Знание-сила, 2003 №12 (918)

Наука напрокат Метафорические игры в научную истину

А Бретон. «Поэма-предмет», 1941 г.

Помню семинар. Его проводили физики. Шел 1972 год. Среди участников, включая докладчика, — люди, чье гражданское мужество, порядочность и честность вне сомнений. Они были озабочены состоянием общества. Общество находилось в катастрофическом положении. Пропитанное коммунистической идеологией, оно шло к гибели. Важно было понять, что может в этой связи сделать наука.

Докладчик говорил о научных подходах к моделированию общественных, социальных процессов. Чтобы точно описать состояние человека в обществе, говорил он, надо задать очень большой набор величин. Здесь характеристики психологического склада, психического состояния, отношений с другими людьми. Надо описать условия жизни человека, предметы, которыми он пользуется, ответы, которые он мог бы дать на «все обычные анкетные вопросы», и т.д., и т.п.

Физик, доктор наук, докладчик не сомневался, что все это описывается числами, и состояние человека — это числовой вектор, точка в многомерном пространстве, а жизненный путь — траектория, как у физической частицы в газе, только намного более сложная. Точка — человек. Общество — набор точек. Точки движутся: состояния людей меняются во времени.

Затем докладчик выписал в общем виде разностные уравнения, описывающие движение точек. Вектор точки в некоторый момент времени был записан как функция от векторов, которыми характеризовались все точки (все люди общества) в предыдущий момент времени плюс некоторая «случайная добавка».

Выписанные уравнения переходили в дифференциальные, когда интервал времени, отделяющий данное состояние от предыдущего, делался бесконечно малым. По мнению выступавшего, это были «уравнения движения общества». Проблема была лишь в том, чтобы их решить.

Оставшуюся часть времени докладчик обсуждал условия, при которых «движение общества» будет устойчивым либо неустойчивым. Он нашел эти условия при некоторых упрощающих предположениях. Вывод был понятен всем. Если застой будет продолжаться, обществу грозит крах.

Я тоже считал, что обществу грозит крах. Но мне было непонятно, откуда берутся числа. Как можно состояние человека, включая его мысли и чувства, представить набором чисел, вектором в линейном пространстве?

Была ранняя весна. Я только-только пришел к убеждению, что идея квазифункциональных соответствий (так назывались тогда детерминации, но слово это пришло позже, три года спустя его подарил мне Константин Соколов) должна помочь мне лучше разобраться во взаимоотношениях математики с гуманитарностью. Было понятно, что участники семинара и думать не хотят о взаимоотношении между словом и числом. Для них проблемы не было. Меня удивило, как естественно они воспринимали идею представлять состояние человека вектором с числовыми компонентами. Вопроса, как описывать взаимодействие через слово, для них не существовало. Они энергично и сосредоточенно обсуждали проблему устойчивости решений системы уравнений, представляющей «движение общества».

Но больше всего поразили меня заключительные слова ведущего. Сдержанно, что должно было подчеркнуть весомость его слов, с уверенностью, не допускающей сомнений, в манере, на какую бывает способен тот, кто знает цену «настоящей науке», этот человек заявил буквально следующее: «Учитывая мощный интеллектуальный потенциал тех физиков, что подключились к работе над уравнениями движения общества, а главное, учитывая полученные уже к настоящему времени результаты, есть все основания надеяться, что в ближайшее время будут найдены фундаментальные константы, описывающие динамику социальных процессов».

Имелись в виду константы, подобные скорости света или постоянной Планка, но относящиеся не к электродинамике или квантовой механике, а к динамическим процессам в обществе.

Я посмотрел ему в глаза. Они были страшно напряжены. Чудовищная нервная энергия распирала его изнутри. Но выдавали ее только глаза. Он говорил спокойно, слегка улыбаясь.

Я был уверен, что это бред. Все бред, от начала и до конца. Что-то было в этих людях, повергавшее меня в ужас. Трагизм был в том, что они честны, порядочны и мужественны. Для тех. кто имеет глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и сердце, чтобы понимать, время было тяжелое. Эти люди видели, слышали, понимали. Более того, они не страшились во всеуслышание называть вещи своими именами. Они сопротивлялись поруганию человеческого достоинства и терпели за это лишения. Защищая истину, они делали это во имя истины, не во имя себя. Спасая других, они жертвовали своим благополучием и не искали благодарности. Я любил этих людей.

Это все было грустно. В ту пору я еще надеялся найти сообщество, близкое мне по духу, среди тех, кто знает, что такое наука. Это оказалось невозможным.

То, что думал я и что в конце концов стало продуктивной жизненной и научной позицией, входило в резкий конфликт с, казалось бы, непроблематичными, естественными представлениями, бытующими в научной среде, — о человеке, о мышлении, о том, как одни люди получают знания о других людях, и чем эти знания отличаются от знаний об окружающем мире, которые несет физика.

Не поддержку, а противодействие или, в лучшем случае, благожелательное безразличие встретил я в научной среде. Сознавая, что сам я человек склада далеко не ангельского, должен признать, что ничего странного или из ряда вон выходящего я ни тогда, ни сейчас в том не нахожу. Могло быть гораздо хуже. Мне повезло, что моими оппонентами были не мерзавцы, а люди порядочные. За это я благодарен судьбе. Кроме того, были исключения. Редкие, но были, это дало мне возможность выжить.

Никаких «мировых констант», описывающих динамику социальных процессов, не было, да и не могло быть найдено. Все это были детские игры взрослых людей. Так мне казалось довольно долго. Но в конце концов я понял, что это не так.

Тот семинар был примером тупика, в который попадает пассионарная энергия, запертая в душах. Это она билась в глазах ведущего, когда тот несусветную глупость пытался представить как близкий триумф научной мысли. Это она заставила докладчика взять научные понятия, имеющие точный смысл в статистической физике, в физической кинетике, в теории твердого тела, и воспользоваться ими как метафорами, как поводом для того, чтобы вызвать окрашенные научным флером ассоциации, связанные с жизнью людей, общества.

Наука, построенная на метафорах, или «метафорическая наука», — это род поэзии, но поэзии обманной.

Поэтическая метафора не скрывает лица. Обращенная к человеку, она доверчиво приглашает его быть хозяином смысла, который она несет. Ей не нужно стыдиться своей метафорической природы.

Я слово позабыл, что я хотел сказать.

Слепая ласточка в чертог теней

вернется

На крыльях срезанных, с прозрачными

играть...

Что свяжет читатель со слепой ласточкой Мандельштама в чертоге теней? Что свяжет, то и свяжет, его дело. Метафора говорит ему: возьми меня, я тебе пригожусь. Будь со мной добр, будь внимателен ко мне... Так поступает честная поэтическая метафора. Сила ее обеспечена личностью того, кто ее создал. Ей не надо говорить человеку: ты обязан понимать меня только так и никак иначе, потому что в таких-то книгах такие-то авторитетные люди написали, что я означаю именно это, а не что-то другое. Как только метафора пытается говорить таким языком, она перестает существовать как язык личности, перестает быть честной метафорой.

Единственное, что поэтическая метафора действительно запрещает мне, так это запретить другим видеть в ней не то, что вижу я.

Линейное пространство, точки которого суть многомерные векторы, это не метафора, а точное понятие, толкование которого не допускает никакой двусмысленности.

Утверждение же, что состояние общества может быть представлено как совокупность векторов в таком пространстве, — не более чем метафора. Но метафора нечестная. В отличие от метафоры поэтической она вынуждена скрывать свою метафорическую суть, маскироваться под строгое научное предположение. Обманывая тех, кому адресована, она сулит «научно обоснованные результаты», которые в конечном итоге оказываются никуда не ведущими и ни к чему не обязывающими метафорическими иносказаниями, имеющими внешние признаки науки.

Не стоило бы говорить обо всем этом, если бы метафорическая наука сводилась просто к деятельности, окрашенной в научные тона и построенной на недостаточно продуманных основаниях. Такое было всегда, из века в век. Живая наука во все времена соседствовала с наукой мертвой, метафорической, которая «кормилась возле».

Но в наше время метафорическая наука приобрела поле действия широкое, как никогда. В ней воплошена огромная пассионарная энергия. Загнанная в тупик, она разрушительно действует и на саму науку, и на культуру.

Системный анализ, глобальное моделирование, синергетика, теория катастроф, искусственный интеллект, математические модели и методы в социологии, психологии, в других гуманитарных дисциплинах — это обширные области квазинаучной деятельности, где метафорическая наука — не побочный продукт, а стержень, определяющий магистральное направление развития.

Хорошо помню, почему в юности хотел поступить и поступил в Московский инженерно-физический институт. Я хотел знать физику, но главным было не это. Физика тогда была престижна, однако престиж ее меня мало волновал. Хотелось получить знания о мире, где есть не только звезды, но и люди, звери, птицы, где были мои мама и папа, где также был и я. Хотелось жить в гармонии с миром, в единстве с ним. Святое, непреоборимое желание. Я понимал, что физика не даст мне рецептов, как жить. Этого я в ней и не искал. Считал это сугубо личной проблемой. Но я думал, что, зная о мире, смогу жить так, чтобы от этого было теплее и мне, и другим, я думал, что знания дадут мне возможность чувствовать себя увереннее в помощи добру и противостоянии злу.

Философия меня привлекала. Но в ней я не находил аскетической обязательности перед конкретными проявлениями мироздания, какой отличается физика. Вериги, которые такая обязательность накладывает на разум, я никогда не воспринимал как ущемление духовной свободы. Напротив, я хотел следовать этой обязательности вместе с другими, кто ей следует. Это, мне казалось, было необходимым условием того, чтобы дух мой, оставаясь свободным, был в гармонии с миром.

Сейчас, по прошествии многих лет, я могу твердо сказать, что не ошибся в выборе. Не важно, что физика не дала мне знаний о мире, в которых я нуждался. Не имеет значения, что картина мира, которую она предложила мне, оказалась недостаточной. Культура, созданная теми, кто создавал физику, это нечто большее, чем картина мироздания. Она помогла мне понять, какими глазами я должен искать то, чего недостает мне в этой картине. Она предложила мне духовные ценности, без которых я не смог бы в союзе с гуманитарными началами искать мост, соединяющий теперь разные стороны меня самого в единое целое. У меня нет оснований считать, что я обманут наукой.

Однако вокруг меня множество людей, которые, выбрав точные науки в качестве основного жизненного амплуа, чувствуют себя жестоко обманутыми в своих ожиданиях. Их первоначальные мотивы были, видимо, схожи с моими. Такие мотивы довольно просты и не оригинальны. Силы, толкающие людей в науку во имя гармонии в отношениях с миром, велики. Множество людей подпадает под их влияние, несомненно, благое.

Но убогие формы профессиональной реализации, на которые они оказываются в итоге обречены, разительно не соответствуют их бывшим надеждам. Частичная деятельность, связь которой с первичными ценностями, с людьми, с жизнью прервана или находится в руках тех, кто превращает науку в дурную политику, их не может удовлетворить. Их душевная энергия, часто очень большая, ишет выхода.

Метафорическая наука предлагает такой выход, разрастаясь за счет обмана, который сбивает с толку своей похожестью на правду.

Нагреванием лед можно превратить в воду, твердый металл — в жидкость. Охлаждение позволяет сделать углекислый газ жидкостью, а затем твердым телом. Эти превращения, так называемые фазовые переходы, сопровождаются резкой, скачкообразной переменой в структуре взаимосвязей между атомами физического тела. Теория фазовых переходов представляет собой часть физики твердого тела и хорошо развита.

Революция в обществе — тот же фазовый переход. Превратите эту, в общем, естественную метафору в научное предположение («А почему бы и нет?»), и вы получите прекрасную возможность воспользоваться физической теорией фазовых переходов как источником «точных формул», описывающих революционные преобразования в обществе. Конечно, люди Moiyr недоумевать, особенно те, кто склонен смотреть на революцию не через призму умозрительных построений. Но такое недоумение легко отнести на счет неспособности развивать «точные подходы» к проблеме. В конце концов, людей всегда можно поставить в положение, когда им просто не захочется или будет неловко сказать, что «точные формулы» — это платье голого короля.

Точные формулы, ставшие метафорами, загрязняют язык, ухудшают его, не улучшают. Не усиление, а ослабление выразительных возможностей языка песет с собой метафорическая наука. Но у нее сильные позиции в мире. Она удобна для политической деятельности. Она выигрышно может быть подана.

Дело не только в том, что авторы метафорических «научных» теорий не слишком тщательно продумывают их отправные начала или преследуют цели, далекие от науки.

Есть обширный класс фактов, обладающих удивительным свойством. Они у всех на виду. Без них немыслимо было бы жить. Люди буквально купаются в них. Эти факты неотступно сопровождают все проявления жизни, смерти, любви. Они идут об руку со всеми воплощениями добра и зла.

Удивительное, странное свойство их то, что, существуя, они как бы и не существуют. Они ясно угадываются, но их как бы и нет. Они неощутимы, как воздух, которым дышим, когда он есть. Постоянно воспроизводимые, они все время ускользают от непосредственного восприятия. Оказывая неоспоримое влияние на все стороны жизни людей, включаясь во все, чем жив человек, они, тем не менее, странным образом неуловимы, недоступны для систематических размышлений, опирающихся на фундамент устойчивых, твердых понятий, представлений о физическом мире.

Это будоражит ум, сердце. Это будоражит сознание, создает чувство, будто в представлениях о мире отсутствует нечто очень важное.

Оставим в стороне вопрос, который вынужден решать каждый человек, спрашивая себя: кто есть я. зачем я родился? Я не это имею в виду.

Оставим также факты религиозных убеждений. Это другая тема.

Я имею в виду факты, сопровождающие восприятие и язык. Я имею в виду метафакты, которыми дает о себе знать реальность слов, взаимодействий через диалог.

Физические тела взаимодействуют благодаря гравитации, кулоновским, ядерным силам. Люди взаимодействуют благодаря слову. Спрашивается, относить ли этот факт к фундаментальным свойствам мироздания?

На этот вопрос естественная наука отвечает либо многозначительным молчанием, либо категорическим нет.

Не будем обсуждать идейную, так сказать, подоплеку такого ответа. В чуланах современного естественнонаучного сознания есть много запыленного и свежего, с иголочки, инвентаря, который призван поддерживать убеждение, что «материя первична, сознание вторично». Здесь и покрытый паутиной, но до сих пор конвульсивно дергающий ножками маленький уродец гомункулус, искусственный человек из реторты, подкидыш Мефистофеля, по версии Гете. Здесь и кулинарные рецепты первичного бульона, настоенного на коацерватных каплях, из которого родилась жизнь. Здесь пассажи о соотношении рационального и иррационального. Достижения молекулярной генетики, представления о самоорганизующихся физических системах, об эволюции макромолекулярных и супермолекулярных структур тоже здесь. Для сохранности все это густо пересыпано нафталином уверений в пиетете перед «прозрениями и интуицией», без которых «немыслим труд ученого», в глубоком понимании того, какое благотворное влияние на процесс научного поиска оказывают музыка, живопись, поэзия, литература и т.д.

Вопрос о фундаментальности взаимодействия через слово, несомненно, парадигмальный. С природой слова связаны первичные сущности мироздания, ничуть не менее первичные, чем те, что связаны с гравитационными, электромагнитными, ядерными взаимодействиями.

Когда я говорю, что современная наука этого не признает, я имею в виду не заявления философов. Не надо меня отсылать к философским авторитетам. Я имею в виду ту парадигму, что направляет практическую деятельность по добыванию научных знаний в современном мире.

Наука поставила себя вне реальности, какую представляет собой слово. Она отстранила эту реальность от себя, освободила себя от обязанности считать ее фундаментальной в системе мироздания.

Возможно, это следствие инерции, которую проявила наука, борясь с фетишизацией слова в средневековой культуре. Маятник, отведенный Средневековьем в одно крайнее положение, оказался ныне в другом, также крайнем положении.

Но как бы то ни было, наука отделилась от слова. В своих представлениях о мире она забросила его на вершину эволюционной пирамиды, отказав ему в праве быть «в начале», в основании мира. От проистекающих отсюда противоречий с ею же самой диктуемыми нормами мышления наука спасается, как тот человек, что нес на плечах своих дверь. Когда возникла опасность, он поставил дверь на землю и запер ее на ключ. Такой дверью стала теория эволюции.

В системе строгих научных знаний люди лишены возможности рассматривать слово как фундаментальный способ взаимодействия, играющий в мире ничуть не менее важную роль, чем взаимодействия, с которыми привыкла иметь дело физика. У них нет для этого средста Нет языка, нет представлений, связывающих слово, как объект, с другими объектами в мире. Это тем более странно, что вся жизнь каждого человека неразрывно связана с взаимодействиями через слово.

Эмпирический опыт, в котором главенствует слово, преобладает в жизни. В сравнении с ним опыт, дающий начало естественнонаучным знаниям, выглядит второстепенным. Однако в естественнонаучной картине мира второй главенствует, а первому, связанному со словом, даже и места законного нет.

Метафорическая наука для многих — средство исправить положение. Плохое, недейственное. Но люди прибегают к нему. Они хотят вырваться из безъязыкости, говорить о том, что для них важно. И они, очертя голову, превращают в метафоры те понятия, что трудом многих поколений создавались путем кропотливого, тщательного отказа от метафоричности. Думая, что они создают науку, они разрушают уже найденные ценности. Но у них нет выхода. Наука им ничего другого предложить не может. Дверь заперта, при том что она никого не способна защитить.

Недавно я столкнулся еще с одним примером того, как это происходит в действительности. Дело было так. Я оказался среди участников одного семинара в МГУ, где обсуждалась теория этногенеза, выдвинутая Л.Н. Гумилевым. Были в основном физики, математики, инженеры.

Лев Николаевич Гумилев создал известную систему представлений о рождении, развитии, упадке и гибели этносов, где особая роль отводится пассионариям, людям, способным захватить воображение других людей, силой духа обрести власть над ними, повести их за собой. Александр Македонский, к примеру, был пассионарием.

Некая энергия находит выход в пассионариях. Люди, не обладающие ею в достаточной мере, не могут стать пассионариями, у них иное амплуа. Лев Гумилев назвал эту энергию пассионарной. Она присутствует в любом живом этносе, направляет его развитие, движет его историю. Когда она иссякает, этнос приходит в упадок.

Говоря о «тупиках пассионарной энергии», я следую в понимании слов «пассионарная энергия» тому, о чем говорит Гумилев в своей теории этногенеза, пользуюсь понятием, которое ввел он.

Понятие «пассионарная энергия» нельзя назвать точным. Это метафора, но метафора с четко очерченным кругом ассоциаций. Кроме того, она, по- моему, очень выразительна.

Но вот что важно. Пассионарная энергия ассоциируется с тем началом, что сообщает силу словам, поступкам одних людей в глазах других. Она проявляет себя не в совершении механической работы, иначе подъемные краны надо было бы считать сгустками пассионарной энергии. Она дает о себе знать в человеческих отношениях, во взаимодействиях между людьми, где столь большую роль играет слово.

Образ бешеного монаха-доминиканца Джироламо Савонаролы, зажигавшего жителей Флоренции в конце пятнадцатого века своими речами против папы и дома Медичи, дает несравненно больше для понимания того, что такое пассионарная энергия, чем образ любого силача, когда-либо удивлявшего людей феноменальными способностями поднимать тяжести.

Пусть понятие «пассионарная энергия» имеет метафорическую природу. Но оно вполне точное, по крайней мере в том, что относится к эмпирическому опыту взаимодействий между людьми, где властвует слово.

Понятие же «физическая энергия» во всех его видах имеет, очевидно, отношение к взаимодействиям между физическими телами, где действуют силы инерции, гравитации, силы электрические или ядерные.

А теперь возвращаюсь к семинару в МГУ.

Докладчиков, то есть тех, кто готовил свои выступления заранее, было человек шесть, и каждому дано было минут по десять — пятнадцать, чтобы он мог изложить свою точку зрения на проблему. Все они говорили о своем отношении к теории этногенеза, выдвинутой Гумилевым.

Так вот ни один из них, я подчеркиваю, ни один не рассматривал этнос как систему, где взаимодействие совершается с помощью слова. Они все говорили так, будто этнос — это не люди, а частицы, которые взаимодействуют, словно атомы или молекулы в газе либо твердом теле.

Они говорили об энтропии этноса. Но так, будто это энтропия коллектива физических частиц.

Они говорили о пассионарной энергии. Но так, словно это свободная энергия физического газа. И выписывали на доске соответствующие формулы.

Они говорили о неких таинственных уравнениях, определяющих обмен информацией в этносе. Но под информацией они имели в виду не то, что несут слова, обращенные от одного человека к другому, а ту информацию, что ассоциируется с энтропией системы. Зато было сказано, что «вот- вот будут найдены универсальные константы, которые характеризуют динамические процессы обмена информацией в этносе», точь-в-точь как на том семинаре без малого двадцать лет тому назад, с рассказа о котором я начал.

Как и тогда, в этих людях билась чудовищная пассионарная энергия, зажатая в клетку метафорической науки, клетку, из которой нет выхода.

Особый фантасмагорический оттенок был в происходящем оттого, что эти люди не просто говорили о пассионарной энергии. Они говорили, и это была живая демонстрация пассионарности. Каждой клеточкой своего бытия они в течение двух часов, пока шел семинар, демонстрировали те самые формы взаимодействия между людьми, которыми определяется жизнь всякого сообщества, в том числе и этноса.

Но словно глухая стена отделяла содержание произносимых ими слов от происходящего. Живой процесс шел сам по себе, а метафорическое слабое отражение его - само по себе. Между ними (двумя процессами) не было никакого контакта, никакого связующего звена.

Я попытался сказать, что пассионарная энергия проявляет себя в этносе как взаимодействие через слово. На меня посмотрели так, словно я свалился с Луны.

Овсей Шкаратан. доктор исторических наук, профессор социологии