символ — круг с тремя лучами.

— Знаешь, чего это? — спросил Тарек.

— Видел у Наро на табличке.

Тарек присвистнул.

— Старик сюда ходил?

— Или кто-то до него.

Тарек обернулся, посмотрел на расщелину. На вход, на козырёк, на ключ внутри.

— Выходит, это не просто дыра в скале — стоянка.

— Похоже на промежуточную точку. Тайник, может быть. Место, куда возвращались.

— Тайник? — Тарек наклонил голову. — Тут же ничего нет. Камни, вода, мох.

— Тайник не обязательно внутри. Метка обозначает место. Может, рядом что-то закопано. Может, дальше по маршруту есть другие метки.

Тарек поскрёб подбородок. Угли потрескивали. Снаружи темнело.

— Лекарь, ты ж понимаешь, что Аскер нас уже потерял? Мы должны были к закату. Прошла ночь, завтра вторая. Он решит, что мы сдохли.

— Знаю.

— И ты хочешь тут задержаться? Из-за камня с рисунком?

Я повернул камень в руках. Линии были чёткие, глубокие. Кто-то потратил время, чтобы их выбить — Наро, или тот, кто был до Наро, нашёл это место, отметил его и включил в маршрут. Зачем? Что здесь такого, ради чего стоило идти два дня от деревни?

Ключ. Чистая вода, бьющая из скалы. В мире, где грунтовые воды заражены Мором, источник из камня, не связанный с корневой системой, это ресурс — защищённый, стерильный, не зависящий от здоровья леса.

— Тарек. Вода здесь идёт из скалы. Не из земли, не из корней — из камня.

— Ну и?

— Мор движется по корням, по грунтовым водам, а эта вода не касается корней. Она чистая, и останется чистой, даже когда лес вокруг заболеет.

Тарек уставился на ключ. Тонкая струйка, бьющая из трещины, наполняющая каменную чашу.

— Ты хочешь сказать…

— Что Наро это знал. Отметил источник задолго до эпидемии. Может быть, во время прошлого Мора, четырнадцать лет назад.

Тарек молчал. Потом:

— Значит, это не просто стоянка — это запасной колодец на случай, ежели колодец в деревне отравится.

— Да.

— А рядом, может, и другие метки. Другие источники. Целый маршрут.

— Может быть.

Тарек почесал затылок. Посмотрел на вход, на темнеющий лес, потом на меня.

— Утром, — сказал он. — Утром оглядимся вокруг. Ежели за час найдём ещё метку, то знаем направление. Ежели нет, то идём домой. Времени больше нет, Лекарь. Аскер и так нас заживо похоронит.

— Утром, — согласился я.

Он кивнул. Подбросил веток в костёр. Потом посмотрел на камень с символом, который я всё ещё держал в руках.

— Лекарь.

— Ну?

— Ты говорил, что у Наро много табличек с рисунками, маршрутами.

— Да.

— Он четырнадцать лет назад пережил Мор и всё записал. Где чистая вода, куда бежать, что делать.

— К чему ты?

Тарек посмотрел мне в глаза.

— К тому, что старик знал, что оно вернётся. Знал и готовился. И ты сейчас сидишь в его доме, читаешь его таблички и идёшь по его следам. Как думаешь, это случайность?

Я не ответил.

Тарек завернулся в одеяло, положил нож под руку.

— Первая стража твоя. Разбудишь через три часа.

— Хорошо.

Он закрыл глаза. Через минуту дыхание выровнялось.

Я остался один. Угли. Темнота. Камень с тремя лучами в руке.

Наро бывал здесь. Стоял на этом месте, пил эту воду, выбивал этот символ четырнадцать лет назад, или раньше. Старик, который знал, что Мор вернётся, и оставлял метки для того, кто пойдёт следом.

Для меня?

Нет. Для любого, кто окажется достаточно отчаянным, чтобы выйти за стены и искать.

Я положил камень рядом с мешком и прислонился к стене расщелины. Прохладный камень остужал затылок.

Снаружи лес шелестел. Обычные звуки, шорох листвы, скрип ветки, далёкий крик ночной птицы.

Три зоны: зелёная, красная, чёрная. Мор с востока. Газ с юга. Паразиты на тропах. Твари из Корневищ. А посередине всего этого — деревня, которая не знает, что кольцо сжимается.

Я закрыл глаза не для сна — для того, чтобы собрать мысли.

Утром разведка — найти вторую метку, понять маршрут Наро и вернуться домой.

Вернуться с пустыми руками — без мяса, без дичи, но с картой, которую нельзя съесть. С координатами чистого источника, который бесполезен сегодня и бесценен через неделю. И с новостью: из Корневищ поднимаются твари, которых даже Варган не видел.

Аскер будет в ярости. Варган будет слушать. Горт будет ждать у двери, переминаясь с ноги на ногу, чтобы доложить, что плесень жива и горшок на месте.

Угли мигнули и погасли. Я подбросил веточку. Пламя лизнуло сухую кору, выплюнуло сноп искр.

Тарек спал. Лес дышал. Вода журчала в каменной чаше.

Я сидел на чужой стоянке, в чужом мире, в чужом теле, и думал о плесени, пиявках и камне с тремя лучами.

Наро знал.

Осталось выяснить, что именно.