Инкассатор: Золотая лихорадка

Только что думский кабинет покинул один очень серьезный человек, прозрачно намекнувший, что пришла пора платить денежки за коридор, по которому криминальное золото уходило за границу. В свое время, с приходом к власти Путина, коридор пришлось закрыть во избежание больших неприятностей, и только после поистине титанических усилий и грандиозных затрат, точнее, обещаний его восстановили. Вся надежда была на это золото, собиравшееся на Колыме чуть ли не год. И вот теперь...

В кабинет вошел высокий седой мужчина в черном костюме, за спиной которого маячили двое мужчин, одним из которых был не кто иной, как начальник охраны товарной станции Павел Кравченко.

– Ну?

– Пока ничего, Константин Валентинович, – сказал помощник Фомы Федор Воскобойников. – Это Кравченко, он доложит подробности.

Начальник охраны товарной станции, до которого накануне дошло, что совсем не олово было в вагоне, промямлил:

– У нас охранника напарник убил. Милиция нашла его отпечатки на бутылке, которую обнаружили рядом с трупом. Наверное, он что-то знает про этот вагон.

– Что за напарник?

– Филатов Юрий. Я его давно знаю, сам на работу брал. Он исчез. Милиция найти не смогла.

– Дальше!

– Ну... – Кравченко замялся.

– Только не говори мне, что этот... Филатов мог в одиночку вагон угнать! Что за бред?

– Мы разбираемся. Дело в том, что по документам все чисто – вагон выпустили с территории в соответствии с инструкцией. Мои люди не виноваты, – Кравченко утер пот, обильно выступивший на лбу. «Дернул меня черт с Буденным связаться, – подумал он. – Теперь не разгребусь... Что ж в этом вагоне было, что сам Фомин стал разбираться?»

– Не е... и мне мозги!! – заорал депутат. – Вагон в адрес моего завода пришел, так? Так! Какие еще вопросы? Почему его сразу не отправили?

– Решили утра дождаться...

– Короче, так, господин Кравченко. Если в течение суток вагон со всем содержимым не будет найден – ты сядешь. Всерьез и надолго. Это я тебе гарантирую... И все-таки я не понял, какую роль в этом играет Филатов?

– Я же говорю, он застрелил напарника. Это только утром выяснилось, а вагон ночью ушел. Наверное, он и организовал все. Я не знаю, на кого он мог работать... Милиция его уже ищет.

Фомин покачал головой и махнул рукой. Кравченко выскочил из кабинета.

– И где таких бестолочей берут? – скривился Фома. – Какой к чертовой матери Филатов? Зачем ему напарника убивать? Он что, на Кайзера работал? Туфта!

– Дело в том, и я уже про это говорил, что убитый охранник был нашим человеком, – бесстрастно произнес Воскобойников. – Я его специально приставил за грузом приглядеть. И в вагоне двое были, как вы знаете.

– Ищи, Федор, – сказал Фома, постукивая пальцами по столу. – Ищи. Не найдешь – всем крышка. Этот товар был уже распределен и обещан. Все. Свободны.

Третий из вошедших так и не проронил за все время ни слова, держа в руках небольшой хитрый прибор, благодаря которому ни одно самое «навороченное» подслушивающее устройство не могло засечь ни звука в радиусе десяти метров.

Глава 6

Спешить было некуда. Филатов решил идти в Питер пешком, изредка пользуясь попутками. Поезд, автобус, электрички – это не подходило: наверняка его фотографии и приметы разошлись по всем направлениям движения общественного транспорта. Пеший же путь по известным ему проселкам вдоль трассы был более-менее безопасен.

Отросшая за несколько дней темная щетина, грозившая превратиться в настоящую бороду, не то чтобы сделала его неузнаваемым, но придала уверенности. Во всяком случае, Филатов надеялся, что продавцы сельских магазинов, куда в любом случае придется заглядывать по дороге, его не опознают.

Отвыкнув от длинных пеших переходов, он быстро устал и около полудня прилег в десятке метров от магистрали, невидимый за густым кустарником. Вскрыл банку тушенки, перекусил и через час пошел дальше, к вечеру оставив за спиной километров пятьдесят. Где-то недалеко должен находиться старый хутор, если со времени школьных походов он не исчез с лица земли. Когда на небе проявились первые звезды, он нашел его, точнее, то, что от хутора осталось, – полусгнивший сарай рядом с заросшим бурьяном фундаментом. Тут он и заночевал, завернувшись в старую офицерскую плащ-палатку, – ее нашла на антресолях исходившая слезами Татьянка.

Ночью снова пошел дождь, сквозь дырявую крышу сарая натекло воды, но утро было теплым; пылинки играли в косых лучах света. Юрий позавтракал, отметив, что его запасы подошли к концу, – впрочем, это его не расстроило. Филатов уложил плащ в рюкзак и направился дальше, вдоль оживленной трассы, не рискуя выходить на нее и поэтому теряя много времени на поиск менее оживленных тропинок. На закате он обошел небольшой городок и уже ночью, страшно уставший и голодный, набрел на сторожку в запущенном колхозном саду.

Несколько раз Филатов хотел плюнуть на собственную безопасность и поймать попутку. Его останавливало то, что невольно пришлось стать «звездой» телеэкрана, – фотографию мог видеть любой водитель, любой пассажир. Да и, как водится, милиция в таких случаях очень быстро оповещает о розыске всех, кто имеет какое-то отношение к транспорту. Оставалось одно – уходить пешком как можно дальше.

Он смутно помнил, как заходил в магазинчик небольшой деревеньки в нескольких километрах в сторону от дороги. Пожилая продавщица еле наскребла сдачи с крупной купюры. Спасло то, что Юра купил в дорогу пару бутылок коньяка и пяток банок самых дорогих консервов.

Неплохо отдохнув в тихой сторожке, Филатов подсчитал с утра, что протопал за два дня немногим меньше сотни километров. Сам не поверил, что это было под силу утратившему квалификацию бывшему десантнику, но версты послушно ложились под ноги, и подгоняла мысль, что с каждым часом он все дальше уходит от места, где его могли опознать.

Переночевал и на этот раз в какой-то сельхозпостройке, душной и пыльной, с усталости выпив почти бутылку коньяка. Сморило его еще засветло, а разбудила бродячая собака, пришедшая на запах тушенки. Юра поделился с ней завтраком, погладил, и несколько километров пес не отставал от него, обгоняя и виляя хвостом. Потом куда-то пропал и больше не появился.

На закате Юра увидел на обочине указатель с надписью:

«Б. Сестры – 2 км». Свернул в надежде найти там ночлег. И остановился на околице, увидев покосившиеся заборы вокруг десятка древних домишек, вросших в землю.

Каким чудом сохранился в центре Европы, в полутора сотнях километров к северу от Москвы, уголок прошлого столетия? Ничто не напоминало тут о времени. И колодезный журавль, и почерневшая дранка крыш, и какая-то первозданная тишина вокруг дышали покоем, умиротворенностью, как будто некие силы накрыли кусок пространства вневременным колпаком. Юрий миновал первый дом, явно нежилой, и повернул к ручью, на берегу которого виднелась старая банька. О лучшем месте для ночлега он не мог и мечтать.

Подойдя к замшелому строению, Юра огляделся. Выше, на пригорке, стоял дом, на окнах которого висели занавески с березками – точно такие были в далекие годы Юриного детства в квартире Филатовых. Насколько мог судить Юра, за домом ухаживали, да и банькой явно пользовались. И он не удивился когда из-за угла появилась сухонькая, очень старая бабка в белом платке, темной юбке и сером свитере. Она остановилась поднесла к глазам руку, разглядывая из-под ладони Филатова, – он стоял как раз со стороны заходящего солнца. Прятаться, убегать куда-то не имело смысла – в деревне наверняка не было ни одного телевизора, во всяком случае антенн на крышах Юра не заметил.

Подхватив рюкзак, он поднялся по тропинке и поклонился бабке, спокойно поджидавшей его на прежнем месте.

– Добрый вечер, бабушка. Вы не против, если заночую в баньке вашей?

– А чего в баньке-то? Иди уж в хату, мил человек, коли не разбойник какой, – старуха улыбнулась одними глазами.

«Знала бы ты...» – подумал Юрий, а вслух сказал:

– Спасибо, не откажусь...

Они вошли в дом, и Юра поразился абсолютной чистоте, царившей везде – от сеней до горницы, куда провела его хозяйка. И там было чему удивиться – например, количеству книг, уставивших самодельный, на полстены, стеллаж.

– Как звать-то тебя, хлопец? – спросила бабка, пододвигая гостю потертый венский стул.

– Юрием мама назвала, – ответил Филатов, подстраиваясь под тон, которым изъяснялась бабка.

– Юрием... Как батьку моего. Похож ты на старика, как борода вырастет – не отличишь. Вон портрет его, в простенке...

Между окон висела пожелтевшая фотография бородатого мужчины, и впрямь чем-то напоминавшего Филатова. Рядом – портрет юной девушки, в которой можно было узнать хозяйку дома лет этак пятьдесят тому назад.

– Это мне шестнадцать годков тут, – перехватила старуха его взгляд. – В тридцать девятом, аккурат перед тем, как большевики пришли.

– Так вы – из Западной Белоруссии? Или с Украины?

– С Полесья. А зови меня, коли хочешь, Ядвига.

– Ядвига Юрьевна?

– Ну, коль уважишь, можно и Юрьевна. Пытать тебя не стану, откуда да почто, – не в обычае у меня. Захочешь – сам скажешь. А теперича я на стол буду накрывать.

Хозяйка, двигаясь не быстро, с девичьей плавностью, принесла хлеб, соленые огурцы, грибы – видать, с прошлого года достояли; нарезанное и посыпанное зеленью сало с мясными прожилками; потом на столе появилось горячее – тушеная картошка. Как будто тут ждали гостей – хватало всего. И последним штрихом явился старинный штоф с самогоном, не мутным, как обычно, а чистым как слеза. Не остался в долгу и Юра – открыл и выложил на тарелки консервы, достал бутылку коньяка.

– Богато живешь, – заметила хозяйка, присаживаясь к столу. – Это давай потом, сейчас моего самогона попробуй, не пожалеешь.

Филатов налил в граненые маленковские стаканы – такие только у старых бабок и найдешь – и спросил:

– Ну что, за знакомство?

– Ну, давай за знакомство. Да ты говори, сынок, не стесняйся, мой тост только один будет...

Жидкий огонь растекся по внутренностям. Такого самогона Филатов еще никогда не пил, хотя дегустировал «изделия» признанных мастеров этого дела. Отдышавшись, смог сказать только: «Хорош...»

Бабка усмехнулась:

– Этот рецепт мне в пятьдесят четвертом человек один подарил, в Кенгире.

– А где это?

– В аду, Юра, в самом что ни на есть пекле.

– Загадками говорите, Ядвига Юрьевна.

Заинтригованный Филатов приготовился слушать, но старуха сказала только:

– Да ты наливай да закусывать не забывай, она в голову не бьет, а до кровати дойдешь как-нибудь.

Наконец хозяйка встала, не поднимая рюмку, взглянула на образ Спаса, перекрестилась и тихо произнесла.

– Упокой, Господи, души рабов твоих, невинно убиенных.

Помолчала, видно творя про себя молитву, снова перекрестилась и выпила свою рюмку. И принялась рассказывать. Видно, хозяйка соскучилась без собеседников.

... Ядвигу Ольшевскую, девушку из зажиточной семьи полесских крестьян, своим потом удобрившей каждую пядь земли, отвоеванной у болот, могло ждать в будущем обычное замужество, материнство и трудная, но достойная жизнь. Семьи полешуков чаще всего были многодетными, и так бы и прошла ее жизнь – сперва в работе, в воспитании детей, а после, на склоне лет, в покое и уважении внуков, а то и правнуков.

История, однако, распорядилась иначе. Осенью 39-го на околице деревни появились танки с красными звездами на броне. Поляки, властвовавшие тут почти два десятилетия, оказались меж двух огней – с запада их теснили немцы, с востока под предлогом воссоединения белорусского народа пришла Красная армия. Полесье затаилось в ожидании перемен. И они не заставили себя ждать.

Филатов, как и большинство людей его поколения, почти не знал подробностей тех страшных лет. Но тут перед ним развернулась жестокая, написанная кровью картина, полотно, в котором не было места пасторальным сюжетам...

В сороковом году в Поречье стали организовывать колхоз. Не успел еще обосноваться на небе дух старого пана, убитого сельскими голодранцами в первый же месяц после прихода Советов, как в его усадьбе расположился приехавший с востока деятель, вокруг которого так и вились местные лентяи, пьяницы и неудачники. Отец Ядвиги все чаще приходил домой хмурым, сельские «богатеи» с одеревеневшими мозолями старались надолго не покидать своих хат. И вот началось...

Первой раскулачили семью Яна Коваля. За ними из родных мест изгнали, обобрав до нитки, Ракицких, Тумашей, Довмонтов, Косожских... Старый Ольшевский достал из-под стрехи кавалерийский карабин, еще от Первой мировой оставшийся, вычистил его, зарядил и спрятал так, чтоб можно было воспользоваться. С молчаливого согласия семьи он решил не отдавать задаром свою свободу.

... Они пришли утром, когда отец и братья занялись по хозяйству. Ворота раскрылись настежь, и на двор ввалилась орава местных люмпенов, принесших в колхоз свои вшивые кожухи и заморенных лошадей. Старый Юрий встретил их с карабином.

– Слышь, ты, кулацкая морда, убери пукалку, а то и тебя порешим, и выблядков! – матерился пропагандист колхозного строя Васька Шаран, давно, кстати, положивший глаз на дочку Ольшевского.

– Что-то ты, кобель драный, не так мою Ядвигу называл, когда в зятья ко мне набивался! – вступился отец.

– Да ты... – захлебнулся слюной Васька. – Бери их, хлопцы!

Жена и дети выскочили из хаты, отбежав подальше. Старший сын, вооруженный обрезом, остался с отцом. Они переглянулись, отец медленно повернулся... и выстрелил из карабина в бочку с керосином, стоявшую в сенях. Рвануло так, что от крепкой хаты Ольшевских, почитай, ничего не осталось. Отец и сын сгинули в огненном смерче, а всех остальных – и их родных, и тех, кто пришел их обездолить, – обожженных, оглушенных, взрыв разбросал по разным углам двора. Ядвига оказалась чуть ли не в обнимку с Шараном. Тот обалдело мотал головой, ничего не соображая, но, едва увидел рядом с собой распластанное девичье тело, злорадно захрипел:

– Что, барынька, теперь и ты голь перекатная! В самый раз со мной под венец.

Он облапил ее грязными руками. Не в силах шевельнуться, Ядвига, оставшаяся сиротой, могла только с ненавистью смотреть на обласканного новой властью хама.

От дома не осталось ничего; сбежавшиеся на пожар ребятишки оповестили о случившемся своих родителей, и те пришли, чтобы привести в порядок и отнести к церкви тело Ядвигиной матери – отлетевшим бревном ей переломило шею... От тел отца и брата почти ничего не осталось. Ближе к ночи, когда пожар унялся – тушить его никто и не думал, хата стояла на отшибе, – отец Иоанн по просьбе старух пришел на пепелище, помолился за упокой и окропил смешанный с прахом пепел... Самоубийцами их никто не посчитал.

На следующий день приехал оперуполномоченный из города и увез Ядвигу с младшим братом, не разрешив даже остаться на похороны матери. Больше с братом они так и не встретились, его увезли в Россию, в детдом, а ее, как почти взрослую, держали сперва в тюрьме в Пинске, потом вывезли в Восточную Белоруссию и, протомив в застенке почти год, перед войной приговорили к десяти годам. Суда фактически не было...

В июне 41-го тюрьму эвакуировали; колонну заключенных, которую вели на восток, по дороге расстрелял немецкий самолет, но Ядвиге удалось спастись. Раненная, она пролежала в забытьи в селянской хате – сердобольные люди подобрали, выходили. Когда девушка смогла ходить, линия фронта была уже под Смоленском. Ядвига решила вернуться домой, и хозяева, действуя по извечному селянскому принципу «всякая власть от Бога», посоветовали ей заручиться у новой власти бумагой о том, что она пострадала от старой. В комендатуре девушке выдали «аусвайс» и отпустили с миром. И поздней осенью оборванная и голодная Ядвига добралась наконец до родного Поречья.

Ее приютили родственники; девушка, общительная по натуре, в 42-м году пошла учить детишек грамоте – немцы разрешили открыть школу. Но партизаны, среди которых немало было бывших «коллективизаторов», не оставляли ее в покое, а Шаран, заделавшийся партизанским начальником, грозился и вовсе прикончить «немецких подстилок», как он именовал молодых учительниц. Развязка наступила уже перед самым приходом Советской армии, когда партизаны, выбив немецкий гарнизон, обосновались в Поречье. Васька, нажравшийся самогону, явился в хату и, как хозяин, сел за стол, выгнав всех, кроме Ядвиги. Та, не говоря ни слова, стояла в углу.

– Ну что, драпают твои фрицы? – тон его был таким же, как тогда, в то страшное утро. – Теперь попляшешь у меня, сука...

Он стянул через голову свитку:

– Раздевайся, или мне помочь?

Ядвига молчала, мысли ее были далеко от пьяного Шарана. Тот подошел, рванул ворот платья и отшатнулся, награжденной звонкой оплеухой здоровой крестьянской девушки.

– Да ты... – он схватился за пистолет, потом одумался, бросил уже взведенное оружие на стол и набросился на Ядвигу. Ей удалось вырваться, и, схватив револьвер, она наставила его на Ваську. Тот зарычал, вновь кинулся к девушке... и свалился на пол, прижав руки к простреленной шее.

... Тогда ей удалось спастись. По задворкам, прихватив самое необходимое, она бежала в Пинск, где у дальних родственников дождалась прихода советских войск. Сначала ее не трогали, но летом 45-го года арестовали и дали 25 лет за пособничество оккупантам и убийство заслуженного партизана. От расстрела ее спасло только чудо. Да и потом, в лагерях, как будто чья-то добрая рука вытаскивала ее из верной могилы... Не лучше ли было умереть? Об этом она не задумывалась, неся свой крест, как и положено христианке.

Умер Сталин. Расстреляли Берию. Режим в Кенгирском лагпункте, расположенном в Казахстане, куда Ядвига попала 53-м, стал не таким строгим. Но через год заключенные подняли восстание, и на сорок дней Кенгирская зона стала самым свободным районом в Советском Союзе. Нет, там не царила анархия – политические заключенные выбрали комитет, возглавляемый бывшим советским полковником. Участники штурма Берлина, Кенигсберга – а таких в лагере было немало – сломали стены, разделявшие мужскую и женскую зоны. Кстати, восстание-то и вспыхнуло из-за того, что уголовники, засланные лагерной администрацией, попытались изнасиловать женщин-заключенных прямо в их бараках. Но когда их повыбрасывали за колючую проволоку, а заборы уже не разделяли зоны, не было ни одного случая насилия. Наоборот, мужчины женщины, истосковавшиеся по любви, знакомились, влюблялись и тут же заключали браки, которые освящали служители церкви, такие же заключенные. Выпали часы счастья и на долю Ядвиги.

Офицер-фронтовик, отказавшийся дать показания на своего командира и получивший «десятку», понравился ей с первого взгляда. Вся нерастраченная нежность пробудилась в Ядвиге, и не было в Кенгире пары счастливее их. Но на рассвете 5 июня 1954 года в лагерь вошли танки...

Погиб ли ее Костя под гусеницами или его достала автоматная пуля – этого Ядвиге узнать было не суждено. Вскоре поле подавления восстания заключенных разбросали по разным лагерям, а Кенгир, несмотря на «оттепель», стал запрещенной темой.

Выйдя из лагеря, Ядвига устроилась работать на завод, а через два года встретила хорошего парня, Василия Демидова. С ним она прожила двадцать лет... А в тот день, когда Филатов переступил порог ее дома, со дня ее ареста пошел пятьдесят пятый год.

– Я знала, где батька зарыл наши с мамой украшения, – рассказывала Ольшевская. – Хватило на этот дом. Деревня-то наша, поди, не знаешь, как правильно зовется? Все кругом ее Большими Сестрами зовут. А на самом деле – Божьи Сестры. Монастырь тут был в древности, женская обитель. Чуть ли не двести лет, как сгорел, а память осталась... В родные места я не поехала – кто там меня, старуху, ждал? Сперва меня сторонились, особенно Степан подзуживал – он тут у нас в деревне один мужик остался, партейный. Он да три бабки – так и живем. Автолавка раз в неделю приезжает, пенсию дают – на хлеб... Раньше, Юра, я и книги покупала, да теперь-то и читать охота пропала. Доживаем век...

Ошеломленный Филатов только покачал головой. Налил себе и бабке – на протяжении всего ее рассказа он просидел напряженный, так, что спина затекла, выпил...

– А теперь спать ложись, Юра, я помолюсь... – сказала бабка и проводила Филатова в крохотную комнатку со старой железной кроватью.

... В полдень проснувшийся Филатов нашел ее окоченевшее тело там же, где и застала бабку Ядвигу смерть, – перед иконами, в земном поклоне. Так и упала, отмаливая перед Всевышним грехи этого мира.

Филатов вышел из хаты, перейдя дорогу, отыскал через два нежилых дома тот, где, по всей видимости, кто-то еще обитал. Обойдя избу, увидел на завалинке древнего деда, одетого несмотря: на июльскую жару в ватник, из-под которого виднелись криво нацепленные на пиджак потертые орденские планки. «Видно, тот самый Степан и есть», – сообразил Юрий.

– Здравствуйте, отец. Я дальний родственник Ядвиги Юрьевны, приехал вчера погостить... Умерла она ночью...

Дед недоверчиво посмотрел на пришельца, погасил в жестяной банке папиросу:

– Прибрал, значит, черт... Ну, да что теперь – иди баб кличь, а я в район позвоню, надо, чтоб доктора прислали, свидетельство написать... Ишь, с зимы третью хороню..

Старик ушел в избу, где, единственный на всю деревню, стоял телефон, «пожалованный» ему за фронтовые заслуги. Филатов обошел остальные «очаги жизни», отыскал трех старух, принявших известие о смерти бабки Ядвиги как должное.

Они вошли в хату почти одновременно – Юрий, дед и все три бабки. Те перекрестились на икону и, не говоря ни слова, перенесли покойницу, лежавшую под иконами ничком, прижав руки к груди, на кровать.

– Идем, поможешь домовину с чердака снять... – позвал старик.

Гроб, стоявший недалеко от дверцы, был прост, сколочен из сосновых досок, скорее всего несколько лет назад – дерево успело потемнеть. Внутри он был ничем не обит – это предстояло сделать сейчас. На крышке выступал приколоченный гвоздями крест. Больше на чердаке почти ничего не было, кроме старого сундука, запертого на висячий замок.

Они обвязали гроб веревками, подтащили к дверце чердака и спустили на землю. Поставив его на два чурбака, дед принес из хаты белую ткань, гвозди и молоток.

– Не жаловал я Ядвигу, не наш она человек, ну да свое она получила. А ты из каких будешь – тоже Ольшевский? – вдруг спросил он.

– Да, – автоматически ответил Филатов и добавил:

– Юрием меня зовут.

– А-а, – без выражения произнес дед, продолжая обивать гроб. До самого приезда «скорой» с врачом он не произнес ни слова. А Юра даже не подумал о том, что приезжие могут его узнать, хотя и бояться было нечего: привычный к подобной процедуре доктор, едва взглянув на уже обряженную старухами, но еще не положенную в гроб покойницу, сразу присел за стол и занялся составлением справки о смерти.

– Пусть родственники в загсе свидетельство получат, – буркнул он и поспешил к дверям, за которыми сразу же послышался шум отъезжающей машины. Дед с Филатовым подняли почти невесомое тело Ядвиги и положили в установленный под образами гроб, подложив под голову белую подушку. Бабки разошлись до вечера по домам, сказав, что на закате придут читать над покойницей.

– Идем, могилу рыть надо, – проговорил дед.

– Подождите, Степан... Как по батюшке?..

– Антонович... Откуда знаешь, как меня звать-то?

– Ядвига Юрьевна говорила... – Юра вытащил так и не начатую вчера бутылку коньяка, убранную бабкой в буфет, откупорил под молчание Степана, налил полные стаканы.

Молча они выпили, Филатов в два приема, дед – в один. Взяв лопаты, отправились на погост, поросший соснами. Дед сам выбрал место, разметил могилу, и они, сняв пиджаки, стали копать, все глубже зарываясь в желтый песок. К вечерней заре могила была готова.

– И не положено с вечера копать, ну, да ладно, Бог простит... – устало выдохнул дед, когда они возвращались в деревню. За столом уже сидели старухи, по очереди читая, что положено читать над покойницей. Дед вошел первым, не крестясь, снял кепку, постоял, потом присел на лавку у двери. Юрий сел рядом, вслушиваясь в слова псалмов.

Упала ночь. По обе стороны гроба и на столе горели свечи. Мерцала под иконой лампада. Черным пятном выделялось на стене завешенное платком зеркало. Ходики молчали, остановленные кем-то из старух. В руках покойной виднелась бумажная иконка.

Вскоре Филатов задремал, прислонившись к стене, и так проспал до утра.

Его разбудил дед Степан, ладивший во дворе под навесом крест из двух дубовых брусьев. Солнце было уже высоко, прошел дождь, хотя небо было чистым только на горизонте – на западе собирались тучи. Бабок в комнате не было – упокоившаяся Ядвига лежала одна, словно дремала. Дед, отряхивая опилки с рубахи, спросил:

– Завтракать будешь? А то пошли до меня...

Юрий ополоснул лицо из ведра и отправился с дедом в его хату, захватив последнюю бутылку коньяка. Они позавтракали не спеша, поговорили о том о сем, и старик пошел запрягать коня. Филатов вернулся в дом Ядвиги. Постоял около покойницы. Едва отошел от гроба, в комнату вошли старухи. Пора было ехать на погост.

Они с дедом вынесли гроб во двор, поставили на чурбаки. Старухи покрестились и дали знак, что можно трогаться в путь. Перенеся гроб на телегу и закрыв крышкой, отправились. Степан шел сбоку, держа поводья, Юрий со старухами брел сзади. Вскоре под соснами показалась горка выброшенного из могилы песка.

– Прощайся, – сказала Филатову одна из старух. Он подошел к гробу, с которого сняли крышку, и отпрянул, увидев, что покойница открыла глаза. Это же увидели и остальные.

– Дурной знак, – закрестились старухи. – Скоро кого-то из нас к себе приберет... Пожди, нельзя с открытыми глазами-то...

Одна из бабок, семеня мелкими шажками, отправилась в сторону деревни и минут через двадцать приплелась назад зажимая в кулаке два тяжелых медных пятака. Протянула их Юрию:

– Накрывай ей глаза, парень, надо, чтоб родственник.

Филатов отступил на шаг, потом все же взял пятаки и, преодолевая липкое чувство страха, прижал монетами веки покойной. Гроб закрыли, дед заколотил крышку гвоздями. Потом они опустили гроб в могилу. Старухи бросили туда же какую-то сушеную траву, горсточку мелких монет и окропили святой водой из бутылочки. Перекрестились, пошептали молитвы и дали знак закапывать.

Над могилкой вырос холмик, увенчанный невысоким крестом. Постояв несколько минут, все медленно побрели в деревню.

Около дома дед сказал Филатову:

– Прибери в хате, стол поставь, бабы сейчас еду принесут, помянем Ядвигу. И в погреб залезь, там она на холоде самогон держала...

Поминали молча. И действительно, о чем говорить людям, век прожившим рядом, почитай, одной семьей. Только одна спросила Филатова, что он собирается как наследник делать с домом. «Пусть стоит», – ответил он. И больше ничего за весь вечер не сказал, только молча напивался на пару с дедом.

Глава 7

Филатов сидел за столиком аккуратной забегаловки на окраине Питера. Час назад он вышел из бани, где, заказав на два часа номер с парилкой и бассейном, привел себя в порядок и примерил купленный утром джинсовый костюм. Подбрил на щеках и шее отросшую бороду, попарился на славу и пожалел, что не купил билет на два банных сеанса – так хорошо ему стало после парилки, ледяного душа и рюмки коньяка.

Но когда банщица застучала в дверь, предупреждая, что осталось пять минут, Юрий был практически готов. Страх потихоньку растворился, борода и купленные темные очки делали его, как он надеялся, неузнаваемым.

... После похорон и поминок Филатов очнулся за столом, в пустой комнате, где еще чувствовалось присутствие покойной хозяйки. Голова гудела, было около четырех часов утра – то самое время, когда умирает большинство больных, обреченных людей.

Алкоголь еще не выветрился из головы, и Юрий, включив тусклую лампочку, зашатался, прикрывая глаза от света. На табурете, под портретами Ядвиги Ольшевской и ее отца, видимо сохранившимися с довоенных времен у кого-то из родственников, стоял стакан самогона, накрытый кусочком хлеба, и оплывшая церковная свечка. В буфете – стол был прибран – он разыскал остатки самогона, зачерствелый хлеб и домашнюю колбасу. Выпил, помотал головой, отдышался, посидел с минуту, уперев лицо в ладони... Зажег керосиновую лампу, стоявшую на полке, вышел во двор – было уже довольно светло – и полез на чердак, вооружившись железным шкворнем.

Почему-то Филатов был уверен, что должен открыть сундук, который не был ничем примечателен, разве что плотно, пригнанными досками и тонкими медными полосами. Инструмент не понадобился – замок открылся сам, едва только Юрий дотронулся до него: видно, не был заперт, просто дужку вложили в гнездо, где она и поржавела. Светя себе лампой, он заглянул внутрь. Сундук до половины оказался забит бумагой – старыми газетами, толстыми тетрадями, папками. В два приема Филатов перетащил все это в дом и до утра листал пожелтевшую бумагу, пахнущую пылью. Здесь были газеты – и где бабка только их откопала? – за 39-й, 41-й, 45-й, 53-й годы, отметившие вехи ее жизни. И – рукописи. Тетради, исписанные аккуратным почерком, не испорченным, как на диво, четвертью века лагерного рабства. В том, что это дневник Ядвиги Ольшевской, Юрий перестал сомневаться после первых же страниц. Целые тетради были заполнены стихами на белорусском, польском и русском языках – было их тут на хороший сборник. Стихи не отличались наивностью, свойственной начинающим поэтам и ударившимся в стихоплетство старикам. Это были выстраданные стихи; большинство их, начинаясь, как река с ручейка, с обобщенной, простенькой посылки, строка к строке набирали звучание, начинали бурлить, петь, молиться, в них порой звучал даже пафос.

Юрий поднял голову от стола, заваленного рукописями. Он аккуратно упаковал все бумаги – единственное наследство Ядвиги Ольшевской, плотно сложил их в опустевший рюкзак и армейский вещмешок, найденный в сенях. Там же, в фанерном шкафчике, разыскал молоток и гвозди. Доски стояли под навесом. Филатов выбрал подходящие по длине и стал заколачивать окна опустевшего дома. Когда закончил, вошел в дом, вытащил из кармана старинное кольцо, найденное в квартире Рашида, спрятал за иконой в щели между досками. Вынес во двор рюкзак и вещмешок с архивом, зашел к деду сказать, чтобы забрал оставшиеся припасы и запер дверь, вернулся, посидел последний раз за столом, выпил на дорогу остатки самогона и, не оглядываясь, мимо погоста отправился через лес в сторону шоссе.

В райцентр Юрий пришел довольно рано и сразу отправился на почту. Купив три самых больших посылочных мешка, уложил в них архив и присел за столик писать письмо в Москву, знакомой журналистке Зине Зубатовой. Несмотря на то что она работала на «желтую» прессу, девушка была любознательна. Написал он всего несколько строк: «Зина, сохрани это. Или, лучше, используй. Это архив бывшей политзаключенной Ядвиги Ольшевской» Журналистка сама поймет, что с ним делать, пусть даже и задумается, от кого пришла посылка. Вложил письмо в один из ящиков, заколотил их, надписал адрес и подписал уведомление именем Юрия Ольшевского.

... Последний раз Филатов слышал о друзьях ранней юности – ленинградских хиппи – год назад, когда ехал на джипе тогдашнего босса Константина Васнецова по питерской трассе. Увидев голосовавших на обочине парня и девчонку в потертых джинсах, с расшитыми бисером ксивниками на груди и хайратниками, удерживавшими длинные волосы, он остановился. Конечно, Спейса, или, как его еще звали, Диспетчера, те знали и поделились последними новостями из жизни «системы» – как оказалось, Спейс «окопался», «завел связи», начал как-то зарабатывать деньги и стал, таким образом, социально полезным членом общества. Хиппи, как правило, обладают превосходной памятью на лица, места, имена (клички), номера телефонов – но не на даты. Живут они как бы вне времени; его течение сливается в их восприятии больше с мельканием столбов на трассе, чем с движением стрелок часов. Лось и Гера – так звали парня и девушку – дали Филатову новый номер питерского телефона Спейса, который он запомнил, – номер был совсем простым.

В «ежовской» юности и у Филатова была хиповская кличка. Его окрестили Люлей после того, как, надравшись дешевого вина на «флэте» с заезжими хипушками, он так и заснул на груди одной из них, причмокивая во сне, как младенец. Младенец в люльке – люлька – люля... Нравы у хиппи были свободными... Кто же знал, что Люля позже станет крутым десантником и пройдет едва ли не все горячие точки страны...

Подойдя к телефону-автомату и вставив в щель купленную в киоске карточку, Юрий набрал номер. Когда на том конце провода взяли трубку, спросил:

– Добрый вечер, могу я Сашу услышать?

– Добрый вечер, можете...

Женский голос в трубке сменился мужским:

– К вашим услугам...

– Диспетчер? Здоров, здоров!

– Здоров... А ты что за рыба?

– Я не рыба, я мясо. Филатов это, который Люля.

– Дык елы-палы!! Браток! Братишка!!!

– Воистину дык. А чего это ты под «митька» косишь?

– А я только от митьков. Портвешка накушались – м-м-м... А ты где, пропащая душа?

– Тут я, в Северной столице. На вокзале...

– Сей момент тебе прописку сделаем. К себе не зову, у меня Ленка на сносях. Вот-вот очередной наследник появится. Короче, ты Гатчину знаешь? Километров тридцать пять от Питера. Но ехать долго, пробки в центре.

– Знаю, а как же!

– Пиши адрес... – он продиктовал улицу и номер дома. – Там зеленый забор, а на калитке аквариум нарисован и в нем «дао» плавает. Как Ленку в роддом заберут, я туда сам приеду, с пиплами будем ждать моего размножения. А ты вообще надолго к нам?

– Это посмотрим. Ты мне скажи, тот флэт менты не пасут?

– Да не наблюдалось пока. Я там хипов подкармливаю, так что, если все не пропили, поесть найдешь.

– Спасибо, братишка. Буду тебя ждать, разговор есть серьезный...

– Жди. Судя по всему, я там скоро появлюсь.

– Ну, баюшки. Я поехал.

– Давай.

Спейс отключился. Юра же приостановился, закурил, не заметив, что за ним пристально наблюдает плюгавый милиционер...

... Младший сержант милиции Андрей Назаров в службе отличался невезением. Попросту говоря, был он редкостным раздолбаем, всегда попадал на глаза начальству в самый неподходящий момент и, соответственно, страшно завидовал тем, кто пришел в органы одновременно с ним, но уже успел стать старшим сержантом, а то и старшиной. Да что тут – в собственный день рождения, о котором никто в отделении не догадывался, Назарова назначили в наряд на привокзальную площадь. Конечно, если бы вор у него из-под носа унес вокзальные часы, Андрей бы этого не заметил, а если бы и заметил, то вора упустил. Но лицо, хоть и обросшее густой щетиной, но похожее на объявленного в розыск Филатова Юрия Алексеевича, что называется, усек. И решил, что его звездный час пробил.

Пожалев, что не дали рацию (пистолет, впрочем, ему тоже давали неохотно – еще посеет где-нибудь), Назаров пошел за подозрительной личностью. Основательно стемнело, но видно было еще хорошо, что облегчало слежку. Подозреваемый отправился в сторону моста, свернул налево и углубился в зеленые насаждения. «Уйдет!» – пронеслось в голове милиционера, и он, забыв о свистке, но выхватив пистолет, побежал за ним. Спина, затянутая в джинсовую ткань, мелькала в пятидесяти метрах впереди.

– Стой! – заорал Назаров. – Стрелять буду!

Спина на мгновение застыла, потом метнулась в сторону и исчезла из виду. Назаров рванулся следом, стараясь разглядеть что-нибудь в сумерках. Впереди был тупик. И вдруг в его голове что-то взорвалось. Милиционер тихо осел на землю, фуражка еще несколько секунд катилась, потом успокоилась и она.

«Видал мудаков, но такого...» – подумал Филатов, оттаскивая помятого мента в тень деревьев. После того как он красиво залепил ему камешком между глаз, уважение его к органам внутренних дел упало до нуля. «И чего он ко мне прицепился? Узнал? Возможно... Служака хренов... А меня-то чего в эти кусты потянуло?»

Теперь предстояло думать, что делать с поверженным стражем порядка, точнее, его пистолетом, – бросать просто так не хотелось. Не без оснований посчитав, что два пистолета слишком много, Юрий осторожно подобрал оружие, выпавшее из руки милиционера, засунул его менту в штаны, пощупал пульс – жить будет! – и, вынув ручку, написал печатными буквами записку, состоящую из одного слова: «Тормоз». А поскольку бумагу искать было в облом, записка была написана прямо на милицейском лбу. Вытащив из сумки бутылку, Юра налил в милицейский рот водки, проследив, чтобы его владелец не задохнулся. Через несколько минут Филатовым на месте преступления и не пахло. За свою безопасность он мог уже не беспокоиться.

Таксист, который подвозил Филатова до Гатчины, от такой радости заломил сотню долларов.

Через полтора часа они были на месте, и, довольно быстро разыскав улицу Чапаева, которую, видно, из-за уважения к анекдотам про народного героя решили не переименовывать, около полуночи Филатов созерцал аквариум, где плавал древний знак единства начал мира, о котором сильно пьющий преподаватель философии их военного училища как-то раз выразился: «Дао – это тоже один из символов марксистской диалектики».

Да, калитка была настоящим произведением искусства. Но под эту категорию никак не подходила группа коротко стриженных молодых людей, покуривавших и поплевывавших себе под ноги метрах в пятидесяти. На Филатова они особого внимания не обратили, зато, когда в круге света тусклого уличного фонаря появился длинноволосый пацан – классический хип, – парни вразвалочку отправились навстречу.

– Что, пидор, в парикмахерскую пришел? – сострил один из них и схватил пацана за волосы. – Сейчас мы тебя...

Он не успел досказать до конца свою угрозу и тем более ее выполнить. Он просто завопил, когда брошенный с близкого расстояния камень расплющил ему нос. «Черт, хоть ты с собой телегу щебенки вози», – с досадой подумал Юрий, «гася» таким же способом еще двоих ничего не успевших сообразить «скинхедов». Хип, по определению уже готовый «подставить другую щеку», обалдело смотрел на своего спасителя.

– Иди в дом, – строго сказал ему Филатов.

Пацан подчинился.

Десантник подошел к поскуливавшему мерзавцу, который, пошатываясь, размазывал по лицу кровавые сопли, и с брезгливостью отвесил ему жестокую пощечину. Силуэты его напарников виднелись уже в конце улицы.

– Понял, животное? – со злостью спросил Юрий.

– По... по... понял...

– Вали, еще раз увижу – убью.

Полумертвый от страха «борец за чистоту расы», каких расплодилось множество в последние годы в Питере и окрестностях, заковылял вслед за собратьями по «высокоинтеллектуальным» развлечениям. На крыльцо дома высыпало с полдюжины хипов и хипушек.

Филатов подхватил сумку и пошел к настороженно глядящим на него ребятам и девчонкам.

– Привет от Спейса, народ!

«Народ» заулыбался, загомонил, а худенькая, как тростинка, девчонка в джинсах и майке с Джоном Ленноном обхватила Филатова за шею и поцеловала в бороду.

– Я покраснел, – заявил он, возвратив поцелуй. – Правда, под бородой не видно. Пошли, братишки-сестренки.

Ночь на «флэте» с питерскими хиппи помнилась Филатову долго. «Пацанва» – главной, кстати, оказалась та самая девчонка, по прозванию Хома, – была не старше семнадцати лет от роду. Хоме было почти восемнадцать, о чем она с гордостью сообщила Юрию. Ему, почти сорокалетнему «старику», все просто в рот смотрели, и он буквально растаял рядом с этими умными ребятами, кое-кто из которых читал в оригинале Аполлинера и слушал не только Бориса Гребенщикова, но и национальную музыку народов Балкан и Памира. Им-то он в подробностях и рассказал историю Ядвиги Ольшевской – к слову пришлось. Когда закончил, упомянув и про дневники, и про стихи, один из хиппи, Гомер, сказал:

– Мой дед через это прошел. Только не через Кенгир, а через Норильское восстание. Там тоже тысячи людей положили... Я хотел туда «стопом» дойти, да свалился по дороге, недели две в Туруханской больнице провалялся, потом с ментом домой отправили... Самую малость не дошел.

Юрию показалось грехом поить водкой этих пацанов и девчонок, перевидавших, впрочем, за свои небольшие годы огни и воды южных и северных трасс. Они накормили его, и Хома, как ласковая кошка, когда уже под утро все разошлись спать, прильнула к нему и сделала все, чтобы ему было хорошо.

Весь следующий день они провели как во сне – такого взаимопонимания Филатов не достигал еще ни с кем. А под вечер приехал Диспетчер, довольный как слон: его Лена накануне родила девочку и роды прошли благополучно. По этому поводу он притащил с собой целый мешок вкусностей, хорошего вина, и члены маленькой коммуны закатили пир горой. Юрий ближе к полуночи вынужден был оторвать счастливого папашу от компании и уединился с ним во дворе, на лавочке под окном.

– Послушай, Спейс, у меня проблемы, – начал он и вкратце рассказал о своих приключениях. – Деньги у меня есть, но документов никаких. Нет ли у тебя таких знакомых, чтобы...

Спейс, сорокалетний плотный мужик с волосами, завязанными в пучок, подумал немного и медленно ответил:

– Знакомые-то есть, но берут они много...

– Нет проблем, я же тебе говорю, денег хватает.

– Ну сколько у тебя тех денег... За паспорт и права придется выложить...

– Три штуки хватит?

– Люля, да ты Крез какой-то! Банк ограбил?

– Мой дедушка – двоюродный брат Ротшильда.

– Во-о-о! Только что-то ты на еврея не похож!

– Сам ты на еврея не похож. И вообще, не люблю я вино, пока малые не видят, давай коньяку выпьем... За успех нашего безнадежного предприятия.

Они выпили, и Спейс сказал:

– Я так понял, что светиться тебе нельзя. Сиди тут, я утром поеду дела делать. Свои и твои. А на всякий случай дам тебе адрес в самом Питере. Там, конечно, бардак, не то, что тут, но пригодиться может, – он продиктовал адрес «флэта» на самой окраине города. – Ну что, пошли к народу?

Народ тем временем запел. На гитаре играли почти все, а Хома, стоило ей завладеть инструментом, прямо преображалась – стихи Гумилева, Бродского, Мандельштама, да и собственные, положенные на музыку, звучали в ее устах едва ли не откровением свыше.

Утром Спейс уехал. А на исходе дня на пороге возник мент. Не успели хиппи опомниться, как он размножился на пять одинаковых горилл, среди которых была и здоровенная бабища с погонами старшего лейтенанта – такие служили обычно в инспекциях по делам несовершеннолетних. Юра и Хома были в это время наверху, в мансарде, отдыхали, прильнув друг к другу. Из забытья их вывели крики и шум на первом этаже.

– Юра, быстро к окну, прыгай в огород, там калитка в заборе в соседний двор, через него – в заросли у ручья... – на одном дыхании прошептала девушка, мгновенно одеваясь. – Они считают, что у нас тут притон наркоманов.

Филатов замешкался и успел только спрятаться за печную трубу, возле которой стояли какие-то ящики. В чердачной двери появилась фигура стража законности.

Оглядев чердак, он поманил пальцем Хому:

– Иди сюда, зайка. Кто тут еще есть?

– Что вам нужно? – спросила девушка, подходя к менту и собираясь отвлечь его внимание. – Это мой дом, мне его бабушка оставила в наследство!

– Разберемся, гражданка-наркоманка, – пообещал представитель закона, раздевая ее взглядом. – А ты зайка ничего...

Он сделал шаг в ее сторону, внезапно схватив девушку за талию. Хома ожесточенно сопротивлялась, повалив мента на пол.

– Су-ука!! – приглушенно заорал мент, схватившись за прокушенное ухо. – Ну, погоди, в отделении мы тебя все поимеем! – он ударил девушку в живот. Юра заскрипел зубами, готовый вытащить пистолет. Мент отшвырнул Хому и высунулся в чердачное окошко, выходящее во двор. Осмотреть крышу ему мешала труба, и он, в надежде поймать какого-нибудь притаившегося там «преступника», вылез на покатую крышу.

Филатов мгновенно выскочил из своего укрытия, натянул джинсовку – все его имущество в виде денег и пистолета было рассовано по карманам, – подбежал к окну и швырнул под ноги отвернувшемуся менту горсть шлака, которым в целях противопожарной безопасности был усыпан чердак. Милиционер инстинктивно отцепился от чердачного окна, поскользнулся, наступив на округлый шлак, и нырнул головой вперед с крыши во двор, издав хриплый матерный возглас.

... Как потом узнал Юрий, этот мат был последним в его жизни. Мент размозжил себе голову о железный штырь, торчащий в палисаднике, и тут же отдал душу... Кому? Десантник искренне усомнился, что Богу.

На бегу поцеловав Хому, Филатов вылез на крышу со стороны огорода, примерился и прыгнул, приземлившись на грядке. Все менты собрались во дворе, и ему удалось вылететь в соседний двор, распугав десяток кур, но больше никого не встретив. Через минуту он уже катился по крутому склону, перебрался по колено в воде через ручей и пошел по тропинке, стремясь как можно дальше уйти от этого места. Хоть бы с малыми все обошлось...

Через два часа, поймав попутку, Филатов вышел на вокзале. С положением беглеца и невольного супермена он уже давным-давно свыкся, но в этот раз долго так продолжаться не могло – его либо скрутили бы, либо он сам нарвался бы на неприятности и, вынужденный сопротивляться, выпустил бы все пули, твердо решив не сдаваться ни при каких обстоятельствах. Это решение было железным. В общем-то, для этой цели Филатов и тягал сейчас с собой оружие. Имея на счету десятки трупов, он никогда не раскаивался в том, что отправлял в мир иной разную мразь. Но в этот раз, встретившись с детьми, которые исповедовали ненасилие, он не считал для себя возможным продолжать кровавый путь.

«Флэт» на окраине Питера оказался грязной однокомнатной квартирой в невзрачной «хрущевке»; в углах комнаты и даже в крохотной кухне лежали на полу тюфяки – иной мебели там не было. Юра удивился, как это милиция до сих пор не обращала внимания на такую «малину», но потом ему объяснили, что многие из «законопослушных» жителей живут не лучше и хлопот с ними у правоохранительных органов побольше, чем с квартирой, где останавливаются заезжие «дети дороги». Когда же Филатов отворил дверь, на «флэте» тусовалось человек пять хипов и один с виду обычный подвальный бомж. От него так пахло, что Юрий старался не дышать, проходя мимо него. Остальных, по-видимому, это нисколько не заботило. Они покуривали травку, ловя от этого кайф, и только один, пожилой, с бородой, как у Филатова, спросил:

– А это не тебя я прошлым годом на Чебаркульском перевале видал? Ты же Боб, верно?

– Нет, я – Люля! – гордо отвечал Филатов.

– Люля... Хэ, Люля! Так это ты под грудью у Мадамы задрых, яко младенец?

Юра вспомнил, что кличка у той славной подружки точно была Мадама. «Ишь, помнят, а четверть века прошло...»

– А где Мадама-то? – вслух спросил Юрий. – Давненько не пересекались.

– Хэ, крестная твоя, говорят, проросла не слабо, по трассе не ходит, а ездит – ее какой-то крутой подобрал на питерской трассе и прямо в загс завез. Травка-то есть у тебя?

– Коньяк есть.

Услышав про коньяк, бомж встрепенулся и подполз поближе, заставив Филатова сморщить нос. Остальные были под кайфом от травки и не обратили внимания.

Дыша ртом, Юрий откупорил бутылку. Плюнув на приличия, выпил треть бутылки сам, потом приложился бомж, оставив ровно треть заросшему щетиной мужику. Тот, зажмурившись от удовольствия, медленно выпил и, несмотря на то что сидел на корточках, умудрился изысканно поклониться.

– Что, ваша светлость, предки небось и не такое пивали? – улыбнулся Геша (так звали хипа) и представил бомжа Филатову: – Знакомься, это потомок князей Пожарских. У них в роду то герой, то алкоголик. Нынче, правда, алкашей больше.

– Серьезно? – не поверил Филатов.

– Да. Единственное, что он еще не пропил, да и не пропьет, – жалованная грамота Алексея Михайловича его пра-пра... не знаю, какому деду. Я историк по образованию, можешь мне поверить.

– Так за эту грамоту он лет двадцать пить сможет!

– Понимаешь, Люля, чем князья от нас отличаются? Тем, что всегда остаются князьями. Настоящий князь – он и в грязи князь. Не может он ту грамоту пропить, заклятие Вечности на нем. И сыну отдать не может – только после смерти она сыну достанется.

Князь Пожарский привалился к стене, блаженствуя.

– Так у него и сын есть? – спросил удивленно Юра.

– Есть. В Париже. Они с матерью уехали, а он не захотел. Тут остался. Говорил, документы и еще кое-что в надежном месте спрятал – сын знает где. А сам вот так и живет.

История бомжа Пожарского, который мирно похрапывал у оклеенной рыжими обоями стенки хиповского «флэта», погрузила бывшего советского десантника Филатова во вполне понятную меланхолию.

Глава 8

«Дмитриев Евгений Гаврилович. Год рождения – 1969. Место рождения – поселок Атах-Юрях Якутской АССР. Холост. Прописан по месту рождения. Военнообязанный. Проходил срочную службу в строительном батальоне... Состоял там-то и там-то в таких и сяких должностях... Водитель категорий А, В, С...»

И вообще – неплохой мужик, судя по характеристике с прежнего места работы в стройбанде Атах-Юряхского трахбах-треста. Над характеристикой Филатов ржал больше всего.

... Когда Спейс, который уже знал о нападении на «флэт» в Гатчине, на следующее утро привез на окраину Питера пачку документов, Юра занимался благотворительностью. Он притащил еще выпивки, а по дороге забежал в магазин и купил пару комплектов мужского белья, рубашку и дешевенький костюм. Вернувшись, он разбудил бомжа Пожарского и загнал его в облезлую ванную. Во избежание пропития последним обновок все, во что был экипирован Пожарский, – невообразимое трико и когда-то голубая рубашка – было выброшено в мусорный бак, стоявший во дворе. Геша посоветовал нарисовать на спине пиджака цветочек (пропьет ведь иначе!), но Филатов воспротивился, надеясь на дворянскую честь. «Его светлость» вышла из ванной более-менее похожая если не на князя, то просто на человека.

– Спаси Бог, добрый человек! – произнесла «светлость». – Подал убогому – подал Господу...

– Да не за что, сударь, – поскромничал Юра и налил полстакана коньяку: – Это вам.

Пожарский выпил, поблагодарил, и тут появился Спейс. Сообщив, что всех пацанов и девчонок, не найдя улик, выпустили из милиции в тот же день под подписку, а мент, который грохнулся с крыши, помер, он вытащил из кармана пачку документов.

– Кстати, как без моего фото обошлись? – поинтересовался Юра, разглядывая в паспорте снимок, похожий на каждого российского гражданина вообще и на Филатова в частности.

– У них целая фототека есть в компьютере, тысячи три снимков. Специально по типам подбирают, чтобы клиентов не обременять. Быстро сделали, а?

– Профессионалы... Даже характеристику напечатали...

– Это уж как водится, фирма веников не вяжет. Что дальше-то делать думаешь?

– Уеду от греха подальше. Надо бы разобраться, кто за мной, кроме милиции, ходит, но где же ты концы найдешь... В Москву мне возвращаться не резон. Все равно, откуда там в этом вагоне золотишко объявилось, мне не узнать. Разве что... Есть один человек, который с золотом связан. Но до него долго добираться. Поеду куда-нибудь в Ташкент, там друзья еще со службы остались. Или вообще на все четыре стороны...

– Понятно... – Спейс тяжело вздохнул. – До вокзала подвезти? Я на машине...

Филатов вошел в огромное здание санкт-петербургского вокзала. До поезда в направлении Узбекистана оставались еще часы. С души немного отлегло – коньяк помог. И вдруг на стене, на доске объявлений, он увидел... свою собственную фотографию! Оказалось, фанерный щит был стендом, где вешали данные на объявленных в розыск. «Быстро сработали!» – подумал десантник и стал читать сопроводительную листовку.

«Органами внутренних дел по обвинению в совершении особо тяжкого преступления разыскивается гражданин ФИЛАТОВ Юрий Алексеевич, 1969 года рождения. ПРИМЕТЫ: на вид – тридцать пять – сорок лет, волосы темные, рост – 1 метр 85 сантиметров. Телосложение среднее, лицо слегка удлиненное. ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: небольшой шрам под левым глазом.

Просьба ко всем гражданам, имеющим сведения о данном человеке, позвонить в ближайшее отделение милиции или 02.

ВНИМАНИЕ! Преступник может быть вооружен! При задержании проявлять максимальную осторожность!

МВД Российской Федерации».

Вооружен и очень опасен... Что ж, для кого-то действительно Филатов мог быть опасен. Возвращаться в родные места и отстреливать по одному тамошних бандюг? Юра не стал обольщаться, зная, что его найдут либо менты, либо бандиты.

Он вышел на площадь, присел на лавку, закурил, пригнув голову... И медленно обернулся на тихий голос, прозвучавший сзади:

– Юрий Алексеевич, не пугайтесь, я не из милиции. Не хватайтесь за пушку, разговор есть.

За спиной Филатова, немного в стороне, как бы и не глядя на него, стоял ничем не примечательный человек в сером костюме. Он демонстративно держал руки на виду, чтобы показать, что оружия не имеет.

– Кто вы? – спросил Филатов.

– С вами хочет познакомиться один серьезный человек. Если вы окажете ему услугу, он сможет решить ваши проблемы.

Филатов незаметно огляделся вокруг.

– Вы пришли один?

– Да, как вы заметили. Если бы меня сопровождала группа захвата, вы спокойно бы с ней расправились... Или она с вами. А я не выполнил бы задания.

– Как вы меня вычислили?

– Мы контролируем мастеров, которые штампуют фальшивые документы. Узнать, кто вы, труда не составило. Вы уж простите, Юрий Алексеевич, что я подошел со спины, но о вас ходит молва, что вы привыкли стрелять без предупреждения.

Филатов хмыкнул:

– Иначе трудно выжить...

– Я вообще не понимаю, почему вы до сих пор живы. Это для меня загадка. За вами тянется такой хвост, что любой другой на вашем месте давно лежал бы в яме на кладбище. Вы же знаете, как у нас хоронят незарегистрированных усопших...

– Знаю... – пока Филатов чувствовал, что прямой опасности для него нет.

– Так вот. Некто не без оснований полагает, что вы – человек весьма удачливый...

– Да уж... – поморщился Филатов.

– ... Я имею в виду лишь то, что непосредственная опасность заставляет включиться такие силы вашего организма, которые даны одному из сотни. А то и больше. А когда опасности нет, точнее, когда вы ни для кого опасности не представляете, на вас никто не охотится, не поджидает за углом – вы просто уходите в пьянку, например. Хотя на вашем месте я бы этого не делал...

– Я на своем месте, – Филатова стал раздражать этот «серый».

– Извините. Если помните, в ««Юноне» и «Авось»« – «Я удачник, ваше сиятельство...»

– Ну да, «... сие предприятие сулит большие блага Российской империи». Может, хватит литературных экзерсисов?

– Вот видите, «экзерсисов»... Ох, не простой вы человек, господин Филатов...

– Мне посчастливилось общаться с умными людьми, – перебил Юрий. – Что дальше?

– Хорошо, что вы взяли от них только лучшее, – невозмутимо продолжил человек в сером, который к тому времени успел усесться на лавку рядом с Филатовым. – Потому что, как известно, «от многие мудрости есть многие печали». Ну а на предмет «Российской империи» – то ей вы действительно можете послужить.

Филатов задумался. То, что его нанимают для каких-то темных дел, сомнений не вызывало. Но помощь ему сейчас нужна была, как никогда, и он сказал:

– Когда я должен дать ответ?

– Предварительный – сейчас. И я не ошибусь, если скажу, что в нашей помощи вы очень нуждаетесь, – собеседник словно прочитал его мысли. – Итак, торопить вас нет надобности, но завтра в любом случае будьте на этом же месте... скажем, в десять утра. Я подойду и отвезу вас к заинтересованному человеку.

– А если я все-таки не соглашусь?

– Вам же хуже. Придется выпутываться самому, а это вам не морды возле хиповских притонов бить. Кстати, милиционер в Гатчине – тоже на вашей совести. Он, если вы не знаете, умер в госпитале. До завтра?

– До завтра...

Человек в сером кивнул, встал и направился в сторону «Волги», стоявшей неподалеку. Филатов поежился, как будто в теплый июньский вечер ворвалось ледяное дыхание Арктики.

– ... Гражданин Дмитриев, вы приговариваетесь к аресту на 15 суток за дебош в нетрезвом виде в общественном месте. Решение вступает в силу с сегодняшнего дня. Можете уводить... – обратился холеный молодой судья в мантии к милиционеру, стоящему у двери кабинета.

... После разговора с «серым посланцем» Филатову стало не по себе. У него возникло дикое желание напиться, чтоб хоть на время забыть о надвигающейся буре, способной – он это чувствовал – круто изменить его жизнь. О том, чтобы мирно «лечь на дно», уже речи быть не могло. Его вычислила какая-то очень серьезная контора. Возможно, ФСБ. С такими шутки плохи.

Филатов положил в карман три стодолларовые купюры, оставшиеся деньги упаковал в сумку вместе с пистолетом и отправился в камеру хранения. Свободных ячеек, как назло, не было, пришлось упрашивать мужика в отделении для крупногабаритной клади, чтобы он определил сумку как дорожный сундук. Поворчав, старик «снял» с Юры триста рублей и выдал квитанцию, равнодушно привязав к сумке бирку и приткнув «ручную кладь» между какими-то огромными чемоданами. Юра взял такси и отправился кутить. Поездив по центру Питера, он по совету таксиста осел в довольно приличном ресторане, куда пускали без клубных карточек. Юру понесло почти сразу, но хорошая закуска не позволила ему, хлопнувшему под удивленным взглядом официанта один за другим два большущих бокала коньяка, свалиться под стол уже на первой минуте «матча». А на второй минуте к нему подсела довольно симпатичная, но явно злоупотребившая косметикой куколка, которую Филатов сперва хотел шугануть, но передумал и заказал ей шампанского и конфет.

На Филатова напал нервный жор, и он проглотил все заказанное в один момент, успевая вставлять пять копеек в болтовню девчонки, вовсю расписывавшей, какие они с ней хорошие. Отвалившись от стола, Филатов понял, что подружка – ее звали Виолетта – могла бы обойтись ему недорого, а накачанный алкоголем мозг убрал всякие барьеры: ни чувство опасности, ни простое беспокойство Юрия уже не посещали.

– Может, ты больше не будешь пить? – спросила Виолетта, когда Юрий налил очередную рюмку. – Мы могли бы поехать ко мне...

– Слышь, подруга, на кой тебе этот пьяный фраер? – надвинулся откуда-то сбоку расплывчатый силуэт. – Пошли со мной, отымею по полной программе!

– Юра, убери его, это садист, меня девчонки предупреждали! – взвизгнула малышка.

– Эй, ты, с-слиняй отсюда! – только и смог произнести Филатов заплетающимся языком.

– Щас сам слиняешь, говно! – провозгласил тот и вознамерился отвесить Юре обидный подзатыльник.

Филатов, несмотря на солидный перепой, отклонился в сторону и снизу дотянулся до подбородка тумбообразного мужика. Удар был слабый, но у того как раз в этот момент язык оказался между зубов, и он, не ожидавший отпора, прикусил самый его кончик. Издав утробный звук, громила поднял Юру левой рукой за воротник, а правой расквасил ему нос. Рука Филатова наткнулась на бутылку с остатками коньяка, которая и была им тут же разбита о череп обидчика. Как их растаскивали, Филатов уже не помнил.

Из «обезьянника» Юру отвезли прямо в «Кресты» и на следующий день, для формы допросив, «гражданину Дмитриеву» в очередной раз зачитали приговор о лишении свободы сроком на 15 суток. «Хоть протрезвеешь!» – ехидно добавил мент, который, судя по цвету носа, сам был не последний слуга Бахуса.

Юра отправился «сидеть», моля Бога, чтобы его не узнали...

Первые дни на нарах среди таких же, как он сам, «дебоширов» Филатов провел как в страшном сне. Казалось, все бы отдал за кружку пива. Он и еще двое таких же бедолаг молча валялись на нарах, стонали ночью не в силах заснуть, мешали остальным – всего их в камере было девять человек. Но через три дня Юра оклемался и, когда партию «пятнадцатисуточников» вывели на общественно полезные работы по уборке территории, даже разговорился с товарищами по несчастью.

– Слушай, борода, – обратился к нему седой работяга, мотавший «срок» за то, что круто поговорил с зятем, – как это тебе такое украшение менты оставили?

– Хотели сбрить, не дал – правами человека припугнул... Шучу. Конечно, все равно сбрили бы, да обещал взятое при обыске назад не требовать, там у меня почти две сотни было. Вот и оставили в покое.

– Пропьют, падлы, не женам же понесут... А я все равно: выйду – с этим подлецом разберусь.

– С зятем, что ли?

– С ним, гадом! Окрутил девчонку, только школу кончила, умница, красавица, поступать собиралась – так нет, в загс, и все тут! – мужик сплюнул и яростно шваркнул лопатой об асфальт. – Сам голь перекатная, хулиган, не работает нигде... А тут, смотрю, повадился Ольку дубасить! Ну, я его выгнал, а он – двери ломать. Я его и отчехвостил прямо на лестнице. Соседи милицию вызвали, а те разбираться не стали и обоих в КПЗ... Мать их...

– Девчонку жалко.

– Жалко. Не пришлось бы ей аборт делать.

Филатов от всей души выругался... С этим работягой, ни за что загремевшим на нары, они подружились. И вместе дали отпор случайно попавшему на «сутки» блатному, который вознамерился сделать из камеры «суточников» уголок «зоны» и стать там паханом.

Шел десятый день отсидки. На работу никого не забрали, и Филатов уже приготовился маяться целый день на нарах, когда в камеру ввели очередного постояльца, на руках которого не было живого места от наколок.

Первым делом Граф, как он гордо себя поименовал, категорически отказался занять вакантное место у жестяного оцинкованного бака, играющего роль параши: «Да вы че, кореша, бля, в натуре, меня, на парашу? Я вам петух, что ли?» И когда честные пьяницы и дебоширы, не знающие порядков зоны, отказались подвинуться, «аристократ» схватил за грудки лежащего у стены провинциального мужичка и сбросил его с нар: Все замерли. В камере мужики жили мирно, да и настоящих «борзых», на счастье, не попадало, пока не осчастливил своим посещением «Его сиятельство».

Первым поднялся Седой – знакомый Филатова. Подойдя спокойной, пролетарской походкой к Графу, он, остановившись в полушаге и заложив руки за спину, спросил:

– Ты за что мужика обидел, нехристь?

«Блатной» выпучил глаза.

– Да ты... Да ты... шваль станочная, бля, учить меня... – прохрипел он и замахнулся на Седого. Тот, мужик тоже не слабый, поймал его руку, но не удержал и получил в глаз. Тут не выдержал и Филатов, вскочил и со всего маху вплющил кулак в ухо тюремного «аристократа». Тот отлетел прямо к дверям камеры... под ноги милиционера, который, равнодушно на него глянув, скучным голосом сказал:

– Дмитриев, на выход! С вещами...

Юрий замер. Из камеры забирали или на работу – партиями, или тех, кому время пришло выходить на свободу. Ему же оставалось целых пять дней и ночей.

Взяв с нар куртку, Филатов подошел к Седому:

– Ну, бывай, даст Бог, увидимся... при других обстоятельствах.

– Как отпустят, приходи, адрес я тебе говорил...

– Возможно, приду. Счастливо, мужики!

Проходя мимо поднявшегося с бетонного пола Графа, Юрий незаметно ткнул его пальцем в солнечное сплетение, от чего бывший зэк икнул, и, прошептав внушительно: «Понял, мудак?» – вышел в коридор. Дверь за ним с лязгом закрылась, и милиционер повел его тюремным коридором во двор, в следственный корпус.

Майор, сидевший в кабинете, как-то странно посмотрел на Юру, открыл сейф, вытащил из него пакет с его документами.

– Распишитесь, – потребовал он. – Тут ваши документы и деньги.

Филатов недоуменно посмотрел на майора:

– Спасибо, конечно, но...

– Предупреждать надо, что друзей там, – милиционер показал на потолок, – имеете.

Филатов недоуменно посмотрел в направлении, куда показывал майор, и, пожав плечами, вышел из кабинета вслед за сержантом. Тот довел его до выхода. Десантник оказался на улице, так ничего и не поняв. Впрочем, заявлять, что тут какая-то ошибка, он, по понятным причинам, не стал.

Квитанция из камеры хранения оказалась на месте, и Филатов отправился на Казанский вокзал. «Хоть какая-то польза от отсидки, – думал он по дороге. – Из запоя вышел... Нет, ну какие лохи! Больше недели держали в камере человека, на которого объявлен всероссийский розыск, и спокойно его выпустили. Даже раньше срока». А вот почему раньше, Юрий уже начинал догадываться.

В камере хранения на вокзале дежурил тот же дед, что и десять дней назад. Юра протянул квитанцию и, доплатив сотню, получил в целости и сохранности свою сумку. Там все оказалось на месте. Филатов купил мороженое и присел на ту же знакомую лавочку.

И тот же знакомый «серый» голос из-за спины насмешливо произнес:

– Да-а, гражданин Филатов, вы не только мокрушник, оказывается, но еще и дебошир. Опасный парень, с вами лучше не связываться!

Филатов обернулся и встретил взгляд давешнего мужика сером костюме. Правда, на этот раз костюм был черный, с галстуком в горошек, и человек в нем напоминал бывшего инструктора райкома партии.

– Как мне вас называть? – спросил Филатов.

– Меня зовут Матвей Кузьмич. Долго же мы вас искали. Кто знал, что вы от нас в тюрьме спрятались? Когда выяснили, босс чуть не лопнул от смеха.

Матвей Кузьмич присел рядом с Юрием:

– Ну, и что вы нам скажете, любезный дебошир? Только прошу об мою голову бутылок не разбивать...

– Надо будет, так разобью, – в тон ему ответил Филатов.

– Вряд ли у вас получится. И все-таки?

– Могу я сначала поговорить с... «боссом»?

– Сначала ответьте, будете с нами работать или нет.

– Ну, зачем вам мой формальный ответ? Знаете ведь, что пока я от вашей конторы никуда, кроме тюрьмы, не денусь.

– Мне ваш ответ нужен для того, чтобы определить вашу... скажем так, искренность. Поверьте, у меня есть такая возможность.

– Что ж, сформулируем так. Я согласен выслушать ваши предложения. Вас это удовлетворяет?

– Не вполне, но...

– Кстати, как вы проверяете мою искренность? Дистанционный «детектор лжи»?

– Вы близки к истине. Только в моем «детекторе» нет шкал со стрелками и электронных ламп. А теперь нам пора ехать, гражданин закоренелый дебошир.

Глава 9

Вилор Федорович Логвиненко в детстве очень страдал из-за своего имени. В тридцатую годовщину смерти вождя мирового пролетариата такие имена давать было модно, и родители были искренне уверены, что человека, отмеченного инициалами Великого, в жизни может ожидать более выдающаяся судьба, нежели какого-нибудь Сергея, Андрея либо Николая. Имя Вилор означало: «Владимир Ильич Ленин Организовал Революцию».

Но Вилора по имени звал только отец, стопроцентный питерский пролетарий, ребенком переживший блокаду и связанную с ней дистрофию и умудрившийся через десять лет после ее прорыва зачать ребенка, да участковый, который заполнял на него протоколы за хулиганство. Юный Логвиненко, впрочем, хулиганом был не злостным, а, если можно так выразиться, творческим. Однажды, лет в пятнадцать, этот круглый отличник, если не брать в расчет неудовлетворительное поведение, выбил камнем окно квартиры, в которой жила нравившаяся ему, но недоступная барышня, и забросил туда букет цветов, собранных в окрестных палисадниках.

Компания, в которой не последнюю роль играл Логвиненко, могла в центре Ленинграда стащить с головы жены какого-нибудь ответственного работника богатую шапку, продать ее перекупщику, а вырученные деньги бросить в менее богатую шапку безногому фронтовику, какие в те годы еще подвизались возле пивных ларьков. Друзья звали своего лидера просто Виля. А те, кто был им обижен, отбегали на почтительное расстояние и голосили «Виля – простофиля!» Вилор на них за это не обижался. Он вообще был человеком необидчивым.

Вилор Логвиненко всегда и везде хотел быть первым. Не из мести обществу, родственникам, соседям, дворовым мальчишкам... Нет, мстить ему было практически не за что. «Старый колодец невского двора», где он прожил до семнадцати лет, научил юношу относиться к жизни не как к полосе препятствий, которую надо преодолеть, а как к зданию, которое надо построить. Именно так, как к законам архитектуры, и относился он к многочисленным условностям человеческого существования. Правда, интерпретировал их по-своему, более широко, часто идя на риск, скользя по краю, нарушая законы «сопротивления материалов». Ему везло, и в пропасть он не сорвался.

Отец Логвиненко, блокадник, активист, орденоносец, и мать, обычная, ничем не примечательная женщина, тоже пережившая блокаду и работавшая с ним на одном заводе, не стали отговаривать свое хулиганистое чадо, когда тот, отоспавшись после выпускного вечера, сообщил им, что собирается подавать документы на журфак МГУ. И хотя они без особой охоты отпускали свое чадо в столицу, препятствий чинить не стали. Несмотря на трудности «переходного возраста», отличник Вилор с первого захода поступил на один из самых престижных факультетов страны. И стал на своем курсе лидером. А когда вернулся из армии, куда ушел после второго курса, отказавшись от отсрочки, дорога ему открылась прямая. Тем более что к концу службы в погранвойсках в его кармане уже был самый настоящий партийный билет. Тогда-то и познакомился он с будущим экономистом Костей Фоминым.

Что дальше? Обычная биография человека с активной жизненной позицией. В прессе он практически не работал, хотя умел писать. Затем – распределение в «Комсомольскую правду», переход в горком комсомола, должность инструктора, предложение поступить в школу КГБ. И блестящая карьера в «Конторе Глубокого Бурения». Ко времени, описываемому нами, Вилор Логвиненко, благодаря железной хватке и редкой удачливости благополучно переживший все перестройки, путчи и тому подобные социальные катаклизмы, чувствовал себя полным сил и, как истинное дитя времени, был не только генералом ФСБ, но и одним из боссов оргпреступности. Правда, знали об этом считанные единицы. Те же из непосвященных, кто начинал догадываться об истинной сущности генерала, которого ценил директор ФСБ и знал президент (Логвиненко все-таки был питерский, хоть и переметнулся в Москву), исчезали навсегда.

– Вилор Федорович, куда и когда доставить Филатова? – голос помощника оторвал Логвиненко от сводки происшествий за последние сутки. Такую сводку клали ему на стол каждое утро, и, видимо, этот документ был единственным в своем роде, потому что даже министру внутренних дел попадал уже усеченный вариант. И когда однажды Вилор Федорович узнал не из сводки об одном шумном деле, двое референтов были вынуждены сменить свои мягкие кресла на жесткие стулья участковых инспекторов милиции.

– Везите ко мне на дачу, в Лебяжье, только в закрытой машине, – распорядился Логвиненко. – Я прилечу завтра утром.

Помощник по особо «интимным» поручениям молча испарился. Он-то хорошо знал, зачем его шефу понадобился человек, знающий местность около одного подмосковного городка и лишенный возможности отказать в «небольшой просьбе» большому человеку. Просто Логвиненко, или «Кайзер», как его именовали в определенных кругах (Вилор – Виля – Вильгельм...), очень хотел подгрести под себя одно хорошо налаженное предприятие. Налаженное, правда, другим человеком.

Матвей Кузьмич разбудил Филатова около полудня. Накануне его привезли в какую-то квартиру на окраине Питера, явно нежилую, но с полным набором мебели, и оставили в покое, предупредив, чтобы не высовывался дальше прихожей. Мужик, сменивший его вербовщика, спросил даже, что принести из магазина. Юрий заказал сигарет и заикнулся было о бутылке коньяка, но шкафообразная «горничная» на это сказала только: «Не положено». После Филатова никто не тревожил, если не считать галлюцинаций – каких-то незнакомых расплывающихся лиц, постоянно менявших черты.

Юрий умылся, привел в порядок джинсовый костюм – десятидневное пребывание на нарах в питерской тюрьме на пользу гардеробу не пошло. Сбрил найденной в ванной бритвой изрядно отросшую бороду.

– Ну-с, какие у нас планы? – спросил у расположившегося в кресле Матвея Кузьмича.

– Молились ли вы на ночь, дебошир? – ответил вопросом на вопрос не лишенный юмора «человек в сером» – он на этот раз снова решил выбрать именно этот цвет костюма. – А если не молились, то молитесь: через пару часиков мы с вами предстанем пред светлы очи одной очень важной персоны.

– Как мне с ним порекомендуете себя вести? – Филатов попробовал провести предварительную разведку, но наткнулся на плотный «заградительный огонь».

– А вы, гражданин дебошир, что – девица на выданье? Так он вам не жених. На месте сообразите. Только одно: будьте с ним абсолютно откровенны. Босс таких не любит, кто выкручивается и ловчит.

– Вы готовы? Пора ехать, – позвал кто-то из коридора.

Во дворе дома было спокойно, мирно играли детишки в песочнице, полоскалось на слабом ветерке белье на балконах. Около подъезда стоял микроавтобус «мицубиси» с темными стеклами, сквозь которые почти ничего разглядеть не удавалось. Место водителя и переднее сиденье были отгорожены от салона светонепроницаемой перегородкой. Все расселись. Машина тронулась.

За тот час, что они провели в дороге, никто не произнес ни слова. Наконец мотор заглох, и Юрий вышел... на лесную тропинку. Обернувшись, он увидел прямо перед собой симпатичный двухэтажный дом, стоявший на поляне и, казалось, выросший тут, словно гриб, – настолько гармонично вписывались его формы в лесной пейзаж. Несомненно, здесь чувствовалась рука хорошего архитектора. Дом не был приземист – наоборот, вытянут вверх, венчала его остроконечная крыша, сбоку пристроилась круглая трехэтажная башенка. Все сооружение было выполнено из красного гладкого кирпича, фундамент же облицован темным гранитом.

– Он ждет вас, – послышался чей-то голос, и через прихожую Филатова ввели в небольшой уютный холл, посреди которого стоял журнальный столик из карельской березы и два кресла, обитых кремовой кожей. У стен располагались кожаные диваны, между стрельчатыми окнами, забранными декоративной решеткой, висели картины. В глубине холла, спрятанная за двумя квадратными колоннами, виднелась высокая дверь темного дерева. Через несколько минут она отворилась, и в холл шагнул высокий, гладко выбритый мужчина с сединой в темных волосах. На его плечи была накинута домашняя замшевая куртка, под которой виднелась ослепительно белая рубашка с галстуком. Мгновенно он отыскал взглядом Филатова, приблизился, покровительственным жестом протянул ему руку. Выражение лица мужчины оставалось бесстрастным.

– С прибытием, господин Филатов, – произнес он и добавил: – Или, может, вам удобнее отзываться на фамилию Дмитриев?

– Хоть горшком... – пробормотал Юрий.

– Не бойтесь, в печь мы вас ставить не будем. Во всяком случае, пока, – многозначительно посмотрел на него хозяин. – Прошу в кабинет.

Они поднялись на второй этаж по лестнице с резными балясинами и перилами, сделанными из неизвестного Филатову дерева. Деревянные ступени негромко поскрипывали под ногами. Мужчина шел впереди.

– Люблю, знаете, скрип дерева, – сказал он. – Детство напоминает. В нашем доме лестницы тоже деревянные были. Только скрипели громче... А вы, – он отворил дверь в коридор и по красной ковровой дорожке подвел Юрия к дверям кабинета, – небось в «хрущобе» росли?

– В ней, родимой, – Юрий на мгновение вспомнил свой дом, где, наверное, утопала в пыли родительская квартира, впрочем, у соседки тети Маши был ключ... – Хорошо хоть, не было, как у Высоцкого...

– «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная»? Ну, это еще не самое страшное, – сказал хозяин, жестом приглашая Филатова устраиваться в кресле. – Самое страшное в коммуналке – это когда соседка, захотев отравить свою недоброжелательницу (ну, допустим, та с ее мужиком перепихнулась), перепутает кастрюли на общей плите и насыплет

крысиной отравы в ваш суп. Исхожу из своего опыта, знаете ли...

– Послушайте, м-м-м... – посмотрел на него Филатов. – Скажите, как мне вас называть, а то как-то неудобно получается.

– А-а, извините, Юрий, просто получилось так, что я про вас очень много знаю, практически все, а вы про меня ничего. И меня это устраивает по некоторым причинам. А зовите меня... скажем, Валерий Филиппович или просто Босс, если вам не чужда лексика «проклятых буржуев», – он усмехнулся. – Давайте поговорим о деле. Скажу сразу, оно поставит вас еще больше вне закона, чем вы сейчас. Но вам терять нечего, к этой стране вас ничего не привязывает. После выполнения задания спокойно можете уехать, хоть в Грузию к Саакашвили наемником, хоть на Украину к Ющенко. Или дальше. Вам даже останется вся сумма, которой вы завладели, кроме, одной вещички.

– Какой «вещички»?

– Там было кольцо с камнем. Оно предназначалось мне.

– Это тот перстень с рубином и изумрудами?

– Да. Сами понимаете, господин Филатов, «заныкать» кольцо вам бы не удалось... Да и, не буду вас обольщать, если бы не определенные обстоятельства, вас уже давно списали бы в расход, а драгоценность лежала бы у меня под бронестеклом...

– А вы, в свою очередь, – Юрий ничуть не испугался, – сами должны понять: оно спрятано так далеко и глубоко, что найти его вы не сможете никогда, разве что после второго пришествия.

– После второго пришествия, говорите? Ну, так вы его небось в могилке спрятали чьей-нибудь... – Юрий не мог не удивиться проницательности собеседника, который почти угадал обстоятельства, при которых Филатов спрятал перстень, но виду не подал. А тот продолжал:

– Не спорю, кольцо стоит больше, чем вы себе представляете. Это историческая драгоценность, и, если вам интересно, я кое-что о ней расскажу и даже покажу. Кстати, делаю я это не потому, что у меня нет собеседников для археографических изысканий. Просто вы – человек для меня новый, а новых людей я люблю удивлять. Знаете, по реакции... Я просто не могу упустить случая поближе узнать человека, который, может, будет долгие годы работать со мной бок о бок... Если останется жив.

– Так вы что, собираетесь заключить со мной долговременный контракт? Мы так не договаривались...

– Не гоните лошадей, Филатов, – поморщился Кайзер. – Сделайте сперва одно дело...

В умных глазах собеседника светилась легкая ирония, когда он нажал на завиток панели на стене. Старинный книжный шкаф повернулся вокруг своей оси. Книжными шкафами сплошь был заставлен кабинет хозяина, и только на одной из стен размещался ковер с коллекцией холодного оружия. По винтовой лестнице они спустились вниз, глубоко под землю.

Лестница вывела их в коридор длиной метров десять, в конце которого была тяжелая металлическая дверь наподобие тех, что ставят в бомбоубежищах. «Валерий Филиппович» набрал код на панели, которую заслонил собой, сработало реле, и дверь медленно отворилась.

– Ну, у вас тут прямо бункер! – не сдержался Филатов.

– А так оно и есть. Это – переоборудованное бомбоубежище. Попасть сюда не так просто, как вы думаете, тут столько ловушек, что я иногда сам боюсь: не вляпаться бы, если что не сработает...

За дверью шел еще один коридор и еще одна дверь, открывавшаяся замысловатым ключом. Переступив порог, Филатов оказался в кромешной тьме. Но когда загорелись спрятанные в нишах светильники, он не смог сдержать восклицания.

Помещение площадью в небольшой концертный зал напоминало музей. На полу лежал огромный ковер, боковые нефы были отделены от центральной части колоннами. В высоту зал достигал метров четырех; воздух был довольно затхлый – видно, вентиляция не работала. Но хозяин, открыв стилизованный щиток, нажал на кнопку, включились невидимые вентиляторы, воздух быстро стал свежим, как в сосновом лесу.

– Времени у нас немного, так что я покажу вам только самое интересное, – начал хозяин экскурсию. – Я, в общем, собираю не просто редкие вещи. – скорее все, что связано с властью и соответственно ее носителями, ее атрибутами. Вот здесь, – он показал на ряд герметично запечатанных витрин, – древнейшие грамоты боярских родов России, Польши, Великого княжества Литовского, автографы королей и императоров Европы, в том числе и Наполеона. Этот, кстати, оставил после себя массу документов, и они как-то странно заряжены, их не совсем приятно брать в руки, в отличие, например, от автографов Петра, хоть и тот пролил кровушки немало...

– Вы долго это собирали? – спросил Юрий, рассматривая исчерканный, похоже, стихами лист бумаги. Он представил, сколько отдал бы этот таинственный коллекционер за грамоту князя Пожарского.

– Долго не долго, но вот вы как раз смотрите на первое мое приобретение. Это стих Людовика XIV, посвященный какой-то из его пассий, скорее всего Лавальер. Когда мне подарил это один человек, я сначала не поверил, но потом понес специалисту. У «спеца» челюсть отвисла... Ну а потом у меня появилась возможность находить и приобретать подобные раритеты довольно часто. Кстати, эту коллекцию видели многие люди, секрет я делаю только из некоторых экспонатов. Вам я напоследок покажу только один из них – уж очень хочется похвастаться. Пойдем дальше...

Около часа Филатов с неподдельным интересом разглядывал десятки экспонатов, которыми владели когда-то русские и иностранные государи, диктаторы, вожди, фавориты-временщики. Тут были образцы боевого и парадного оружия, принадлежавшего сильным мира сего, – мечи, сабли, палаши, шпаги; тут были их печати, каким-то чудом избежавшие уничтожения, обязательного после смерти владельца; черновики приказов, распоряжений, правленные собственноручно властителями проекты законов... Были тут и просто личные вещи – табакерки, трости, украшения. В стеклянном шкафу висели мундир Николая Второго и шинель Сталина. И конечно, многое из того, что сопутствовало последним минутам властителей, – например, револьвер, которым был вооружен один из убийц семьи последнего императора России, а также невесть каким образом сохранившийся обломок кареты Александра II, в которой император-освободитель отправился в последний путь под бомбы народовольцев. Странная и страшная коллекция завершалась маузером, принадлежавшим Феликсу Дзержинскому.

– Говорят, – пояснил хозяин коллекции, – что сам Дзержинский никогда из него не стрелял. Грязную работу за него делали другие. А вот этот ствол, – он указал на витрину, в которой возлежал на бархатной подушке пистолет, – поработал. Из него был застрелен Берия. Генерал, приводивший приговор в исполнение, отправил оружие под пресс, но один из офицеров его подменил.

– А вас не надули, это действительно тот пистолет? – спросил Юрий.

– В протоколе о казни сохранился его номер, так что все совпадает. Кстати, у меня десятка два наградных стволов, принадлежавших расстрелянным чекистам Ягоде, Ежову и Берии. И поскольку задание, которое вам, Юрий, предстоит выполнить, связано с потомком одного из них, хочу сделать маленький подарок. Правда, в руки вы его получите, когда мы окончательно договоримся.

Логвиненко отошел в угол зала и открыл большой сейф, замаскированный портретом Фридриха Великого в полный рост. Спустя минуту он вручил Филатову грозный на вид «вальтер».

– Это оружие тоже принадлежит истории, но для меня ценности не представляет, – сказал он. – Пистолет – подарок высокопоставленного эсэсовца Рудольфа Шимана одному из заместителей Берии. Было это в 1939 году, когда Сталин и Гитлер пили друг за друга на банкетах. Эсэсовец германский погиб в сорок пятом. А внука «нашего эсэсовца» предстоит убрать тебе, – Вилор Федорович неожиданно перешел на «ты», как бы показывая, что с этого момента их связывает незримая, но прочная нить. Казалось, в том, что Филатов будет ему предан, он не сомневался. – Внука этого зовут Фома. Или Константин Валентинович Фомин, если угодно.

Вилор Логвиненко мог обаять любого человека. Тонкая, а порой грубоватая лесть – кому какая больше подходит; показная, но иногда и искренняя заинтересованность в человеке; отсутствие жадности – Кайзер иногда мог осчастливить царским подарком даже человека, просто ему симпатичного. Но главное, то, в чем Логвиненко не признавался никому – ни отцу, ни матери, а в общем, даже и себе самому, – это его усилившаяся с годами способность буквально видеть душу человека насквозь. Это проявилось у него с ранней юности – уже тогда он, сосредоточившись, мог вызвать в своем мозгу какое-то свечение – ауру – и по ее цвету определить, как к нему настроен человек. И в соответствии с этим выбирать манеру поведения. Аура Филатова была того цвета, который характеризовал общее состояние тревоги, но вражды к себе он не ощутил. Нет, генерал Логвиненко не считал себя экстрасенсом и, чтобы не привлекать к себе внимания, никогда ими не интересовался. А ведь развей он в себе эти способности, мог бы стать одним из адептов тайных школ. И очень сильным адептом... Но власти, как он считал, ему хватало и так. Пока, во всяком случае. А если успех будет сопутствовать ему и далее...

Главный соперник Логвиненко депутат Государственной думы Константин Фомин, известный под кличкой Фома, ставил этот постулат под сомнение. Этот господин так прочно окопался у власти, что вышибить его оттуда можно было лишь выстрелом «Авроры». Да и то навряд ли. Фомин пережил стольких врагов, что и счет им потерял. А пережил потому, что знал про них больше, чем сами они про себя знали. Теперь Фоме предстояло унести это знание с собой в могилу.

Безусловно, у Логвиненко хватало возможностей «заказать» Фому профессионалу. Но слишком много людей знали, кто является главным врагом Фомина, и на Кайзера сразу пошел бы такой накат, что голова на его плечах вряд ли удержалась бы. В конце концов Вилор Федорович решил рискнуть и убрать Фому, не связываясь с киллерами, хозяева которых после исполнения заказа держали бы его за горло. Логвиненко решил «слепить» свежего киллера. Его выбор пал на Филатова. Дело в том, что Фома родился больше чем полвека назад... в городе Ежовске.

Когда из сводки преступлений Логвиненко узнал о двух убийствах, он задумался: зачем это простой охранник-пьяница решился на такое? И дал команду работавшим на него людям выяснить, что же произошло. Командой «следователей» руководил «человек в сером», тот, что представился Филатову Матвеем Кузьмичом, а на самом деле именовавшийся Тарасом Владимировичем Есаковым. Он служил в Управлении собственной безопасности ФСБ и, по некоторым причинам, был обязан генералу по гроб жизни. Кроме того, Кайзер с изумлением обнаружил у Есакова хоть и менее слабую, чем у него, но способность к экстрасенсорному восприятию. Есаков-то и разыскал Юрия, не сумев, правда, разобраться в побудительных причинах его поступков.

– И все же почему ты укокошил того сторожа на станции? – спросил как бы невзначай Логвиненко. Они все еще были в музее, и Юрий слушал объяснения Кайзера, между которыми тот и задал свой «вопросик».

– Я его не убивал, – ответил Филатов и вкратце рассказал свою историю, опустив некоторые моменты. – Сами видите теперь, что и у меня с тамошними «ребятами» есть кое-какие счеты.

– Ну, про «счеты» ты забудь! Твоя задача будет однозначной: устранить Фому. И все. Потом заляжешь на дно на какое-то время.

Филатов подошел к витрине, где под стеклом сверкала бриллиантами наградная табакерка времен Екатерины Великой. Он устал от обилия раритетов, до него никак не доходило, что он должен сделаться пошлым наемным убийцей. На это он не соглашался никогда, разве что если смерть грозила невинным людям. Но возможность разобраться, кто же его подставил, заставила его на этот раз изменить своим принципам.

Из раздумий его вырвал голос Логвиненко:

– А теперь я тебе покажу единственное, что в моей коллекции не имеет касательства к властителям. – Он подошел к сейфу, скрытому на сей раз портретом Мировича, неудавшееся освободителя императора Иоанна Антоновича, и достал... скрипку. – Это Страдивари. Знал бы ты, сколько я за ней гонялся...

Юрий не без трепета прикоснулся к инструменту величайшего из мастеров. В детстве он закончил по настоянию матери музыкальную школу, как раз по классу скрипки, и помнил, с каким придыханием произносили там это имя: Антонио Страдивари. Тысячи музыкантов отдали бы душу дьяволу только за то, чтобы провести смычком по струнам инструмента, который Филатов держал сейчас в руках. На обычном месте четко прорисовывалось клеймо мастера из Кремоны. Скрипка и на вид была очень стара, но на ней были натянуты современные струна, и Филатов, не удержавшись, проверил пальцем строй инструмента, подкрутил колки. Звук был глубок и ярок, как человеческое сопрано. Логвиненко достал откуда-то смычок и похлопал им по ладони левой руки:

– Жаль, не играю...

Филатов рассматривал скрипку на свет, словно хотел запомнить малейшую царапинку, на деках, малейший блик на легка потускневшем лаке, секрет которого так и не был до: их пор раскрыт. И вдруг наморщил лоб: на нижней деке, напротив того места, где музыканты придерживают скрипку подбородком, промелькнуло, подобно видению, какое-то геометрически правильное пятнышко. С минуту Юрий рассматривал его под разными углами и вдруг замер:

– У вас есть лупа?

– Конечно! – Кайзер подал старинную лупу в серебряной оправе. – Что ты там увидел?

Филатов вновь нашел нужный угол освещения и усмехнулся: на инструменте стояло клеймо другого великого мастера, простого российского крепостного: «Иван Батов».

Юрий молча протянул инструмент и лупу Боссу. Тот повертел скрипку, застыл, потом медленно, как музыкант после окончания игры, опустил ее к ноге. Помолчав, выдавил:

– Это ж надо, как накололи...

– Батов, – сказал десантник, – подделывал клейма итальянцев только для того, чтобы на его инструменты обратили внимание. Ну кому нужна скрипка производства какого-то мужика? Но его скрипки были не хуже. Дайте! – он взял скрипку из рук ошеломленного Логвиненко, поднял смычок, взял несколько нот («Надо же, не забыл за столько лет!»), и под сводами подземного зала сперва несмело, с ошибками, но потом все более чисто зазвучал «Полонез» Огинского.

Глава 10

В окне больничной палаты виднелся парк, по которому гуляли люди в пижамах и спортивных костюмах. Все было тихо и мирно, сюда не доносился шум машин на улицах Северной столицы, и даже солнце светило как-то не по-городскому. Казалось, что сейчас где-то рядом заорет петух.

Вместо этого скрипнула дверь, и в палату вошел высокий, довольно молодой мужчина в белом халате.

– Доброе утро, Евгений Гаврилович, – поздоровался он. – Как спали?

– Хорошо, – ответил пациент и замолк – говорить мешали бинты, которые белоснежным рыцарским шлемом покрывали всю его голову от шеи до макушки. Открытыми оставались только глаза и узкая щель рта.

– Ну-с, дня через два мы сможем снять ваш «головной убор». Заживление идет прекрасно: видно, иммунная система у вас крепкая. А через пару недель вы и забудете, что у нас были.

– Спасибо, доктор...

– Не за что. Отдыхайте, пожалуйста. Если что понадобится, скажите медсестре. Генерал Логвиненко интересовался вашим самочувствием...

Посетитель удалился, и Филатов, он же Дмитриев, – именно так звал его тот небольшой круг лиц, с которым он последние недели общался, – продолжал смотреть в окно третьего этажа на гуляющих, похожих друг на друга забинтованными головами и заклеенными пластырем лицами.

«Логвиненко, значит... Запомним, – подумал он. – А доктор болтлив, однако. Или его не предупредили? Что-то не верится...»

... Из бункера Логвиненко вылез чернее тучи. Такого прокола в определении истинной природы и ценности своих раритетов Кайзер никогда не допускал. Юрий попытался успокоить его, заметив, что различить скрипки Страдивари и Батова может далеко не каждый специалист. Да и такие подделки» тоже очень редки. На это Логвиненко резонно буркнул, что он хотел иметь именно Страдивари, а не «подделку», как он выразился. «Понимаешь, меня не цена волновала, а то, что это – великая вещь великого мастера! Или ты меня совсем за дурня неумытого держишь?» Филатову стало жаль его...

Они поднялись наверх, и хозяин, подняв трубку внутреннего телефона, что-то вполголоса скомандовал. Через минуту в кабинет явился молодой мужчина в безукоризненном костюме, в руках он держал поднос, на котором возвышался хрустальный штоф с чем-то темным, две рюмки и блюдце с лимоном. Логвиненко налил в обе и, не приглашая гостя, выпил залпом. Сразу же налил еще и повторил то же движение. Взял рюмку и Филатов. Выпил... Когда отдышался, спросил:

– Валерий Филиппович, могу поинтересоваться, что это?

– Что? – резко повернулся тот. – А, это... Мой фирменный коктейль. Экспериментирую потихоньку. Тут немного хереса, бальзамы – рижский и белорусский, кофейный ликер и семьдесят процентов чистейшего спирта. Редко кому предлагаю – валит с третьей-четвертой рюмки... Хотя один пидор у меня все же попробует! С добавкой цианида калия...

– Да не расстраивайтесь, Валерий Филиппович, – продолжал утешать Филатов.

– Ладно... Играешь ты хреново... а как стреляешь? – внезапно сверкнул на него глазами Логвиненко.

– Вы что, не интересовались моей биографией?

– Так то когда было. Ты небось квалификацию потерял... Ну, проверим... Да, прямо сейчас и проверим. Что-то и мне захотелось собачку потискать, – Вилор Федорович плотоядно потер руки.

Стрельбище располагалось в ста метрах от дома и представляло собой просеку в сосновом бору, в конце которой виднелась песчаная насыпь, укрепленная бревнами. Сюда доносился шум моря. На огневом рубеже Кайзера и Филатова встретил небольшого роста человек в полевой форме офицера, правда, без знаков различия.

– Посты расставили? – спросил Логвиненко.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – вытянулся перед ним человек в камуфляже.

«Вот оно что! Видать, очень большая шишка этот «Валерий Филиппович». Интересно только, по какому он ведомству – ментовскому или эфэсбэшник? Скорее второе...» – подумал Филатов.

– Дайте мне мишень! – скомандовал Логвиненко, окину «камуфлированного» уничтожающим взглядом.

– Мишени установлены, – ответил военный.

– Я сказал, дайте сюда! – повысил голос Кайзер. – И карандаш принесите.

Его приказание было исполнено моментально, и, взяв карандаш, он нарисовал несколькими штрихами на мишени портрет незнакомого Филатову человека, проявив довольно незаурядные способности художника.

– Кто это, если не секрет? – поинтересовался Филатов.

– Фома, – коротко ответил Логвиненко. – Кстати, это его двоюродный братец сосватал мне скрипочку. Мол, дедушка в наследство оставил. А дедушка по молодости лет ее в Севастополе у какого-то князя взял... поиграть. Сволочь.

На второй мишени Кайзер начертал физиономию еще одного человека, добавив: «А вот кто это – пока тебе знать не следует. И что видел – забудь». Человек с военной выправкой закрепил обе мишени метрах в тридцати от огневого рубежа, затем достал из ящика два пистолета Макарова, снаряженные магазины с патронами и, положив на стол, молча отошел в сторону.

Логвиненко взял пистолет, вставил магазин, передернул затвор и, почти не целясь, одну за другой всадил в мишень все восемь пуль. Опустил пистолет и оглянулся на Филатова, не успевшего и притронуться к оружию:

– Чего ждешь? Пока в тебя «пилюлю» всадят?

Не успел отзвучать голос Кайзера, как десантник в броске подхватил пистолет и магазин, покатился по земле, одновременно заряжая оружие, и стал стрелять из совершенно невероятных позиций, изгибаясь, как будто уходя от выстрелов противника Выглядело это не очень эффектно, но Кайзер смотрел одобрительно, видимо зная толк в такого рода делах. Расстреляв последний патрон, Юрий поднялся и подошел к Логвиненко.

– Ну что, «качаешь маятник» неплохо, но мне надо, чтобы ты и в мишень попадал. Идем посмотрим...

Осмотрев мишени друг друга, оба стрелка переглянулись пули Кайзера прочертили прямую линию ото лба к подбородку изображенного на мишени лица, Юрий же просто продемонстрировал меткость, влепив все заряды по центру мишени совпадавшему с носом обреченного.

– Да, десантник и помрет десантником, – во взгляде Кайзера легко читалось уважение, смешанное с удивлением. – Ну хорошо. Потешил ты меня. Я и надеяться не мог, что заполучу такого исполнителя, – решил польстить ему «Валерий Филиппович». Юрий молча пожал плечами.

– Теперь к делу. Сегодня ты – мой гость, но с завтрашнего утра – подчиненный. Во-первых, тебе придется изменить внешность – борода твоя тебя не спасет, и то, что тебя до сих пор не узнали обычные постовые на улицах или менты в тюрьме, – чудо. Портретики-то висят... Придется тебе познакомиться с нашим Институтом красоты. Мир она, красота, может, и не спасет, а тебя – должна. Но до этого поступишь в распоряжение спецов, которые тебя научат кое-чему полезному. Десант десантом, но многому вас там не учили, да и времена изменились. Завтра с утра поедешь на Волгу-матушку... Ладно, я доволен. «Юрий Филатов», оказывается, звучит не хуже, чем «Антонио Страдивари», – Логвиненко ухмыльнулся. – Пошли, скрипач.

Вернувшись в усадьбу, хозяин велел подавать обед. Стены столовой украшали картины, большей частью старинные натюрморты гастрономического содержания, и, как признался хозяин, он иногда велел готовить то, что на них изображено. Так и сегодня: к столу был подан омар, словно сошедший с одной из картин. Никогда не пробовавший такого гигантского ракообразного, Юрий озадаченно посмотрел на многочисленные ножи и ножички, вилки и вилочки, ложки и ложечки, а также щипчики, расположившиеся в порядке на белоснежной скатерти. Проследив за его взглядом, Кайзер самодовольно хмыкнул:

– Это тебе не общепит. Учись, авось в Европу попадешь...

– И что, там все так... хавают? – поинтересовался Юрий.

– Там не «хавают» и не «принимают пищу», там кушают, – с ударением на последнем слове произнес Логвиненко. – А если наши, даже те, кто при деньгах, жрут, как скоты, то я не хочу. Омара едят вот этими щипчиками. Попробуй, это вкусно...

Потом они сели у камина, по сторонам которого стояли, словно в старинном замке, два комплекта рыцарских доспехов. Пили коктейль, курили; откуда-то пришел важный огромный котяра, забрался на колени к хозяину и громко заурчал. Расслабившийся Кайзер пустился в философию.

– Вот скажи, ты не удивляешься, что я тебя принимаю, как посла английской королевы? Удивляешься. А зря. Посла я угостил бы не дохлым омаром и не таким вином, как сегодня пили, а вынес бы такую, знаешь, бутылочку разлива времен Наполеона Третьего. Есть у меня с десяток. Ты не удивляйся – я хоть и не граф Монте-Кристо, но мне многое доступно. И по той же причине – я многое могу узнать о людях такого, что они бы не хотели выносить на «суд общественности». Банально, думаешь? Знаю, но мое эстетство, все эти картинки-табакерочки – только подтверждение тому, что любая власть держится на знании не только человеческих достоинств, но в большей степени человеческих пороков. Отсюда же – и предвидение будущего, без которого человеку честолюбивому, как я, например, никак не обойтись...

– Валерий Филиппович, а вы не задумывались, что слабости людей – достаточно сильное оружие их носителей? Оно делает их неподвластными нормам морали и, следовательно, весьма опасными в первую очередь для тех, кто им угрожает, не так ли?

– Во-первых, пороки и слабости – вещи разные, а во-вторых, кто тебе сказал, что можно добиться цели и не подвергать себя опасности, тем более если эта цель – власть? И не локальная власть – над женой или над какой-то вульгарной бандой, промышляющей на заштатном базаре... Речь, сударь мой, идет о власти максимальной, если не абсолютной. Такой, какую имели Чингисхан, Тамерлан, Иван Грозный, Сталин, Гитлер... Путин, в конце концов. И какую мог бы не потерять Горбачев, если бы его интересовала эта деспотичная власть.

– А мне кажется, тот, кто грабит банк, и тот, кто грабит страну, – люди одного круга, рисковые люди, дело только в уровне...

– Согласен. Только уровень – сложное дело. На определенной ступени здесь количество переходит в качество. Шаблонное «власть портит...» тут не подходит, нет, тут задействованы более тонкие материи, более глубокие связи причины и следствия. Вот скажи, если бы тебе на какой-то период времени было позволено диктовать свои решения... скажем, цивилизованному миру, что бы ты сделал в первую очередь?

– Ну, скажем так: я сделал бы историю человечества его идеологией.

– Идеалист хренов! История – проститутка, шлюха, она только и делает, что развращает глупцов по заказу ее сутенера – власти! – Логвиненко заметно разволновался.

– – Этот бородатый идеалист Маркс вместе со своим другом, чьи книги когда-то сделали Библией, сочинял сказочки про роботов, а не про людей! Да он бы охренел, если бы ожил и посмотрел, как мы воплотили его учение...

– Хорошо, – перебил его Филатов. – А если бы тогда, после смерти Ленина, при НЭПе, у руля оказался не Сталин?

– А кто? Кто, скажи? Троцкий, готовый загнать всех в казармы и поставить фельдфебелей еврейской национальности? Или «любимец партии» Бухарин, который менял свои убеждения, как презервативы? Или Киров, такой, понимаешь, любимец питерских деток, который, вместо того чтобы построить тысячу домов для пролетариев, вышвырнул из квартир двадцать тысяч семей питерских дворян и интеллигентов? Или этот холеный щенок Тухачевский, стрелявший из пушек по русским деревням на Тамбовщине? Ты скажи мне, кто это мог быть, ну?.. – Кайзер тяжелым взглядом уставился прямо в глаза Филатову.

– Нашелся бы кто-нибудь, неужели порядочных людей власти не было?

– У той власти – не было. И быть не могло – ведь честные, искренние люди, которым чужда власть ради власти, власть ради мести, власть ради богатства, никогда не переживают начального этапа революции, ими же разбуженной. Да задумывалась ли интеллигенция, которую тысячами вырезали Ленин и Сталин, о том, что именно она своим перманентным подгавкиванием против законной власти в России создает ту волну недовольства, на гребне которой в историю влетает мразь и сволочь? Они ведь и начинают уничтожать ту самую интеллигенцию, которая молчать в любом случае не станет... Потому что не может. А тех, кто каким-то образом из них во власть пробьется, или скурвят, или тихо уберут. Да ладно, что-то расфилософствовался я ныне. Логвиненко потянулся к штофу, налил в рюмки громобойной смеси и с удовольствием выпил. Юрий последовал его примеру. На несколько минут у камина воцарилось молчание, нарушаемое только негромким треском горящих поленьев.

– Не понимаю, Валерий Филиппович, а вы сами-то чего добиваетесь? Не могу поверить, что вы – заурядное дитя эпохи первоначального накопления капитала... Причем, как я понял, имеющее не только финансовое влияние. Какая у вас сверхзадача?

– А никакой. Я по своему положению не могу выйти из игры и принимаю те правила, которые диктует время. Иначе я просто сойду со сцены... В гроб. И мне все равно, будут ли над моей могилой три раза стрелять из автоматов Калашникова.

– Да, кстати, – вспомнил Филатов, – а какое отношение к власти имел тот перстень, который я «увел» у Рашида?

– Этот перстень прислала в подарок Ивану Грозному королева Англии, к которой он сватался, правда безуспешно. Его в числе иных раритетов украли из Эрмитажа. Я этот перстень заказал, а ты его, понимаешь, перехватил. Нехорошо это, несправедливо.

Филатов, одетый в камуфляжку и обвешанный пудом разного снаряжения, устало опустился на траву. Рядом стоял инструктор, одетый так же, как он, но свежий, будто и не пробежал только что десять километров.

– Слабоват, браток. Пил, наверное, водочку, да и куришь много... Бросай гнилое дело, а то из тебя задрипанный охранник получится, а не спецназовец! – инструктор, естественно, не знал, что готовит именно бывшего охранника.

Юрий проходил индивидуальную подготовку в лагере под Саратовом в качестве спецагента ФСБ, и лишних вопросов там никто не задавал. В том числе и насчет его бороды, которая успела превратить Филатова в некоего попа-расстригу.

После того как Филатов узнал, что ему предстоит изучить тонкости не только профессиональной стрелковой подготовки, но и минного дела, основ мимикрии, прослушать лекции и пройти практику диверсионной и антидиверсионной подготовки, он начал понимать, что «Валерий Филиппович» предназначил его не только для исполнения разовой акции. Выводов пока он решил не делать, тем более что ему прозрачно намекнули, что знают фамилии и адреса многих близких ему людей.

Во время одного из тренингов по уходу от преследования он так удачно смог скрыться от опытных преследователей в переулках старого Саратова, что выкроил время и позвонил в Москву Жестовскому. С ним пока все было нормально, и прапорщик намекнул, что ожидает повышения по службе. Филатов недоумевал: какое такое повышение может получить обыкновенный прапорщик?..

На территорию лагеря он вернулся в одиночестве, выслушал сдержанную похвалу инструктора, и отправился спать – время было позднее. А на завтра намечалась большая программа – практические занятия по закладке мины с дистанционным управлением и отрыв от преследования уже в условиях пересеченной местности.

За месяц, проведенный в лагере, Филатову прочно вложили в голову столько знаний по теории и практике диверсий, что поневоле он стал уважать тех неизвестных педагогов, которые разработали такую сжатую, но до предела насыщенную и эффективную программу, которой в его родном десантном училище отвели бы, как минимум, год. Он не знал, что многие годы сотрудников ГРУ Генштаба и спецподразделений КГБ готовили по программам, включавшим не только эти с точки зрения большой разведки мелочи, но и знания стратегии, тактики, иностранных языков, психоанализа; они проходили не технику выживания, каковым, по сути, являлось Рязанское училище, а настоящую его Академию. Агентов, причем не суперагентов, а обычных, – «суперами» их делал опыт, да и в любом деле нужен талант, – учили вскрывать сейфы чуть ли не мизинцем, запоминать с первого раза огромные тексты, они обучались у профессионалов мастерству карманников-»щипачей» и многому другому. Такой агент мог не только добывать разведданные, но и анализировать их; он был в состоянии командовать крупными соединениями в боевых условиях. Недаром советская школа разведки считалась лучшей в мире, что, впрочем, не страховало ее «студентов» от провалов. Опыт, как известно, увеличивает мудрость, но не уменьшает глупости.

В первых числах августа Юрий Филатов был препровожден в Институт красоты. Он не мог возражать против изменения своей внешности – слишком много его портретов висело в разных городах и весях страны. Официальная версия его пребывания в стенах Института, отраженная в карточке истории болезни, гласила, что гражданин Дмитриев нуждается в устранении последствий травмы, полученной в автодорожной аварии, в связи с чем рекомендовано провести пластическую операцию, а именно коррекцию определенных участков лица пациента.

Лишних вопросов тут тоже не задавали. Но, как он понял, в отличие от официальной «крыши» спецназовского лагеря, система здесь была иной и опиралась она не на государственную, а на криминальную структуру: врачам просто платили, а не вешали на уши лапшу о «секретных агентах». Их же, настоящих, преображали в других местах и, конечно, другие медики. Скорее всего «Валерий Филиппович» решил пойти по пути наименьшего сопротивления, дабы избежать вопросов типа «И на черта легавым «оборотень»?».

На этот раз Логвиненко перемудрил сам себя...

... Зеркала в палате не было, и только в оконном стекле Юрий мог иногда разглядеть свое отражение – белый кокон с прорезями глаз и рта. Какое лицо глянет на него, когда бинты снимут, он не мог даже предположить. Но в том, что это будет лицо Дмитриева, а не Филатова, он не сомневался.

В палате было жарко, и Юрий открыл окно, вдоль которого, как он заметил, проходила отставшая от стены толстая металлическая полоса громоотвода. Взглянул с третьего этажа на газон под окнами, посреди которого разбили клумбу, усаженную циниями. Невдалеке виднелась стоянка машин, полускрытая высоким, несколько лет не стриженным кустарником. Там отсвечивали бликами под ярким солнцем припаркованные рядом «мерседес» и «Нива», чуть подальше стоял невзрачный «фольксваген-гольф», около которого маялся с сигаретой в зубах какой-то парень. И дальше, за стеной густых деревьев и забором из металлических прутьев, был город.

«Сегодня вроде обещали снять повязки», – подумал Юрий и содрогнулся от мысли, что увидит в зеркале не себя. Закурил, выпустил в окно струю дыма и тут услышал за дверью какой-то шорох. Обернулся и насторожился, увидев, как кто-то медленно, явно стараясь не спугнуть обитателя палаты, поворачивает дверную ручку...

И в тот миг, когда в дверь ринулись вооруженные люди в черной форме спецназа, он уже стоял на подоконнике. Мгновения хватило, чтобы повиснуть на громоотводе, соскользнуть по нему вниз («черт, руки ободрал...») и с высоты второго этажа, оттолкнувшись от стены, грохнуться на клумбу. Десять, двадцать, тридцать, пятьдесят метров! Когда он уже нырнул в спасительную глубину кустарника, краем глаза заметил, как по громоотводу один за другим стали спускаться спецназовцы из группы захвата.

Ни одна ветка не шелохнулась, когда десантник под прикрытием кустов бежал в сторону автостоянки. Чтобы проникнуть туда, надо было преодолеть метров двадцать парковой дорожки, как назло прекрасно просматриваемой со всех сторон. И тут Филатову пришла мысль использовать свою неузнаваемость и похожесть на всех местных пациентов. Он выскользнул из-за кустов и мгновенно пристроился к какой-то женщине – голова ее была также замотана бинтами. Та глянула на него, он в ответ поклонился ей и сказал первое, что пришло в голову:

– Не правда ли, сегодня чудесная погода? Так и хочется рассуждать об экзистенциализме...

В этот момент их догнали омоновцы, но пронеслись мимо, не подозревая, что преследуемый – такой редкостный нахал. «Боже, как медленно гуляет эта тетка!» А «тетка» тем временем прелестным голоском юной девушки произнесла из-под бинтов:

– Вы тоже интересуетесь экзистенциализмом? А вы читали «Тошноту»?

– Естественно, Сартр – божественен... – автоматически ответил Филатов и рванул в кусты, только спустя много времени осознав, что о существовании этого произведения знали в нищей спившейся стране едва ли несколько сот человек. В том числе и Филатов – совершенно случайно...

Мужик на стоянке еще не успел докурить сигарету. Юрий одним толчком запихнул его за руль, сам скользнул на заднее сиденье и приставил к шее владельца «фольксвагена» дуло пистолета – подарок Кайзера, с которым не расстался даже в больнице.