ПРОЛОГ

На много и много верст славен Дахбедский базар. Притомившиеся караваны, следующие из разных краев, зачастую завершают свой путь здесь, не достигнув Самаркандского рынка. Во времена правления Хакимбека базар был заметно приведен в порядок: вновь выстроены торговые ряды с навесами, укрывающими торговый люд от жгучего солнца и непогоды. В центре рынка располагались суконщики, гончары, медники, торговцы атласом. В конце базара шла торговля дровами. А еще дальше — разной живностью: коровами, овцами, козами, лошадьми.

К полудню базарная площадь, заполненная людьми, кипит, подобно сказочному казану-великану. Покупатель старается сбить цену, купить подешевле, продавец гнет свое, воздевая руки к небесам, призывая аллаха в свидетели. Кого-то пригнала сюда нужда, кто-то пришел потолкаться, поглазеть на диковинные товары…

— Да не айва это вовсе — само золото.

— А чего же ты золото продаешь-то, глупец?

— Берегись, испачкаю!

— Пап, а пап, купи вареного гороху!

— Вот продадим маш[1], мой жеребенок, тогда и купим.

— Скажи, братишка, а где торгуют веретенами?

— Где-то рядом, где детские игрушки.

— Вай, умереть мне, обронила где-то галошу и не заметила!

— Кому кайму для штанов, шелковая кайма!

— «Шелковая»! Да ведь это чистая бязь, иди своей бабушке продавай такой шелк!

— Эй, хурджин[2], освободи дорогу!

— Сам ты хурджин, дырявый бурдюк, ишак лопоухий!

— Все-все, иди, иди, только не лайся!

— Кому гармалы, чудо-травы для дома окуривания, от всяких бед и напастей спасения!

Старухи и молодухи в паранджах[3], старики, облаченные в толстые стеганые халаты, подпоясанные сразу четырьмя поясными платками, сидя прямо на земле, затоптанной, заплеванной, закаменевшей, слушают причитания обросшего, с грязными длинными космами, в лохмотьях маддаха — уличного рассказчика жития святых.

Как Машраб юродивый, не стану

Замечать я горестей людских,

Коли нет печали Намангану

До обид и горестей моих[4].

В восточные ворота базара рысью въехали пятеро всадников. Одеты они одинаково: на голове чалма из зеленого сукна, халаты плотно облегают тело, шелковые поясные платки туго затянуты; у всех пятерых за поясом — сабли, за плечами — винтовки. Посредине едет на белом коне юноша лет двадцати трех. У него узкий стан, широкие плечи. Руки длинные, предплечья толстые. И ростом джигит высок, над сотоварищами на полголовы возвышается. Желтоватое, слегка удлиненное лицо, высокий лоб; светлые, с рыжинкой брови нахмурены…

— Намазбай едет!..

— Намазбай-палван[5] едет!

— Так это и есть тот самый Намаз-блаженный?

Едва заслышав имя Намаза, нищие, калеки, попрошайки, слепцы, выстроившиеся длинным коридором по обе стороны ворот, заголосили громче, жалостливее, требовательнее. Старушка, накрывшаяся вместо паранджи латаным-перелатаным халатом и опустившая на лицо вместо чачвана кусок простого холста, запела, обнимая двух детишек и не отрывая взгляда от глиняной чаши с отбитым краем:

Наша жизнь как базар, где сидят у ворот,

Словно горлинки, стаи голодных сирот.

Кто им детство вернет? Кто им слезы утрет?

Не спешите уйти — пожалейте сирот!

Весть о том, что появился Намаз со своими джигитами, мигом облетела весь базар, кто-то спешил посмотреть своими глазами на прославленного мстителя, кто-то трясущимися руками прятал подальше кошелек.

Всадник, двигавшийся несколько впереди Намаза, кидая монеты в толпу нищих, привстал на стременах.

— Эй, мусульмане, слушайте меня! Намазбай-мститель на той неделе со своими славными джигитами отобрал у богатеев-толстобрюхов вашу долю и сегодня возвращает ее вам! Берите!

Джигит опустился в седло и продолжал осыпать базарный люд золотым дождем.

Намаз проследовал дальше, к мясной лавке, оставив двух джигитов сторожить главные ворота. В базарные дни мясник Салим готовил любимую Намазову шурпу[6] из бараньих потрохов.

У восточных ворот базара зазвучали литавры: под их звон обычно оглашались царские указы и указы уездного начальства.

Людские толпы, насторожившись, повернулись на звон литавр.

Аман-глашатай, низенького роста, толстошеий, с круглым животом и широким ртом человек, выкрикнул гнусаво:

Слушайте! Слушайте! Слушайте!

Ко всем мастерам,

Людям торговым

Хаким[7] обращается

С праведным словом.

Внемлите же, слуги аллаха,

Неверным — презренье и плаха!

Аман-глашатай не вкладывал особых чувств в слова объявления, говорил-сыпал ими в такт и в рифму.

Нигде во владеньях не стало покоя

От смуты, огня, грабежа и разбоя,

Которые сеет, скрываясь от глаз,

Разбойничий сын Пиримкула Намаз.

Он спутался с дьяволом, грешник кровавый,

Казиям[8] и баям грозит он расправой,

И мудрый хаким за поимку врага

Отдаст из казны десять тысяч таньга.

И ровно три тысячи выдаст тому,

Кто голову вора предъявит ему.

Внемлите же, слуги аллаха,

Неверным — презренье и плаха!

Намаз сидел в лавчонке Салима-мясника, ел шурпу и внимательно слушал глашатая.

— Каким соловьем заливается этот пузатый Аман, а? — сказал он спокойно, не отрываясь от еды.

Мясник же перепугался всерьез. Он торопливо опустил полотняный навес перед лавкой, закрыл дверь.

— Уж не собрался ли ты, Салим, заработать десять тысяч таньга? — засмеялся Намаз.

Мясник не успел ответить, двустворчатая дверь распахнулась, и в проеме вырос один из джигитов Намаза.

— В чем дело? — нехотя отложил чашу предводитель.

— К восточным воротам базара подошли казаки. Кажется, пронюхали, что вы здесь…

— Много их?

— Много, Намазбай.

Тут подоспели и остальные джигиты, остававшиеся на часах. Они были обеспокоены. Доложили, что у западных ворот базара стягиваются нукеры волостного управителя, а за стенами мясной лавки, где сидел сейчас Намаз, на скотном ряду появились люди капитана Олейникова.

— Выходит дело, мы окружены? — оглядел предводитель сотоварищей.

— Да, бежать надо! — воскликнули джигиты в один голос.

— Бежать, бросив такую вкусную шурпу?

— Намазбай, послушайтесь доброго совета. Утром город был пуст. Даже городового на центральной площади не было. А теперь весь базар окружен. Они знали, что вы появитесь здесь!

— Не спешите, Эшбури-ака. Помните, не каждый, кто спешит, вовремя достигает цели. Однако же, Салим-мясник, отменную шурпу ты приготовил! Мне кажется, всевышний создал нас с тобой затем, чтобы ты готовил прекрасные супы, а я охаживал плетьми богатеев. Носишься по полям-пустыням, душа желчью наполняется. Что ж это за жизнь, думаешь. Не можешь посидеть спокойно, побеседовать с другом, своей тени должен остерегаться. И это называется светлый мир? Каков же, выходит, темный мир, коли светлый таков? Отвечай же, мясник, почему молчишь? Неужто теперь я вынужден буду появляться на улице только в темноте ночной, будто летучая мышь какая? Нет, не выйдет, я их самих в щели загоню! Я им такое устрою, что они тысячу таньга заплатят за любую мышиную нору!

Намаз казался чересчур спокойным и хладнокровным, и можно было подумать, что его нисколько не беспокоит собственная судьба и судьба соратников. Но это было не так. Он тотчас оценил опасность, нависшую над ними, и теперь про себя лихорадочно искал лучший выход из положения.

— Быстро! Складывайте ружья и сабли в мешок! — скомандовал Намаз джигитам. — Бросьте его в сток. Вот так. А теперь ныряйте в толпу, затеряйтесь среди людей. Я уведу преследователей за собой.

— Намазбай!

— Вечером встретимся на берегу Акдарьи, на известном вам месте. Салим-мясник, приведи сюда моего коня.

— Конь велик — двери низки, боюсь, он не влезет сюда.

— Лишь бы морда пролезла — об остальном не беспокойся. Поторапливайся, приятель.

В самом деле, конь Намаза, точно приученный, почти ползком, едва не касаясь брюхом порога, влез в узкую, низкую дверь мясной лавки.

— Запри дверь на засов. Топор есть?

— Как не быть, у мясника-то?!

— Стена лавки с каркасом?

— Нет, глинобитная.

— Прекрасно, давай сюда топор.

Салим-мясник глядел на Намаза и не верил своим глазам: перед ним был не давешний простоватый, добродушный джигит, который со смаком, шутками и прибаутками поглощал суп из потрохов, а сказочный див[9], полный неуемной силы и энергии. Проворными движениями Намаз начертил на задней стене квадрат, точными, резкими ударами топора провел по линиям глубокие борозды.

— Что слышно на базаре?

— Всех усаживают на землю, — ответил Салим-мясник, глядевший наружу в щель между створками двери.

— А полицейские?

— Людей проверяют.

— Хорошо. Веревка найдется у тебя, Салим-мясник?

— Найдется, конечно.

— Тащи: сюда. Я должен связать тебя. Иначе не знать тебе покоя. Скажут: кормил-поил грабителя, бежать помог. Чего доброго, в тюрьму упекут. Давай ложись.

Мясник не успел даже возразить — был повален на пол и связан по рукам и ногам. Бедному Салиму не оставалось ничего другого, как жалобно кряхтеть и стонать. А Намазбай разбежался и врезался плечом в стену, как раз в том месте, где обозначил топором.

Удар был таким мощным, что часть дувала[10] вылетела наружу метра на три-четыре, осыпавшись на лежавших у стены стреноженных овец и подняв тучу пыли. В ту же секунду, как образовалась брешь. Намаз вывел коня и взлетел на него. Взгляд его, подобный молнии, разом охватил все, что происходило вокруг. Джигиты не ошиблись: скотный ряд был оцеплен полицейскими. На стременах своего горячего коня привстал капитан Олейников, недоуменно вглядываясь туда, откуда вдруг взвихрилась пыль и возник всадник. Он, видно, не думал, что там может появиться сам Намаз.

«Не поймет, бедняга, что произошло, — усмехнулся Намаз, несясь во весь опор прямо на Олейникова. Нахлестывая и без того бешено рвавшегося вперед скакуна, он припал к его шее, почти слился с ним. — За мной может угнаться лишь один конь — конь Олейникова! Но его придется лишить возможности бегать…»

Поравнявшись с ошарашенным Олейниковым, Намаз неожиданно выпрямился.

— Вот он я, Намаз, господин капитан! — С этими словами палван выпустил из семизарядного револьвера две пули в лоб коню Олейникова. Капитан понял, что случилось, лишь грохнувшись на землю. Лежа, поскольку нога оказалась под конем, Олейников тщетно пытался вырвать из кобуры револьвер. Смятенная толпа, крики и поднявшаяся пыль помогли Намазу выбраться из-под выстрелов невредимым.

Оставив далеко позади и базар, и сам Дахбед, Намаз вынесся в открытую степь. Оглянулся и увидел вдали три группы всадников. Давайте, герои, погоняйте, горячите, коняшек. Догоните — многострадальная голова Намаза ваша! До реки еще далеко, но надо, чтобы кони ваши притомились. Усталый конь становится безрассудным, пугливым, от любого звука шарахается как безумный.

Намаз знал, что конь его не подведет. Скакуна этого он отобрал три месяца тому назад у даргамского богатея Арифбая. Резвый, выносливый — сказочный скакун, да и только. Постоянно тренируя, Намаз научил его не бояться выстрелов, преодолевать препятствия, рвы, с лету взбираться на крутые горные склоны.

Намаз направлял скакуна то влево, исчезая за холмами, то вправо, неожиданно выскакивая из камышовых зарослей, точно волк, увлекающий за собой свору гончих псов. «Ага, растерялся, бандит, — злорадствовал капитан Олейников, пришпоривая коня, взятого им у какого-то торговца. — Не знает уж, куда и податься. И конь его, кажется, выдохся. Вот теперь-то я и возьму его живым!»

«Ну, молодчики, степь здесь ровная как стол, рассыпьтесь пошире, рассыпьтесь, — усмехался Намаз. — Сейчас начнем купание».

Впереди простиралась река Кыпчакарык. Намаз хорошо знал берег и подъехал к тому месту, где он был обрывистый и высота его достигала не менее десяти метров.

Скакун под Намазом словно прочитал мысли седока, понял его намерение: приближаясь к обрыву, он все ускорял бег, а потом взмыл, подобно птице, высоко в воздух и легко перелетел на другой берег. Преследователи, должно быть, решили, что там, где так легко прошел конь Намаза, запросто проскочат и они, во всяком случае, они не замедлили бег, наоборот, отпустив поводья, вовсю нахлестывали коней. Вот один из них в последний раз огрел плеткой коня и полетел вниз. За ним второй, третий, четвертый…

Тридцать всадников рухнули в водяную пропасть. Барахтаясь в воде, ржали, испуганно всхрапывали кони. Люди кричали, ругались, оставшиеся на берегу беспорядочно палили из ружей. А Намаз, уже взобравшийся на песчаный холм и недосягаемый для пуль, хохотал, полуобернувшись к ним в седле…

Загрузка...