Знание-сила, 2005 № 05 (935)

Ирина Щербакова

Голоса войны

Их записывают подростки и присылают на конкурс "Человек в истории. Россия—XX век". Об исторических исследованиях старшеклассников, посвященных Великой Отечественной войне, рассказывает руководитель проекта.

Война от них далеко: это история дедушек, даже прадедушек. Но она к ним ближе, чем это можно было бы представить.

Леви-Строс говорил, что бывают холодные общества с "замерзшей" историей. Может быть, мы начинаем приближаться к такому состоянию, самые трагические эпизоды отечественной истории прошлого века общество вспоминает все реже, все менее охотно. Но тема Великой Отечественной — по-прежнему "горячий" материал, потому остается предметом постоянных политических спекуляций, официального и полуофициального мифотворчества. Политики то и дело стремятся прикрыть преступления прежнего режима великой победой: именно под победные фанфары начиналась ресталинизация при Брежневе, сходные мелодии начинают звучать и сегодня.

Но и в самом деле, если вообще стране в целом есть чем гордиться в российской истории прошлого века, то это победа в войне. Отдельные люди могут гордиться и тем, что они, несмотря на репрессии, голод, хроническую нищету, выжили, детей родили и выучили, умудрившись сохранить какие-то нравственные основы, но все это не благодаря государству, а скорее, вопреки нему.

Подростки достаточно чувствительны к настроениям, царящим в обществе: за пять лет, если судить по конкурсным работам, их отношение к войне тоже несколько изменилось.

В начале перестройки вместе с отторжением всего советского у молодых возникло явное отталкивание и от любых разговоров о войне: надоело, сколько можно об одном и том же, посмотрите, как хорошо живут протиравшие войну немцы и японцы... А когда вся страна стояла в очередях, вспомните, как воспринимались льготы ветеранам: чего только они ни наслушались, проходя без очереди, все раздражение народа принимали на себя...

Все это ушло. Никакого нигилизма по отношению к войне, который можно было уловить еще в первых конкурсных работах, не осталось и в помине.

Но есть другое: стало расхожим представление, что в этой войне просто два тоталитарных режима боролись друг с другом. Подросткам трудно разобраться в том, что отодвигают от себя взрослые в трактовке начала войны. СССР действительно вступил в войну в 1939 году как агрессор, но в 1941 году, когда Гитлер перешел границу, началась народная война, в которой полегло 28 миллионов. И снова трудный вопрос: что принесла Красная Армия вместе с освобождением в Восточную Европу?..

Мы боялись и другой крайности — возвращения былой мифологии в отлитых раз навсегда окаменевших формах той официальной культурной памяти, которыми усеяна наша страна Что дети видят? Чудовищные помпезные монументы? Можно пожалеть тех, кто живет в Волгограде: вся история этого города определяется историей Великой Отечественной войны, а память о войне внешне аккумулируется в таком страшном мемориальном комплексе.

Но сейчас все больше доминируют другие ноты: если в первые годы многие участники конкурса были настроены достаточно пацифистски, осуждая любую войну, сейчас усиливаются элементы нового патриотизма — мы победили силой русского оружия, силой русского духа.

Путь самый продуктивный, как мне кажется, для нашего конкурса — убедить его участников найти, пока это еще возможно, тех людей, те документы, которые отражают реальную жизнь народа, через чью-то конкретную судьбу.

Не маршальские дети пишут нам, а дети крестьянской России: большинство работ приходит из сел и маленьких городков. Среди героев наших исследований редко-редко офицер, даже фронтовой шофер. Авторы — дети рядовых солдат войны, точнее, их внуки или правнуки. Их прадедушки в большинстве своем в сырой земле лежат: рядовому, призванному в 1941 году, выжить было мало шансов. Выжили в основном те, кого призвали позже, но их сегодня осталось не много. Так что собственно фронтовых рассказов в присланных нам работах не слишком много.

И все же через обрывки писем, рассказы выживших солдат прорывается низовой, окопный уровень войны. Это, по-моему, одно из главных достижений конкурса.

Война на этом уровне выглядит совсем не так, как в школьных учебниках, в советской публицистике. Тут нет рассказов о добровольцах: их дедов, прадедов призвали - они пошли. Бросили в пекло — они отдали свою жизнь. Достаточно посмотреть по работам, где кто погиб: излучина Днепра, Сталинград, Курская дуга — можно карту сражений составлять. Или плен в самом начале войны, в 42-м...

Практически нет и рассказов о подвигах — мифах в духе Александра Матросова, молодогвардейцев, Зои Космодемьянской. К орденам и медалям отношение спокойное, некоторые наши авторы пришли к верному выводу, что распределялись они во многом случайно. Хотя каждый солдат, несомненно, достоин и орденов, и медалей за весь тяжкий, грязный, страшный труд войны. Простая солдатская правда отовсюду лезет — такая тяжелая, непарадная...

"Дедушка, я хочу записать что-нибудь красочное, а ты про то, как какие- то ямы рыл...", — типичное настроение подростков, которые начинают записывать воспоминания солдат. Им, конечно, все равно хочется героизировать войну. Вопрос только в том, чтобы они поняли, в чем состоял реальный, а не мифический подвиг.

Но есть случаи, когда им удается это понять и услышать. Вот такая, например, история: дедушка из татарско-башкирской семьи был ранен при форсировании Днепра. Его несут на носилках двое, один говорит другому: "Да брось ты его! Он же все равно не выживет, а там огонь такой, еще и мы погибнем". А второй отвечает: "Как же я брошу земляка?!" — видно, тоже татарин. И не бросил. А там лейтенант, весь охрипший, командует переправой, и туг их накрыло артиллерийским огнем, лейтенанта швырнуло прямо на раненого деда, он собой того прикрыл; так дед и выжил, хотя на всю жизнь остался в осколках, и сам внуку историю эту рассказал...

Военные судьбы большинства героев тяжелые: этот дед-прадед оказался в штрафной роте, а тот в плену. Вообще судьба обычной советской семьи из глубинки такой предстает: раскулачили, сослали, потом немножко передохнули, а туг сразу и война. Погиб кормилец, а прабабка на себе пятерых тянула... И конечно, катарсиса, которого народ ждал после войны — ведь правда надеялись, что после войны колхозы отменят, — никакого не происходит. Опять голод, карточная система. И некоторое облегчение наступает практически только в брежневскую эпоху... А мы еще удивляемся ностальгии по 70-м...

Сам враг в реальной памяти оказывается многолик. Для подростков, например, некоторым откровением становятся воспоминания о румынах, венграх, итальянцах — как теперь выясняется, к ним вообще не сохранилось отношения как к военному противнику.

В некоторую растерянность впадают наши конкурсанты и от странных бабушкиных воспоминаний о "человекообразных" оккупантах: стоял у них дома немец — тихий, вежливый, очень музыку любил и детей подкармливал. Как-то не сразу им приходит в голову, что немец этот и запомнился именно тем, что на других похож не был. Отдельные рассказы об отношении к пленным немцам, после 45-го они были повсюду: их часто жалели, подкармливали.

И — поразительная история одной фотографии. Она висела в доме семьи раскулаченных, несчастной женщины с пятью детьми, "отвязными", как сказали бы сегодня, подростками военного времени, которые кормились и семью кормили тем, что удавалось стащить с поля боя, когда бой уже кончился. Очевидно, среди прочего притащили и эту фотографию. Молодая немецкая женщина, очень красивая, с красивой прической; рядом девочка в кружевном платьице с маленькой корзиночкой — классическая немецкая фотография. Наверное, это была картинка из какой-то другой, как в кино, красивой жизни, так вешали на стенку вырезки из "Огонька". Она сохранилась рядом с фотографией прабабушки в платке, валенках и телогрейке. У нас даже была идея найти эту женщину или ее семью в Германии, но ничего не вышло, никаких зацепок, где искать, нет. Но это — определенное свидетельство того, что лютой, абсолютной ненависти к немцам как таковым не было.

Все-таки удивительный у нас народ...

Стереотипы, затверженные старшими в годы советской власти, стереотипы, впитанные младшими, порой рушатся от соприкосновения с живым рассказом свидетеля и участника. Особенно когда речь идет о таких сложных вещах, как жизнь на оккупированной территории. Вдруг выясняется, что сельские жители партизан боялись порой не меньше, чем оккупантов, что они чувствовали себя между молотом и наковальней (бесхитростный бабушкин рассказ: у нас в деревне все было спокойно, партизаны не баловались, и как-то все обошлось, а вот соседнее село, куда они приходили, потом немцы сожгли и всех поубивали).

Одна прекрасная работа у нас была: семья после войны оказалась в Мончегорске, и девочка оттуда постоянно ездит к бабушке в Белоруссию. Она заинтересовалась местным кладбищем — наши конкурсанты часто отталкиваются от какого-то зрительного образа, будь это кладбище, старая церковь. Так вот кладбище белорусского местечка, население которого на две трети состояло тогда из евреев, и все они были уничтожены. Девочка начинает спрашивать про это кладбище, ей рассказывают про уничтоженных евреев, про партизан. Рассказывают о бывших полицаях и рассказывают бывшие полицаи. Из всего этого складывается очень сложная картина прямо в духе Василя Быкова. А кончается это все замечательной сценой: 9 мая все собираются и пьют — и бывшие партизаны, и бывшие полицаи.

Это талантливая работа: девочка умеет слушать и улавливает интонации. Подобные сюжеты встречаются и в других работах, но порой подростку трудно справиться с таким материалом.

Есть веши, о которых не принято было говорить, которые по самым разным причинам вытеснялись. Но как только подростки чувствуют, что взрослые что-то недоговаривают, что- то скрывают, у кого-то из них обязательно возникает естественное желание все-таки докопаться до правды. Это, например, сюжеты, связанные с Холокостом. Мальчик из Краснодара обнаружил, что ходит каждый день по никак не обозначенным местам массовых расстрелов. В другой работе — скупой рассказ: соседка-еврейка пришла ночью с детьми чего-то просить, бабушка им дала еды, вещей, но оставить у себя их не могла, потому что их бы тогда самих расстреляли. Есть и чувство вины, и потребность оправдаться.

Еще из тем, которые были табуированы в официальной советской истории войны: расстрелы на месте так называемых дезертиров. Неоправданная жестокость вызывает сочувствие к жертвам: ну, струсил солдат, в первом бою спрятался, так все равно в следующем бою он голову сложит, зачем же его было расстреливать?!

Гораздо чаще, чем фронтовая, возникает в работах картина тыла (ведь рассказчицы — в основном прабабушки и бабушки, они дожили). Часто она не светлее военной. Многие стали жертвами указов военного времени, получив срок за опоздание, за невыполнение трудодня, за то, что не вовремя ушел с трудового места. Потом, с 47-го года, указ о мелких хищениях, по которому ("за колоски") пошли в лагеря тысячи... Ну, три года отсидели, никто их не реабилитировал, вообще что-то неприличное, люди это скрывали, а теперь стали рассказывать. Дети передают такие рассказы без всякого осуждения. Эта их готовность встать на сторону "маленького человека" против государства очень подкупает.

Дневники на войне не вели, не до них было; найти дневник — редкость огромная.

Поэтому когда попадается такой источник, как дневник Юрия Никифорова, например, то и сами дети понимают, какая это удача.

Во Владимире школьники нашли очень хороший довоенный и военный дневник юноши из интеллигентной семьи. Пламенеющий такой был мальчик, в 1937 году написал Ежову письмо с просьбой принять его в школу НКВД, а когда его приняли, через два месяца посадили и мать, и отца, причем посадил муж сестры. Мальчика, разумеется, из школы погнали, и туг на него снисходит прозрение совершенно искреннее, он вдруг понимает. на каком он свете живет и что вокруг происходит.

Все это отражено в дневнике. Автор не только ни на секунду не отрекся от родителей, а наоборот, он все понял гораздо глубже, чем можно было бы ожидать. Он еще увидит родителей, вернувшихся из лагеря, такое ему выпало счастье, и позже, при штурме Кенигсберга в 1943 году, погибнет.

На детей вея эта история сильное произвела впечатление — и на склонных рассуждать и осмыслять, и на умевших только чувствовать. Они прислали нам работу, в основу которой лег этот дневник, потом поставили по нему спектакль, в котором главного героя играл автор работы...

Современному подростку трудно читать письма деда или документы, удостоверяющие, что он расстреливал пленных или был следователем, отправившим в лагеря кого-то "за колоски", участвовал в ведении фальсифицированного дела. Что он при этом чувствовал, раскаялся ли, никто не знает, но внуку-правнуку он оставил трудное наследство. А городок маленький, часть сидела, часть писала доносы, часть по ним сажала. Никто, конечно, не возьмется за работу о собственном деде (прадеде), следователе НКВД, но если ты писал о его жертве и случайно вышел на родственника в качестве палача этой жертвы...

Учтите, что доступные для них рассказчики сегодня — это уже те, кто был во время войны совсем молодым или вообще ребенком. Потому возникает очень важная для нас тема: подростки во время войны — подростки в оккупации и военные сироты, детские дома, голод в них, военное беспризорничество. За последние пять лет эта тема стала возникать гораздо чаще, чем прежде, просто потому, что их бабушки и дедушки и есть военные дети.

Иногда сегодняшние подростки начинают думать: а как бы я себя вела и что бы со мной было, если бы я жил тогда, ведь мне сейчас столько же лет, сколько тогда было моей бабушке, моему дедушке? Но это редко, того ужаса они себе представить и поставить себя на место своих близких совершенно не могут. И это, кстати, они совершенно четко осознают и формулируют: я и представить себе не могу, как бабушка выжила, я не знаю, как можно было так питаться, так работать, так жить, она ведь была, как я, и работала у станка, я смотрю и восхищаюсь...

...После того как и мужа, и старшего сына убили, прабабка подделала документы, двум младшим возраст уменьшила на два года, чтобы их на фронт не забрали. Раньше такая работа была совершенно немыслима, сейчас дети об этом пишут с пониманием. Знаете, почему? Потому что они сами отнюдь не стремятся в армию, даже мирную, не говоря уж о риске очутиться на новой войне.

Порой наши школьники пытаются выстроить цепочку: герои Великой Отечественной — герои афганской — герои чеченской, и невольно ставят знак равенства между ними. Это же поколение детей (и сирот) участников афганской войны, у многих отцы там воевали. И для них смерть или гибель отца должна как-то связываться с героическим прошлым, иначе все совсем уж бессмысленно.

В свое время взрослые дяди-политики, чтобы как-то объяснить и оправдать Чечню, привлекали риторику Отечественной войны: о взятии Грозного говорили чуть ли не как о Сталинграде. И происходит страшная, с моей точки зрения, вещь: объединяя в сознании ту и другую войну, дети и к той. Отечественной, начинают относиться так же двусмысленно. И мы не добиваемся роста патриотизма, а только циников воспитываем.

Особняком стоят работы, в которых тема войны — это прежде всего тема депортаций 44-го года, 41-го, когда речь идет о российских немцах. И конечно, работы детей Чечни очень резко отличаются от работ других школьников, в том числе и по военной теме. Эти дети — сами участники и свидетели военных событий. У чеченцев мало того, что отцы там погибли и старшие братья, так они еще и бомбежки, и бегство сами пережили. Они себя чувствуют тоже детьми войны. И для них Великая Отечественная возникает только в одном и том же контексте: мы же были не враги!

Мой прадед воевал, мой там погиб, среди защитников Брестской крепости были чеченцы. Им все это нужно, чтобы доказать, что чеченский народ никогда не был предателем.

Очень тяжело читать чеченские работы; возникает ощущение, что это война, которая длится всегда. Что они такие же жертвы войны, как и люди старшего поколения; и они действительно жертвы войны, только теперь уже совершенно не понятно, кто враг, а кто не враг, что ситуацию делает вообще кошмарной.

Современным школьникам образ Отечественной войны дан почти только в текстах, и это сложно для них, потому что новое—телевизионное, компьютерное — поколение прежде всего воспринимает то, что дано им в "картинках", им нужен яркий зрительный ряд. Это хорошо видно по их работам. В рассказах старших они выделяют прежде всего красочные детали, из которых складываются картинки.

Одна из таких работ: прадедушка или очень молодой дед, не воевавший, призванный в последние дни войны, был участником парада Победы. Тогда все знали, что среди участников парада слишком много совсем молодых людей, на самом деле почти не воевавших, потому что если бы вывели только настоящих участников, то вид был бы отнюдь не такой парадный. И вот девочка передает рассказ, как молодых ребят привезли за месяц до исторического парада под Москву, в какую-то часть, которая должна была принимать участие в параде. Их посадили на специальный паек — подкармливали — и возили в Серебряный бор, где специально "загорали", чтобы под этим загаром скрыть их голодную "зеленцу". И командовали: "На правый бок па-а-вернись! На левый бок!" Это чтобы они выглядели так, как мы привыкли их видеть на этом праздничном параде, парад же был не в мае, а в июне. Такая маленькая человеческая деталь говорит им порой больше, чем казенные тексты учебников...

Если для них победа в этой войне — это цена жизни прадеда, рядового, ефрейтора, который погиб ровно в тех местах, где погибли сотни тысяч, то тут действительно есть ну, гордость — туг плохое слово, но по крайней мере повод для того, чтобы осознавать место свое и своей семьи в этой истории. Осознание, что все было отдано (как бы патетически это ни звучало) в конце концов ради того, чтобы они могли жить. И я убеждена, что это правильный взгляд и правильное отношение к той войне.

Снежана Караваева

7-й класс, гимназия № 1 г. Мончегорск, Мурманская область.

Научный руководитель Е.А. Зубкова

Жизнь за линией фронта

(По свидетельствам очевидцев, проживавших в западной части Минской области в годы Великой Отечественной войны)

...Хорошо помнит те времена и моя бабушка: "Весь Городок был еврейским. Евреи занимались торговлей, было очень много лавок, и даже ресторанчик был. Между собой они разговаривали по-еврейски, с нами по-русски, но знали и польский, и белорусский языки".

По воспоминаниям представляется, что жизнь до войны в Городке была полнокровной, по-видимому, не бедной, судя по богатым базарам. Евреи хорошо ладили с местным населением. Ни один не вспомнил даже ссоры, не то что еврейских погромов.

Еврейские семьи с приходом советской власти в 1939 году не сильно пострадали (или не успели еще пострадать). Синагога продолжала существовать, еврейскую школу преобразовали в русскую с преподаванием еврейского языка.

В настоящее время в Городке нет ни одной еврейской семьи.

Я слышала и раньше о войне, о Холокосте, но рассказы свидетелей просто потрясли меня. Немцы, оккупировав белорусскую землю, создавали для евреев гетто, а иногда расправлялись с ними почти сразу.

"Я помню, накануне в субботу немцы сделали облаву, согнали всех евреев в одно место, а потом отправили их на еврейское кладбище и там расстреляли. Я перед этим пас рядом коров и видел, что на еврейском кладбище выкопали большую канаву, где-то 1,5 метра шириной, 1,5 метра глубиной и около 40 метров длиной. Мы, дети, туда лазили, смотрели. В воскресенье сидим, отец и я, за завтраком часов в 9 утра и слышим частые пулеметные выстрелы, мы жили метрах в 400 от этого места. Часа через два, когда выстрелы прекратились, я пошел на кладбище посмотреть. О, ужас, где я в пятницу-субботу бегал, как трясина, ходила земля. По-видимому, людей поставили у траншеи, расстреляли, кого замертво засыпали землей, кого полуживого, так что много еще земли оставалось наверху. Земля ходила ходуном, там еще были живые люди, засыпали живьем..." — так описывает расправу с евреями в местечке Турец Николай Иванович В. Он был тогда ребенком, но подробности навсегда врезались в его память и сознание. Слова об этой трагедии даются ему тяжело, а я слушаю и не могу в это поверить.

За помощь евреям можно было пострадать самому, тем не менее многие сочувствовали им и даже помогали, как могли. Вот что вспоминает Николай Иванович В.: "Отец открыл дверь в сенцы, а там на чердаке — еврей сосед. Говорит, Иван, я побуду туг до вечера, а потом уйду. Он ведь понимал, что немцы наказывали и тех, кто давал приют евреям. Да где ж тут, сосед, мы ж люди, брали на себя ответственность. Вечером он ушел. Потом отец ушел набирать картошку из ямы. Открыл дверь, а там то же, женщина еврейка и двое детей. Она говорит, я уйду, отец не стал и брать картошку".

Были и другие случаи. Об одном из них, волнуясь и переживая как бы все заново, рассказывает Глафира Александровна К., тетя Глаша: "Ловиц Мария ушла в партизаны. Как-то она пришла из леса к соседям Луцким и попросила их принести ей из ее дома кое-какую одежду переодеться. Они говорят, подожди возле склепа, мы сейчас принесем, а сами привели немцев. Но у Марии как сердце чувствовало, она перебралась через забор, возле сарая и ползла до речки, перебралась через речку. Мокрая, холодная, добралась в деревню Семерники и постучала в крайнюю хату. Там ее обогрели на печке, дали переодеться, и она ушла в лес. После войны она хотела отблагодарить этих людей, но не нашла". Этот случай — яркое свидетельство того, как по-разному ведут себя люди при одних и тех же обстоятельствах. Одни соседи предают, а другие спасают. Нормальные человеческие отношения стали проявлением героизма.

Первыми подвергались расправе те, кто работал в органах советской власти, — коммунисты, депутаты. Вот что об этих фактах рассказывает тетя Глаша: "Когда немцы зашли, они сразу их не схватили, наши люди их предали, немцы ж не знали, что они были депутатами. Они сами копали могилы себе на кладбище. Ни один из этих людей не остался жив, ни один, все погибли. Все знали, кто донес. Это было не только в Городке, но и по всей Белоруссии.

Когда пришла советская власть, панские дворы раздавали бедным, у которых и коровки не было, раздавали коровки, землю в присутствии депутата. Я думаю, доносили такие, кто не мог забыть переделов имущества.

Партизаны преимущественно общались с жителями небольших деревень, так как в местечках были немецкие гарнизоны. Им приходилось брать у населения и одежду, и продукты. "Брали они, и насильно брали, надо ж им чем-то питаться. Брали свиней, коров преимущественно у зажиточных крестьян" (Мария Иосифовна В.). "Конечно же, знакомые партизаны последнее не отбирали, только отбирали у тех, кто сотрудничал с немцами, или незнакомые партизаны с другого отряда, если это не их место дислокации, те уже не считались" (Евгений Борисович И.). Оккупированное белорусское население вынуждено было обеспечивать материальными средствами и одеждой, и продуктами и партизан, и немцев. Вместе с тем Вера Александровна и другие вспоминают, что в войну они не голодали, держали хозяйство, сеяли рожь.

Вспоминает бабушка Мария Иосифовна В.: "Партизаны столько досадили немцам, что они решили их уничтожить, окружили лес, прислали танки, технику... Много, конечно, погибло, вот Женя наш погиб. Но после их блокады еще больше стало партизан, ничего они не сделали. Женя погиб в бою, а детей и женщин они оставили в землянках, замаскировали, где ж им с детьми по болоту. Говорят, нашелся провокатор, немцы бросили бомбу и уничтожили деток и женщин".

Анна Антоновна была ребенком и вспоминает блокаду так: "Сидишь в болоте, только голова торчит, и слышишь, как овчарки лают, немецкая речь, очень страшно. Когда была первая блокада, так один человек свое дитятко перевязал, иначе погибнет вся рота. Платочком перевязали, и все... Страшное это дело, блокада".

Моя мама знает нескольких местных жителей, которые в годы ее детства жили в Городке, а в войну служили в полиции... После войны они отсидели в тюрьме или в ссылке разный срок, потом вернулись в Городок, завели семьи и жили спокойно до смерти. Так почему они пошли в полицию?

Наиболее ярко, полно и подробно рассказывает о наборе в полицию Владимир Макарович, который сам через это прошел. "Я был знаком с Серафимовичем, а он человек толковый. Как надо было ехать на комиссию, я говорю: панок, что делать, куда деваться, в партизаны идти не хочется и в полицию неохота. А он и говорит: никуда не идите, идите туда, куда вас силой погонят под оружием, а сами никуда не лезьте, ни в полицию, никуда, так вы не будете отвечать, а как сам пойдешь, а советская власть придет все равно, то будешь отвечать, будут судить, а так тебя погнали силой и судить не будут".

Все жители местечек вспоминают, что после отступления немцев партизаны жгли дома, причем это было в период безвластия — немцы ушли, а советские войска еще не пришли. Этот факт мало освещен в официальных источниках, и свидетельства очевидцев тоже немного разнятся, но так было в обоих местечках, где жили мои собеседники, — и в Городке, и в местечке Турец. Про Турец рассказывает Николай Иванович: "Вслед за отступающими немцами пришли партизаны, немцы еще не все ушли. К нам во двор приехали партизаны, хорошие знакомые отца, друзья, вместе в молодости танцевали. Приехали и стали жечь. Дома деревянные, крыши соломенные, и вот на моих глазах зажгли факел и под эти соломенные крыши. Отец просит, называет их поименно, не жгите, вот же стоят наши дома — ни в какую, приказ. Неразумный это был приказ. Сколько ни просили, на наших глазах сожгли дом. Соседний дом тоже горит, на привязи собака большая рвется, сгорела, не выгнали и овец, сгорели... Это война, и одни, и другие жгли".

Меня поразил тот факт, что партизаны жгли местечки, когда немцы уже отступали. Зачем? Я долго искала ответ в учебниках и не нашла. Потом посоветовалась с папой, и он высказал мнение, что это делалось, по-видимому, для того, чтобы действующая немецкая армия при отступлении не смогла закрепиться в населенных пунктах. Более разумного объяснения этим действиям мы с папой не смогли найти. Это был жестокий приказ, ведь люди оставались на разоренной земле, жить было негде, почти все вещи сгорели. И все равно все радовались, что война кончается. Ведь до сих пор у поколения наших бабушек главное желание — "только бы не было войны".

Мне рассказывала моя мама, что, когда она жила в Городке и училась в школе, День Победы был самым лучшим праздником в деревне. На митинг, посвященный Дню Победы, шли все и из Городка, и из окрестных деревень. Ведь в этих местах нет ни одной семьи, которую минула бы война. Они все шли на митинг — и бывшие партизаны, и бывшие полицейские, и те, кто просто жил здесь в войну. Из года в год митинг повторялся, читали все те же списки погибших, на те же могилы несли цветы, а люди стояли и плакали, плакали каждый год. Слишком тяжелое испытание им всем пришлось пережить.

Я вспоминаю бурную молодость бабушки и думаю, как я поступила бы на ее месте? Мне страшно при мысли, что пришлось бы взять оружие и идти в лес. Я хочу мирно жить, учиться, чтоб у меня были мама и пала, ходить в лес только за ягодами и грибами, а самое главное, никого не бояться.

Семей Акимцев, Виталий Бондаренко, Анна Калашникова.

10-й класс, школа № 24, г. Калуга. Руководитель А.М. Лопухов

Левиафан и человек

Встречались мы с Иваном Михайловичем Калининым, художником, бывшим фронтовиком и "врагом народа" и его супругой Тамарой Александровной раз пять-шесть в их уютной маленькой квартирке в центре города. Очень милые оказались люди. Принимали нас радушно, даже весело. Эмоциональный, подвижный, ироничный Калинин вначале "опробовал нас на зуб", а затем быстро увлек своею "повестью непогашенной луны", демонстрируя потрясающую память. Особенно на детали давным-давно минувших дней...

— В Туле два месяца из нас, желторотых юнцов, пытались сделать солдат. Весенняя 1рязь. Муштра с утра до ночи. Голые нары. Бесконечные наряды вне очереди. Голодный паек. Учили ползать по грязи, зарываться в землю, плюхаться по команде в лужу. Сержант весело кричал: "Грязь лучше, чем пуля!" Выдали винтовки образца 189! года. За все два месяца сделали всего... по три выстрела, такая, знаете ли, была огневая подготовка. Учили по-старому, по меркам гражданской войны: "Коли!", "Конница справа!", "Конница слева!", "Запе-евай!" Не учили стрелять из пулемета, обнаруживать и обезвреживать мины, укрываться от танков, поражать танки, ориентироваться на местности, тем более ночью. Ни разу не пощупали ни одной карты, ни компаса, ни одной гранаты не кинули. О том, что на свете есть ППШ, мы вообще не знали. Вот такими нас бросили на фронт.

— Правда ли, что советское командование безжалостно относилось к советскому солдату?

— Разные командиры попадались. Были настоящие "отцы", "бати", "старики" (так их солдаты называли), умные и заботливые. Были и мерзавцы, карьеристы, даже палачи по психологии своей. Были и воры: солдатские пайки урезали, а сами обжирались и своих любовниц кормили. Всякое на войне бывало.

— Расскажите о каком-нибудь военном эпизоде.

— Один, прифронтовой, запомнился особо. Очень характерный эпизод, в котором отразилась вся наша жестокая эпоха 30 — 40-х годов.

В мае 42-го, сразу же после принятия военной присяги, петрузили нас в товарняк и прямым ходом отправили из Гулы на фронт. Нашим взводным и старшим по вагону был назначен молоденький, еще не обстрелянный лейтенант, наш ровесник. Выдали "НЗ" на два дня: два брикета "кирзы" (ячменной прессованной сечки) и четыре сухаря, курящим — махорки. Предупредили: дорога дальняя, немец бомбит... Экономьте. За два месяца "службы" в "фанерном городке" все мы страшно осунулись, ходили бледные, серые и голодные, у многих шла носом кровь. Одно утешало: впереди сытный фронтовой паек. Так, по крайней мере, говорил наш лейтенант.

Шли третьи сутки нашего путешествия. "НЗ" у всех был на исходе. Мучительно хотелось есть. Однажды наш поезд притормозил возле какой-то деревеньки. "Глянь-ка, Степан, — завопил один из новобранцев, — так это ж наша деревня! Вон мой дом!" "И мой, и мой рядом!" — заорал Степан. "Товарищ лейтенант, — взмолился первый, — отпустите сбегать до дому. Вон моя изба. Близко. Мы мигом. Туда и обратно. Сухариков принесем!"

Последняя фраза взбудоражила полвагона. Лейтенанта стали упрашивать. Лейтенант упирался. В конце концов, не выдержал. "Ладно, — говорит, — но чтобы мигом!"

Не успели парни отбежать и ста метров, как неожиданно лязгнули буфера, и состав потихоньку тронулся, набирая ход. "Вот зараза, — пробормотал кто-то среди мертвой тишины, — не видать нам сухарей". "Что ж они не видят, что ли, — проговорил другой, — возвращались бы, не догонят!" "Догонят, — возразил третий, — далеко не уйдут, да и мы сейчас остановимся".

Однако поезд остановился лишь через двадцать минут возле Сухиничей. Батальон наш, одетый еще во все гражданское, выгрузился и, построенный в шеренгу по четыре, двинулся пехом к лиши фронта. Настроение нашего взвода было подавленное. Все смотрели на лейтенанта, тот молчал.

На закате дошли до полуразбитой деревушки, в которой переночевали. Утром заурчала полуторка, а из нее выскочили... наши бедолаги. Лица их сияли, в руках по мешочку сухарей. "Мы в Сухиничах вас потеряли, — возбужденно рассказывали они, — свернули не туда, спасибо капитану, он знал дорогу и подвез нас!" Взвод ликовал. Каждому досталось дополнительно по два, по три сухаря. Ай да ребята, ай да молодцы!

Протопали еще целые сутки.

Еще одна ночь прошла в разбитом селении. В эту ночь оборвалось наше маленькое солдатское счастье. Лейтенанта и двоих наших "кормильцев" вызвали к командиру батальона. Утром в составе батальона топали уже без них. Неожиданно у небольшой рощицы батальон остановился и перестроился в каре. Напротив нас появилась группа военных чинов, а чуть в сторонке трое красноармейцев торопливо копали землю. Один из военных выступил вперед и зычно закричал:

— Товарищи красноармейцы! Позавчера было совершено неслыханное преступление — дезертирство! Двое бойцов, обманув бдительность командира взвода, пытались уклониться от священного долга по защите Родины и тем самым сыграли на руку врагу. Они понесут заслуженное наказание по законам военного времени.

Вывели наших "кормильцев", босых, в белых рубахах, без поясов и головных уборов. Они встали по приказу на холмик свежевырытой земли: один высокий, другой совсем маленький без своей мохнатой шапки. Батальон замер. Меж тем военный чин продолжал:

— Военно-полевой суд, рассмотрев дела красноармейцев (дальше следовали фамилии), совершивших тяжкое преступление перед Родиной и народом, заключающееся в дезертирстве в военное время, постановил...

Помню, тело мое одеревенело, стало трудно дышать.

— За совершенное преступление в военное время красноармейцев предать высшей мере наказания — расстрелу!

Перед военными чинами, как из- под земли, появилось отделение выхоленных, сытых, рослых, подтянутых автоматчиков в новых отглаженных гимнастерках. Последовал приказ осужденным: повернуться спиной! Мы увидели их стриженые затылки, тонкие шеи, костлявые согнутые спины. В тот момент мы были ими, а они — нами. Раздались резкие автоматные очереди — длинные и короткие, слившиеся затем в единый треск. В следующее мгновение на насыпи уже никого не было видно.

Отделение бравых стрелков так же быстро, как появилось, исчезло за кустами. Выскочила другая группа и быстро-быстро заработала лопатами. Господи! Как просто уничтожить человека...

Война началась для меня не с шального немецкого мотоциклиста, а с треска автоматных очередей в чахлой березовой рощице, где красноармейцы на виду у целого батальона убивали красноармейцев. Шли молча еще дня два до самой передовой, до деревни Гусевка. И лишь там ткнул меня в бок мой приятель Федька, с которым сдружился еще в "фанерном городке".

— Слышь, Ваня, а пацанов-то этих использовали для того, чтобы нам устроить спектакль. Понял? Чтобы устрашить нас, необстрелянных...

Из воспоминаний Серафимы Михайловны Шевченко (1930 г.р.). Семья ее до войны насчитывала 17 детей, мать работала. Во время войны отец был призван на военную службу, и семья фактически осталась без средств к существованию. Поэтому в 13 лет она вынуждена была искать работу. "Пошла я устраиваться на работу, туда, где папа работал до ухода в армию, на МТС. Мне говорят: куда мы тебя возьмем, и лет-то тебе немного, но я упросила. Тогда нужно было бревна вытаскивать из Волги, шел сплав, их подтягивают баграми, тащат лебедкой, а я сверху командую: майна! Или: тащи! Мне дали рабочую карточку, и семье тоже стали давать хлеб, им как иждивенцам по 250 гр., а мне 600. Но еды не хватало, все время голодали. Ели еще макуху из горчичных зерен, очень она глаза ела, была совсем невкусная, но ничего другого не было!" По настоянию матери весной 1943 года Серафима Михайловна отправилась вместе с подружкой на поля колхоза Цыбино, где под снегом сохранились колоски урожая 1942 года, не убранного из-за развернувшихся боевых действий. Дорога туда и обратно заняла два дня, а результатом было ведро зерна, перемешанного с песком, спасшее семью от голодной смерти, и арест за прогул.

"Вернулась домой. Мама довольна, теперь еды хватит. А дорога тяжелая — 25 км туда и столько же обратно, башмаки не по размеру. Сняла их — а на ногах кровавые мозоли. Только хотела отдохнуть — а на пороге наш милиционер Сережка Захаров:

— Ну, пришла? — спрашивает — Пойдем теперь со мной.

— Куда я пойду, все ноги в мозолях и в крови.

— Кровь не кровь, а туда за зерном ходила, теперь пойдем в суд.

Привел он меня в здание суда, что было рядом с Бекетовским вокзалом.

Судья спрашивает:

— Как это ты додумалась работу прогулять?

А я отвечаю:

— Что же мне делать, отец на фронте, семья большая, не прокормить, пришлось идти за зерном.

— Ну что же, придется тебе 6 месяцев платить по 25 рублей.

Я не поняла и говорю:

— Дяденька, таких денег у нас нет, я лучше вам отработаю.

— Ну, хорошо.

Ушли они куда-то в комнату, а я сижу и жду. А милиционер мне:

— Вот сейчас и сядешь в тюрьму.

— В какую тюрьму, за что?

— Сейчас увидишь...

Смотрю, выходят судьи и объявляют приговор — три месяца принудительных работ. Я обрадовалась, засобиралась домой. А судья:

— Нет, теперь ты пойдешь в тюрьму, а не домой.

—Так вы же сказали, что я буду работать.

— Будешь. В тюрьме.

— Я так не хочу, хочу и работать, и ходить домой.

— Ну, голубушка, так нельзя, приговор мы уже оформили, переписывать не будем.

Так и увезли меня в городскую тюрьму, что в центре Сталинграда".

Ольга Безрукова, Евгения Иванова, Елена Ледовских, Екатерина Лоншакова, Анна Савенкова,

9-й класс, гимназия № 9, Волгоград.

Руководители В. В. Ведерников, И.А. Щаюк

Линия наступления немцев с октября 1941 года поднималась от Юхнова как раз до Вязьмы. В районе города Ярцева уже несколько лет поднимают погибших солдат, прижатых в том далеком октябре к огромным болотам. Были это в основном москвичи и тверичане, судя по найденным документам, достаточно взрослые люди — по 30 лет и более.

Тягостное впечатление производит картина нескончаемых, залитых водою окопов, похожих на водяные могилы. Вырыты они были в беспорядке, в спешке, без всякой системы. Никаких общих траншей в начале войны не предполагалось, поскольку советское командование считало их буржуазным пережитком: красноармеец не должен бояться, а значит, сражается он в индивидуальном окопе. Места здесь пустынные, с полуразвалившимися деревнями, словно живая декорация к фильмам о тяжелой послевоенной разрухе. Редкие местные жители не особенно охотно рассказывают о том, что хранит лес. А хранит он в основном цветной металл в виде старого оружия — почти единственного источника финансов населения в этих местах. Но все же кое-что мы узнали и из здешних рассказов.

Например, точно определено место (овраг), где погибло большое количество советских солдат еще в конце лета 1941 года. Почему-то они мумифицировались, высохли. Местное правление ныне уже несуществующего колхоза решило в свое время это страшное место просто распахать, и кости были рассеяны по полю.

Анастасия Антонычева, Дарья Воронина, Вера Дригота, Виктор Николаев, Максим Сорокин,

9-й и 11-й классы, школа № 380, г. Москва.

Научный руководитель А. В. Воронина

Как вспоминает Н.И. Белозерский: "Весной 1943 г., натерпевшись всего вдоволь, после окончания школы ФЗО решил с несколькими товарищами сбежать обратно в село. Я умолял свою мать сходить к председателю и попросить хоть какую-нибудь работу в селе, лишь бы не возвращаться обратно в город, на завод. Но тогда

за укрывание так называемых дезертиров привлекали к уголовной ответственности". Так, уже через некоторое время за Николаем Ивановичем приехала районная милиция, и он был взят под стражу за дезертирство, а затем осужден на пять лет тюремного заключения. Но затем, несмотря на решение суда, Николай Иванович снова был отправлен работать на завод, так как на заводе остро ощущалась нехватка рабочей силы.

Причиной самовольного ухода с работы были прежде всего тяжелейшие условия жизни и труда. Александр Кузьмич Трушляков вспоминает, что станки покрывались зимой ледяной коркой. Работы было очень много. Руки примерзали к застывшему оборудованию, в цехах было невыносимо холодно. Топились железные печки-времянки, зачастую дрова были сырыми, и в цехах стоял дым. Работая по 12 часов в сутки, рабочие были полуголодными. В столовой питались плохо. Ели баланду из проса, летом — из крапивы. Вечером, после 12 часов работы, измученные, уставшие, возвращались в свои бараки. В бараке каждый занимал свое место на двухъярусных койках, доедал оставшийся хлеб, наскоро запивал водой. И спать, спать... А на следующий день — снова на завод.

Во-вторых, кадры завода в основном формировались из сельской молодежи, которой был непривычен уклад жизни рабочего человека, производственные отношения. Многие просто не выдерживали, "ломались".

Екатерина Курдина,

школа № 6,9-й класс,

Алтайский край, г. Рубцовск.

Руководитель О.А. Михалина