Знание-сила, 2014 №07

Иосиф Гольдфаин

Об отдаленных последствиях лысенковщины

Одним из последствий печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 года было выдвижение сотрудников Т.Д. Лысенко на ответственные посты в различных структурах, связанных с биологией и сельским хозяйством. Один из них, и, пожалуй, самый заметный, — В.Н. Столетов (1906–1989), проявивший себя на этой сессии активным лысенковцем. Его называли даже одним из авторов доклада Т.Д. Лысенко на этой сессии. Вскоре он стал ректором МСХА (Московской сельскохозяйственной академии имени К.А. Тимирязева). После чего последовал быстрый служебный рост уже по линии образования (БСЭ, 3-е издание):

1950 г. — зам. министра сельского хозяйства СССР;

1951 г. — министр высшего образования СССР;

1953 г. — зам. министра культуры СССР; (в 1953 году министерства были укрупнены, и высшее образование было отнесено к компетенции министерства культуры).

1954 г. — первый зам. министра высшего образования СССР;

1959 г. — министр высшего и среднего специального образования РСФСР;

1972–1981 гг. — президент Академии педагогических наук СССР.

Кроме того, Столетов долгое время был председателем ВАК, членом Комитета по Ленинским и Государственным премиям и так далее. Он мог оказывать влияние на науку и образование в СССР в течение десятилетий. Тем более, что он не был единственным лысенковцем, занявшим высокий пост в системе образования.

В 1957 году он опубликовал монографию «Внутривидовые превращения и их характер», посвященную превращениям озимой пшеницы в яровую и обратно — предмету научных интересов самого Т.Д. Лысенко. По- видимому, было бы полезно, чтобы квалифицированные биологи, знакомые с историей вопроса, изучили эту монографию. Ведь по ней многое можно было бы сказать о научном лице автора. По крайней мере, человек, написавший в 1957 году «любой озимый сорт может быть превращен в яровой», отличался большой научной смелостью. Но та ли это смелость, которая нужна руководителю педагогической науки в масштабе всей страны, — вопрос весьма болезненный.

Этот пример впечатляюще показывает, что в иерархической бюрократизированной системе ненормальные явления в одном далеко не самом главном подразделении могут привести к самым непредсказуемым последствиям для всей системы. Поскольку связи между разными подразделениями этой структуры могут быть самыми неожиданными. В качестве парадоксального примера укажем на связь между качеством обучения инженеров-химиков в 30-е годы и постановкой театрального дела в позднем СССР. А ведь если присмотреться, то связь окажется очевидной. Действительно, два министра культуры подряд — Е.А. Фурцева и сменивший ее П.Н. Демичев — окончили в свое время Московский институт тонкой химической технологии и Московский химико-технологический институт соответственно. И поскольку после окончания института они не работали по специальности, а сразу перешли на партийную работу, то если у них были пробелы в образовании, устранить их в процессе работы они не могли.

А теперь, как говорили в старину, вернемся к нашему герою. Интересно ознакомиться также с ранними этапами биографии человека, которого иногда называют агрономом. Оказывается, непосредственно в сельском хозяйстве будущий ректор Тимирязевской Академии тоже не работал!

1924–1926 гг. — преподаватель, секретарь Комитета по ликвидации безграмотности Петушинского волостного отдела просветительной работы (Владимирская губерния);

1926–1929 гг. — технический секретарь журнала «Пути сельского хозяйства»;

1929–1933 гг. — ответственный секретарь журнала «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства»;

1931 г. — окончил МСХА (по-видимому, без отрыва от производства. — И.Г.);

1933–1938 гг. — рабочий редактор журнала «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства»;

1938–1939 гг. — редактор журнала «Советское хлопководство»;

1939 г. — старший редактор растениеводческой литературы издательства «Сельхозгиз»;

1939–1941 гг. — помощник президента Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина (Т.Д. Лысенко);

1941 г. — ученый секретарь Института генетики Академии наук СССР;

7.1941 -4.1942 гг. — в РККА;

1942–1945 гг. — ученый секретарь

Института генетики Академии наук СССР;

1945–1948 гг. — заместитель директора по научной работе Института генетики Академии наук СССР.

Возникает желание торжествующе сказать «все понятно, каков поп, таков и приход»! Вспомнить обещания о предстоящих высоких урожаях и надоях, которые давал Т.Д. Лысенко, и поискать в старых журналах обещания скорого прогресса советской педагогики. Но все не так просто. Ведь были люди, которые верили в Лысенко! В том числе, и советские руководители высшего уровня, которых трудно заподозрить в излишней доверчивости. Хотелось бы понять логику лысенковцев. Мы нашли положительные отзывы о В.Н. Столетове, которые, как нам кажется, тоже следует проанализировать, если мы хотим понять логику, в соответствии с которой осуществлялась практическая деятельность этого государственного деятеля (так В.Н. Столетов назван в БСЭ, 3-е издание).

Но лысенковщина отнюдь не сводится к деятельности народного академика и группы сотрудничавших с ним биологов и деятелей сельского хозяйства. Они ничего не смогли бы сделать без поддержки «на самом верху». Более серьезный вопрос — как и почему эти люди получили почти безоговорочную поддержку со стороны высшего руководства страны?! Одно из возможных объяснений этого феномена мы уже давали — Т.Д. Лысенко соответствовал критериям, которыми руководствовалось советское руководство при отборе кандидатов на ответственные должности. Но карьера В.Н. Столетова даже с чисто бюрократической точки зрения вызывает недоумение. Не имея ни опыта преподавательской работы, ни опыта работы в сельском хозяйстве, он стал ректором весьма престижного сельскохозяйственного вуза. И побыв на этой должности совсем немного, становится замминистра, а потом министром. При этом, в отличие от других сталинских выдвиженцев, у него не было и опыта партийной работы. Более того, он в партию вступил только в 1940 году. К тому же опыт руководящей работы был у него также невелик. Так что, даже на фоне молниеносных карьер сталинских выдвиженцев послужной список В.Н. Столетова вызывает удивление.

Кстати, в первые послевоенные годы у партийных работников был, как правило, большой опыт административно-хозяйственной работы, накопленный в тяжелейших условиях войны. Поучительно сравнить анкетные данные В.Н. Столетова и его предшественника на посту министра — С.В. Кафтанова (1905–1978).

1931 г. — окончил Московский химико-технологический институт имени Д. И. Менделеева;

1931–1937 гг. — аспирант МХТИ. Вел научную и педагогическую работу по химии и химической технологии топлива. Одновременно заведовал кафедрой общей химии в высшей коммунистической сельскохозяйственной школе. Профессор;

1937 г. сентябрь — в аппарате ЦК ВКП(б);

1937–1946 гг. — председатель Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР;

1941–1945 гг. — уполномоченный ГКО по науке (одновременно);

1946–1951 гг. — министр высшего образования СССР;

1951–1953 гг. — директор Физикохимического института имени Л.Я. Карпова;

1953–1959 гг. — первый заместитель министра культуры СССР;

1959–1963 гг. — председатель Государственного комитета по радиовещанию и телевидению при Совете Министров СССР;

1962–1973 гг. — ректор Московского химико-технологического института им. Д.И. Менделеева.

Как мы видим, типичный сталинский выдвиженец прошел суровую школу руководящей работы во время войны и с ней справился. У В.Н. Столетова такой школы не было.

Мы считаем, что для понимания логики лысенковцев полезно познакомиться с теоретическими трудами В.Н. Столетова по вопросам образования. Далее речь пойдет об одной его статье 1957 года. Обратим особое внимание на дату. Это был период подготовки и отчасти даже начала «хрущевских» реформ системы образования. В такое время на руководителях лежит особая ответственность, поскольку есть опасность в процессе реформ потерпеть неудачу, нарушить работу худо-бедно работающей структуры и вообще все развалить. Поэтому трудно поверить, что в то время замминистра мог подписать, не читая, написанный его сотрудниками текст.

Поэтому весьма информативна статья, где утверждалось буквально следующее: «В МГУ на гуманитарные факультеты и с двадцатью пятью баллами берут не всех… Но если обратиться к таким важным факультетам, как механический (так в тексте. — И. Г.), математический, физический, картина получается иная. Сюда часто зачисляются те, кто набрал всего 21–22 очка. Это обстоятельство с очевидностью свидетельствует о недостаточной подготовленности…».

Итак, первый заместитель министра высшего образования в период подготовки рискованных реформ не подозревал, что, не выходя за рамки школьной программы по математике и физике, можно давать задачи разной степени сложности. И, следовательно, он не знал, что на такие факультеты МГУ, как механико-математический и физический, всегда старались принимать абитуриентов, умевших решать такие задачи.

Кстати, на гуманитарных факультетах тоже можно было усложнить экзамены. И тогда набравших 25 баллов было бы там немного и всех их можно было бы принять. А при несложных экзаменах у наиболее подготовленных абитуриентов нет возможности выделиться. В результате они терялись среди множества набравших 25 баллов и могли оказаться среди непринятых. Этого тоже не понимал первый заместитель министра.

Но если, как нам кажется, по этой цитате можно определить представления лысенковцев об образовании, то их представления о науке можно определить еще по одной цитате из той же статьи: «Филологический факультет должен готовить молодых специалистов так, чтобы они… строили переправы и мосты через пропасти, возникающие между специалистами разных специальностей. Это необходимо для того, чтобы специалисты высшей квалификации могли объясняться с народом, могли доводить достижения науки и техники до народа».

Так что, возможно, лысенковцы действительно полагали, что для изучения любой науки достаточно преодолеть лишь лингвистические трудности. Возможно, они действительно не догадывались, что у каждой науки есть свои абстрактные понятия и законы, усвоить которые учащимся бывает порой весьма не просто. Возможно, они действительно могли не понимать, как на основании опытов с мухами можно делать какие-то выводы относительно нужных для народного хозяйства коров.

Конечно, далеко идущих выводов на основании коротких цитат из одной статьи делать нельзя. Но в них можно увидеть полное непонимание того, что означает само понятие «общенаучная культура», тоже, кстати, весьма абстрактное понятие. И такими представлениями о науке можно объяснить многое. А поскольку педагогическая наука имеет дело с преподаванием всех предметов, которые проходят в школе, то, изучая педагогические труды лысенковцев, можно попытаться понять, что они имели в виду, когда говорили о науке. И вообще, изучая педагогические труды лысенковцев, возможно, удастся лучше понять феномен лысенковщины.

Есть еще один источник, дающий возможность понять, какие представление о науке и об образовании могут иметь полуобразованные люди. Это документы того времени об образовании, подписанные Н.С. Хрущевым, поскольку трудно усомниться в том, что в них отражены его представления об образовании. При знакомстве с материалами, подписанными даже высокопоставленными деятелями, всегда возможны сомнения — отражена ли в них точка зрения подписавшего, или он подстраивался под мнение своего руководства. При знакомстве с материалами, подписанными Н.С. Хрущевым, подобных сомнений возникать, вроде бы, не должно.

Но самое главное — чрезвычайно примитивные представления о науке и об образовании были отражены в законе «Об укреплении связи школы с жизнью», принятом 24 декабря 1958 года. И особенно в правилах приема в вузы, установленные в связи с этим законом.

Интересна также развернувшаяся в обществе дискуссия, предшествовавшая принятию этого закона. Так, правительство предложило упразднить 9-10 классы средней школы, отправлять молодежь после 8 класса на производство и поощрять совмещение работы с учебой в вечерней школе. Однако правительственный проект, который содержал и другие экстравагантные идеи, был раскритикован научной и педагогической общественностью. Итоговый текст «Закона о школе», опубликованный в 1958 году, включил лишь некоторые из ранее высказанных предположений.

Так что, представления о науке и об образовании, сложившиеся у полуобразованных людей, находившихся в то время в высших эшелонах власти, можно оценить именно по этим предложениям.

Но и принятый закон был тоже весьма экстравагантен, и он также говорит о многом.

Здесь надо прерваться и еще раз внимательно посмотреть на дату. 1958 год! Тогда в вузы стали поступать молодые люди 1941–1942 годов рождения. Демографический провал, связанный с войной! Можно предположить даже, что у тогдашних реформаторов было желание как-то компенсировать уменьшение числа призывников.

Но таким желанием можно объяснить некоторые экстравагантности, но не все. А с другой стороны, в те годы и без каких-либо реформ высшая школа должна была пострадать от уменьшения числа потенциальных абитуриентов из-за демографического эха войны. Но это уменьшение было замаскировано увеличением числа выпускников средней школы. Вернее, в годы, предшествовавшие 1958 году, число выпускников средней школы постоянно росло. По-видимому, оно росло и позже, ввиду повышения жизненного уровня, а также и по другим причинам. Но в любом случае рискованные реформы образования происходили на фоне демографического провала и поэтому были чреваты особенно тяжелыми последствиями.

Здесь следует подчеркнуть, что ошибочные решения в сфере образования проявляют себя далеко не сразу. Обратная связь работает, но с очень большим запаздыванием. Так что последствия хрущевских реформ должны были, как кажется, отразиться на состоянии дел в промышленности где-то лет через 10, а в заметной степени — лет через 15–20, когда первокурсники 1959–1963 годов стали занимать руководящие должности, хотя бы на низшем и среднем уровне. Можно вспомнить, что в свое время много говорилось о том, что в СССР достижения науки внедрялись в промышленность с большими трудностями. Можно себе представить, что в конце 1970-х годов упала квалификация руководителей низшего и среднего уровня в промышленности и в отраслевых НИИ, и они уже не могли эффективно реализовывать результаты усилий советской научно-технической элиты. Впрочем, все это только предположения. Но факт остается фактом — к 1980 году первокурсники 1942–1945 годов рождения имели трудовой стаж порядка 15 лет и вполне уже могли занимать руководящие должности среднего уровня.

Хрущевские реформы образования и их последствия заслуживают самого серьезного изучения, и, будем надеяться, со временем будут изучены. Мы же хотим сказать, что В.Н. Столетов занимал ответственные посты в руководстве образованием в очень не простое для этой системы время. И отсутствие у него заметного опыта преподавательской работы никого почему-то в высшем руководстве страны не смущало. Более того, через какое-то время он из министерства высшего и среднего специального образования перешел в качестве президента в Академию педагогических наук, которая ведет, в основном, научную работу в области среднего образования. А опыта работы в школе у него вообще не было. И это тоже никого не смутило.

Вернемся к представлениям о науке и об образовании, сложившимся у полуобразованных советских руководителей высшего уровня. Создается впечатление, что для этих людей все науки были чем-то вроде Правил дорожного движения, которые могут и должны выучить все, кроме дебилов (в медицинском смысле этого слова). Во всяком случае, логическим следствием таких представлений может быть пренебрежение к результатам вступительных экзаменов при приеме в вузы. В частности, к наличию в отдельные годы весьма многочисленных категорий абитуриентов, которым было достаточно набрать все тройки на вступительных экзаменах для зачисления в ведущие вузы страны.

Подчеркнем: кое-кто считал, что в вузе со сложной программой по математике у студента должны быть соответствующие математические способности. И что на вступительных экзаменах проверяются не только знания, но и наличие таких способностей. Но президент АПН придерживался другого мнения. В своем интервью 1977 года он говорил: «…так называемая теория врожденных способностей помогает осуществлению буржуазной политики».

Л.Н. Гумилев утверждал: «Я никогда не видел в советской науке борьбы материализма и идеализма, борьбы пролетарской идеологии с буржуазной… У нас всегда была одна борьба — борьба за снижение требований к высшей школе. И эта борьба дала свои плоды».

Продолжение следует