1914 год. Гибель русской гвардии

Глава восьмая. Петровская бригада в Ивангородском сражении

У Кржешова похоронили погибших. В торжественной обстановке прошло награждение нижних чинов первыми Георгиевскими крестами. Утром 4 (17) сентября, под звуки полкового марша, преображенцы перешли государственную границу. Перенос военных действий на вражескую территорию у всех вызвал прилив энтузиазма. За рекой Сан лейб-гвардейцы отдохнули несколько дней и вновь двинулся в поход. Высланная на разведку кавалерия не обнаружила неприятеля на семьдесят вёрст вперёд. Потрёпанные в многодневных боях австрийские части отошли в глубь своей территории.

По-осеннему дождило. Грунтовые дороги развезло, но отличные австрийские шоссе облегчали большие переходы. Обозы сильно отстали, что более всего давало о себе знать нехваткой хлеба и табака.

Одновременно с боями за стратегическую линию Люблин — Холм на левом крыле Юго-Западного фронта шла победоносная Галич-Львовская операция. С 5 (18) августа 8-я армия генерала Брусилова, а с 6 (19) августа 3-я армия генерала Рузского перешли к решительному наступлению, которое завершилось взятием Львова 21 августа (3 сентября) и Галича 22 августа (4 сентября). В Галицийской битве русские войска одержали полную победу. Планы германского командования удержать весь Восточный фронт силами только австро-венгерской армии потерпели фиаско. Чтобы отвлечь внимание русского командования от австрийской Галиции, им пришлось создать угрозу Варшаве и Ивангороду. Для отражения удара генералу Иванову пришлось отозвать части 4-й, 9-й и 5-й армий.

С 9 (22) по 13 (26) сентября преображенцы стояли в большом селе Колбушеве, где получили приказ срочно двигаться на север. В осеннюю непогоду шли они усиленными ночными маршами. На подходе к Ивангороду пришло известие о серьёзной угрозе Варшаве. Спеша к фронту, на раскисших грунтовых дорогах люди и лошади выбивались из сил. Реку Сан полк перешёл напротив Самдомира. После привала по наведённому понтонному мосту пребраженцы миновали Вислу. Издали уже доносился орудийный гул.

Поздно вечером 9 (22) октября вблизи от Ивангорода в опустевшей, разорённой деревне Колбушев Горный лейб-гвардии Преображенский полк располагался на ночлег. Измотанные тяжёлым многодневным маршем, солдаты и офицеры расходились по отведённым им хатам. Неожиданно к полковнику графу Игнатьеву приехал офицер с приказом из штаба крепости — немедленно занять линию впереди фортов и остановить противника. В тот день 33-я австро-венгерская дивизия сбила русскую пехоту с позиций. Где она закрепилась — точных сведений не было. Враг мог уже занять селения, предназначенные для обороны. Чтобы никто не пострадал в темноте при прохождении мимо различных оборонительных сооружений, полковник граф Игнатьев потребовал проводника. Без отдыха, меся грязь под ледяным дождём, батальоны разошлись по назначенным им боевым участкам вблизи деревни Сарнов и Сарновского озера. К счастью, неприятель к тому времени ещё не появился. Утром 10 (23) октября без единого выстрела полк занял указанный ему участок. Полковник граф Игнатьев приказал 3-му батальону выдвинуться вперёд к Сарновскому озеру. Наступая через лес, цепи 10-й и 11-й рот напоролись на австрийцев. Под огнём они залегли и окопались. Оба младших офицера 10-й роты подпоручик Хвощинский{83} и поручик Зборомирский получили пулевые ранения. В результате боя наступление 33-й австрийской дивизии остановилось. В тот день преображенцы взяли 200 пленных и 4 пулемёта.

Следующие два дня прошли в перестрелке. Окопы, особенно на участке 11-й роты, близко подступали к неприятелю. Малейшее движение вызывало ружейный и пулемётный огонь. Присутствие врага ощущалось и в темноте, когда австрийские стрелки реагировали даже на огонёк от папиросы. Двухдневное лежание в открытом поле в индивидуальных ячейках сказалось на моральном состоянии солдат. Прекратились шутки и разговоры. Каждый стремился поглубже врыться в землю.

Наиболее тяжёлые потери в период ивангородских боёв понёс лейб-гвардии Семёновский полк. На рассвете 8 (21) октября генерал фон Эттер неожиданно получил приказ о передвижении к Ивангороду, и, пройдя за день около 35 вёрст, семёновцы заночевали в селе Парафьянка. Утром вновь двинулись к Ивангороду. Бесконечные заторы на шоссе, запруженном артиллерией и обозами, сделали переход в 20 вёрст крайне тяжёлым. В полдень разместились на привал на обширной поляне близ села Красные Глины. Вдруг, к общему неудовольствию солдат и офицеров, во время раздачи горячей пищи командир полка распорядился вылить котелки, сняться с бивака и спешно, без привалов, идти к Ивангороду. «Я отлично помню, какой ропот это вызвало среди батальонных и ротных командиров, — писал об этом эпизоде полковник Зайцов 1-й. — …Вылить обед из котелков, однако, стоило. Дело шло ни больше ни меньше, как о защите Ивангорода, который австрийцы, будь они пободрее, могли захватить голыми руками как раз во время нашего обеда 9-го октября. В ту минуту, когда мы выливали котелки, на всем южном фронте Ивангорода, против двух венгерских дивизий, стояло только две дружины наших ратников ополчения!» (Зайцов А.А. Семёновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936). В тот день с утра 1-я австрийская армия генерала Данкля успешно атаковала у Чарного Ляса позиции русской 75-й пехотной дивизии и отбросила её на северо-запад, открыв себе путь на Ивангород. Однако уже 10 (23) октября ситуация на фронте резко поменялась в пользу русской армии. Гвардейский корпус встал на пути наступающих частей генерала Данкля, а 25-й и 14-й русские корпуса разворачивались для удара в правый фланг австрийцев.

В конце дня 9 (22) октября семёновцы перешли Вислу по понтонному мосту и расположились на ночлег вблизи ивангородских фортов. Раскинули палатку и едва успели поужинать, когда пришёл новый приказ — занять южный фронт крепости в деревне Борек. Последовал ночной марш по минному полю на новую позицию. Ночлег длился считаные часы. С первыми лучами солнца полк развернулся и стал наступать через Гневошово и Границу на высоты у фольварка Градобице и Богушовки. Близ Регова миновали окопы ратников ополчения, полностью деморализованных боем минувшего дня.

Правым крылом первой линии шёл 3-й батальон, а 4-й стал левым крылом. 1-й и 2-й батальоны составляли вторую линию. Правее семёновцев по направлению на Сарнов наступали преображенцы, слева на Высоке Коло и Богушовку устремились измайловцы.

У Гневашова и Границы 3-й и 4-й батальоны попали в сферу мощного артиллерийского огня противника. Миновав Гневашово, батальоны первой линии наткнулись на свинцовый дождь австрийских пулемётов. Штаб дивизии приказал наступать без артподготовки, что означало практически голыми руками овладеть хорошо укреплённой позицией неприятеля. Вперёд на высоту у Богушовки рванулись роты 4-го батальона. Во время лобовой атаки погибли командир 13-й роты, отличный стрелок и один из старейших офицеров полка, капитан Гончаров{84}, и командующий 15-й ротой поручик Якимович 2-й{85}. В самом начале боя разрывная пуля угодила в грудь младшему офицеру 15-й роты поручику фон Фохту{86}. Среди сослуживцев он отличался чрезвычайной преданностью полку. Однако за нелепую дисциплинарную провинность по требованию начальства в 1908 году Евгений Николаевич фон Фохт был вынужден оставить службу в лейб-гвардии. Историю его отчисления из полка красочно описал в своих воспоминаниях Ю.В. Макаров: «Другой случай был с нашим офицером Евгением Фогтом, который был на выпуск старше меня. Фогт свое общее образование получил в Училище Правоведения, куда поступил 10-ти лет. Учился он плохо, постоянно сидел наказанным, но был любим товарищами, с которыми при случае жестоко дрался. В полку Фогта тоже любили за его евангельскую доброту, прямоту и рыцарский характер. Был он очень компанейский молодой человек и сидеть в Собрании, за вином, было для него первое удовольствие. Случалось ему и перекладывать. Худой, длинный, сутулый, с носом в виде клюва, с близорукими прищуренными глазами, всегда в сильном пенсне, строевыми качествами он не блистал, но среди солдат был популярен за простоту и незлобивость. По причине своей непрезентабельности, дамского общества он избегал, а жил с двумя пожилыми сестрами, которые в нем души не чаяли. В спокойном состоянии Фогт бывало мухи не обидит, но если заденут его за живое, он мог полезть на стену.

Как-то раз после вечерних строевых занятий, на которых он уныло слонялся по казарме, поминутно смотря на часы, решил он поехать на картинную выставку. Он любил и хорошо понимал искусство. На выставке он неожиданно столкнулся со старым правоведским товарищем, которого совершенно потерял из виду. В младших классах училища в белом доме на Захарьевской улице он с ним дрался чаще, чем с другими. Тем не менее обрадовались они друг другу искренно. Осмотрели выставку, обменялись впечатлениями и сразу же сцепились. Фогт был страстный поклонник французских импрессионистов. Товарищ признавал живопись исключительно реалистическую. Все же при выходе Фогт пригласил товарища в Собрание обедать. Тот с радостью согласился. Для всякого «вольного», иначе говоря, статского, пообедать в Собрании Семеновского полка была большая честь. В Собрании у высокого стола приятели основательно закусили и еще более основательно выпили водки и сели обедать. Фогт спросил бутылку красного, потом велел подать шампанского, сначала одну, а потом и другую бутылку. Перед кофеем перешли на коньяк. Как всегда в обыкновенные дни в Собрании было человек пять офицеров, которым гость, как полагалось, был представлен. Наконец офицеры разошлись и приятели остались одни. Слегка уже ватными языками, они вели мирную беседу, которая вспыхивала бенгальским огнем лишь тогда, когда разговор заходил о живописи. Фогт с пеною у рта утверждал, что Ренуар и Сезанн великие художники, насчет Матисса еще можно иметь сомнения, но первые два суть непревзойденные мастера… Собеседник, ядовито усмехаясь, говорил, что за одну картину Репина он отдаст всю эту жалкую французскую мазню.

Наконец приятели встали из-за стола и, стараясь идти твердо, направились к выходу. По дороге решили приятный вечер кончить в театре. Была зима, и на Фогте была фуражка и николаевская шинель, а на приятеле меховое пальто и котелок. У подъезда Собрания сели на хорошего извозчика и покатили по Гороховой. На беду разговор опять зашел о живописи. И когда подъезжали к Семеновскому мосту, страсти уже кипели ключом. Когда же доехали до Синего, то надо думать, что о французской живописи приятель выразил мнение столь чудовищное, что вынести его Фогт оказался не в силах. Он остановил извозчика, встал во весь рост и сделал попытку сойти. Потом что-то вспомнил, — очевидно старые правоведение времена, — повернулся к собеседнику, поднял кулак и нахлобучил ему котелок на уши. Всю эту сцену видел постовой городовой, который записал номер извозчика и в донесении начальству не забыл упомянуть, что офицер был высокий, бледный, в пенсне и в фуражке Семеновского полка. Полицмейстер “доверительно” сообщил о происшествии командиру полка. Через два дня Фогт был вызван к старшему полковнику и ему было предложено уйти. Бедняга плакал, говорил что его жизнь кончена, что кроме полка у него в жизни ничего не осталось, что было правдой, но ничего уже поделать было нельзя. Он перевелся в Севастополь и еще через год снял форму и ушел в запас» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 212–213).

В день объявления войны Евгений Николаевич приехал в полковую канцелярию с просьбой взять его на фронт. Начальство вняло его мольбам, и поручик фон Фогт отправился в поход командиром взвода. В среде лейб-гвардейцев, уволенных в запас, перешедших на службу в армию, в другие ведомства, или покинувших полковую семью по иным причинам, существовала давняя традиция возвращаться в строй в случае начала войны. Командование почти никогда не отказывало в такой просьбе. Что являлось для проштрафившихся лейб-гвардейцев, переведённых в армию за «неприличные гвардии офицеру поступки», чуть ли не единственной возможностью вновь надеть мундир родного полка. Подобный случай произошёл и у преображенцев с подпоручиком Н.Н. Граве{87}, что вынужден был покинуть ряды Старой гвардии в 1909 году, после его нелепой выходки в адрес графа Литке в бильярдной. Этот случай отразил в своих воспоминаниях Ю.В. Макаров: «Николая Граве я знал с десятилетнего возраста. Был он довольно способный и шустрый мальчик, но совершенно без царя в голове, что называется шалый, и если находил на него стих, то способен был выкидывать штуки самые невероятные. И даже не в пьяном виде, он почти ничего не пил, а так, здорово живешь… В то время служил в Преображенском полку капитан граф Литке, один из “столпов” своего полка, довольно холодный и высокомерный мужчина, безукоризненных манер, молодежь державший на расстоянии. Между прочим, во главе своего батальона он был доблестно убит в самом начале войны. Никому из молодых офицеров, а в особенности из свежевыпущенных, никому из находившихся в здравом уме и в полной памяти, фамильярничать с графом Литке и в голову бы не могло прийти. Но Николай Граве был молодец на свой образец. Как-то раз Литке без сюртука играл с кем-то на бильярде. Граве вертелся тут же. Раззадорила ли его холодная важность и размеренность движений Литке, или не мог он хладнокровно вынести вида тонких ног графа, расставленных иксом — в этот момент он как раз целил трудного шара в лузу, — но Граве в мгновение ока весь собрался, он был отличный гимнаст, присел на корточки и незаметно просунул голову между Литкиных ног. В следующее мгновение граф Литке сидел уже у Граве на плечах, отчаянно чертыхаясь и толстым концом кия колотя его по голове. Но шутнику и этого показалось мало. Очевидно воображая себя в корпусе, где ему случалось откалывать и не такие штуки, он с криком “ура” и с графом Литке на плечах, прогалопировал кругом всего бильярда и только тогда спустил его на землю» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб: Северная звезда, 2013. С. 211–212).

Вернёмся к описанию боя лейб-гвардии Семёновского полка 10 (23) октября. Во время атаки 4-го батальона на высоту у Бугушовки получили ранения четыре младших офицера: поручик Спешнев{88}, прапорщик Эрдман{89}, прапорщик Столица{90} и командир пулемётного взвода подпоручик Бремер 1-й{91} — австрийская пуля ударила ему в живот.

Штурмуя вражескую позицию, 4-й батальон понёс огромные потери и опасно оторвался от 3-го батальона. Поэтому генерал фон Эттер направил для поддержки первой линии две роты 1-го батальона. Они атаковали неприятеля уже под вечер. Ранения получили подпоручик Толстой 1-й и подпоручик Купреянов{92}.

На другой день, 11 (24) октября, штаб 1-й гвардейской дивизии продолжал тактику последовательных штурмов. Приняв доклад от командира лейб-гвардии Семёновского полка генерала фон Эттера о тяжёлых потерях в ходе двухдневных боёв, комдив генерал Олохов отдал приказ о ночной лобовой атаке.

В ночь на 12 (25) октября 3-й батальон лейб-гвардии Семёновского полка безрезультатно поднимали в атаку. Не произведя разведку, роты наступали с неизвестного расстояния на невидимого врага. Батальоном командовал полковник Зыков{93}, опытный и образованный офицер, до войны закончивший две академии, военную и юридическую. Накануне он неоднократно убеждал начальство отменить приказ об атаке, ставшей самой кровавой и самой нелепой для семёновцев в Великую войну. Свидетельствует участник ночного боя, С.П. Дирин{94}, в тот день — подпоручик, командующий 12-й ротой: «Зыкова я застал в страшном возбуждении. Он вполне ясно отдавал себе отчёт в том, что ночная атака в данной обстановке является безумием. Он уже докладывал свои соображения командиру полка, и генерал Эттер умолял по телефону начальника дивизии, если не отменить атаку, то изменить некоторые детали приказания, но генерал Олохов стоял на своём, в свою очередь ссылаясь на приказание свыше — ночная атака с занимаемой позиции в указанный приказом час» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 319).

В девять часов вечера по свистку командира 10-й роты капитана Андреева{95} семёновцы поднялись из своих укрытий и двинулись на неприятеля. За австрийской линией обороны горел фольварк Градобице, накануне днём подожжённый русской артиллерией. Огонь пожара ослеплял наступающих и высвечивал на фоне безлунной ночи их фигуры, превращая в мишени. Офицеры отчётливо понимали, что никакой надежды на успех нет, и что они ведут свои роты на верную смерть. Обратимся к воспоминаниям С.П. Дирина: «…замечаю, что пожар нас высвечивает вовсю и что ни о какой неожиданности штыкового удара при таком освещении и речи быть не может. Не успел я высказать свою мысль Андрееву, как со страшным свистом проносится вокруг нас ураган пуль. Мы обнаружены и по нам открыт сильнейший ружейный и пулемётный огонь… Андреев падает вперёд, на грудь, убитый наповал пулей в лоб. Вслед за ним падают убитыми, почти одновременно, оба чина моей связи. Идущие по сторонам ряды редеют. Люди один за другим валятся на землю» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб: Северная звезда, 2013. С. 321). Сражаясь в кромешной мгле, по колено в грязи, не зная местности, семёновцы понесли тяжёлые потери от сосредоточенного огня венгров. Погибло несколько офицеров.

По мнению полковника Зайцова 1-го, «основная ошибка нашего командования, однако, была в том, что мы старались бить австрийцев в лоб (Гвардия) там, где они были сильны и этим открыть дорогу XXV корпусу у Ново-Александрии. Между тем именно XXV корпус бил австрийцев во фланг, т. е. там, где они были слабы, и этим открывал дорогу Гвардии» (Зайцов А.А. Семёновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936).

Во время ночной атаки погиб командир 10-й роты капитан Андреев, ранен командующий 12-й ротой подпоручик Дирин, а его младший офицер, юный прапорщик Степанов{96}, выпускник Императорского училища правоведения 1913 года, получил смертельное ранение и скончался через трое суток. Он так любил свою мать, что, умирая, больше всего печалился о том, каким ударом будет для неё известие о его гибели. Однополчанин В.В. Степанова, известный в то время поэт князь Ф.Н. Касаткин-Ростовский{97} посвятил его памяти трогательное стихотворение:

Генерал Олохов хотел и преображенцев поднять в ночную атаку, но полковник граф Игнатьев наотрез отказался отправлять старейший гвардейский полк на убой. Он стремился уберечь своих боевых товарищей от напрасных жертв, и, по свидетельству барона С.А. Торнау, «командиру полка стоило больших усилий уговорить штаб дивизии отказаться от этой затеи» (Торнау С.А. С родным полком (1914–1917). Берлин, 1923. С. 44).

Утром выяснилось, что потери убитыми и ранеными 3-го батальона составили в среднем около сорока процентов личного состава. Причём 10-я и 12-я роты потеряли почти восемьдесят процентов!

То, что одновременно с семёновцами в ночную атаку поднимутся и преображенцы, стало главным аргументом генерала Олохова. Рассказ об этом находим в воспоминаниях полковника Зайцова 1-го: «Штаб дивизии, по совершенно непонятным и необъяснимым причинам, почему-то решил, что раз дневная двухдневная атака с поддержкой артиллерии не смогла выбить венгров, полк должен их атаковать ночью без артиллерии. Бессмысленность этой новой жертвы была настолько очевидна, что командир полка генерал-майор фон Эттер по телефону категорически отказался вести полк “на убой”. Все его доводы, однако, упирались в упрямое упорство штаба дивизии, требовавшего и приказывавшего ночную атаку. Все кто присутствовал при этой, полной трагизма, защите командиром своего полка, знавшего, что эти новые жертвы бессмысленны, никогда не забудут этого разговора в Здункове у разбитой халупы, в сумерках 11-го октября» (Зайцов А.А. Семёновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936).

Сам генерал фон Эттер в 1936 году писал об этом драматическом эпизоде следующее: «Ночная атака 11 октября завершилась успехом. На следующее утро неприятель отошёл по всей линии, но успех был куплен слишком дорогой ценой. Телефонные переговоры с очень от нас отдалённым штабом дивизии не прекращались в течение двух дней, причём мы упорно объясняли опасность штурмовать в лоб без артиллерийской подготовки сильно укреплённую позицию, в ответ получили только требование двигаться вперёд и взять высоту. Приказание начать атаку я решился отдать только тогда, когда получил категорическое обещание начальника дивизии, что одновременно с нами поднимется и двинется соседний нам Преображенский полк. Но этого не случилось. Кроме нас никто не двинулся и только впоследствии мне стало известно, что Преображенцам было разрешено не атаковать» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 322).

Значительная часть ответственности за неоправданные потери семёновцев лежит на их командире, генерале фон Эттере, не сумевшем из-за мягкого характера убедить штаб 1-й гвардейской дивизии отказаться от идеи ночной атаки. Убедительно звучит в его адрес критика Ю.В. Макарова: «11 октября успехом не завершилась по той простой причине, что ни один из атаковавших до противника не дошел. С позиции венгры действительно ушли, но на другой день, после атаки. Отход их был предрешен до нашей атаки и вызван был неудачей соседней австрийской дивизии на Новоалександрийской переправе. Как могло выйти, чтобы из предполагавшейся бригады пошло в атаку две роты? И как, два дня ведя переговоры со штабом дивизии, не найти было времени сговориться с соседями Преображенцами, которым было “разрешено не атаковать”? Быть может, некого было послать? А что же делал штаб в 16 человек? И если через 21 год, будучи в спокойном состоянии и сидя у себя дома, И.С. Эттер мог писать такие военные несуразности, то что же делал он тогда, на месте, когда решения нужно было принимать мгновенно и когда от этих решений зависела жизнь сотен людей» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 322–323).

Главным виновником трагедии являлся генерал Олохов. Собственные амбиции и упрямство оказались для него сильнее аргументированных мнений командиров полков Петровской бригады. Невольно вспоминаются его рассуждения 20 августа (2 сентября) о неизбежности больших потерь, когда Старая гвардия без артиллерии, без разведки, при малых резервах, штурмовала безымянные высоты у Владиславова и Стрыйны и потеряла почти четверть личного состава. В тот день ответственность за это в большей степени легла на генерала Мрозовского, отдавшего приказ о лобовой атаке. Довольно резко охарактеризовал его Ю.В. Макаров: «За японскую войну он получил Георгиевский крест, а за женой много денег. Его пара рыжих, в английской упряжи, была одной из лучших в Петербурге. Как артиллерист он пехотного дела не знал и им не интересовался. В обращении был самоуверен и груб. У нас его терпеть не могли. Если он и воевал, то о подвигах его ничего слышно не было. Зато в Москве, где с 15-го года он командовал войсками, его все единодушно ненавидели» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 161).

А ведь можно было провести всего лишь сутки в обороне и дождаться прибытия артиллерии и других частей 1-й гвардейской дивизии, чтобы на следующий день, если потребуется, атаковать потерявшего наступательный порыв неприятеля по всем правилам военной науки и одержать победу наверняка и с минимальными потерями. Кроме того, обстановка на соседних участках фронта заставляла австрийцев отойти с занимаемых позиций, на что указывал в своих воспоминаниях генерал Головин: «…Х австро-венгерский корпус попадал в стратегический мешок, вследствие чего незачем было стараться бить его встречным ударом в лоб. Стратегически, гораздо разумнее была оборона отряда ген. Мрозовского за речкой Гелчев, впредь до сбора гвардейского и III кавказского корпусов за правым его флангом и выхода 5-й армии в тыл Х австро-венгерского корпуса» (Головин Н.Н. Русская армия в Великой войне. Дни перелома Галицийской битвы. Париж, 1940. С. 84). Для принятия верного решения генералу Мрозовскому необходимо было оценить оперативную обстановку на фронте. Но увы — полководческие способности дарованы не всем…

Будучи свидетелем боя у Владиславова 20 августа (02 сентября), генерал Олохов имел возможность оценить действия генерала Мрозовского и не повторять его ошибок в будущем. Но, отдавая приказ о ночной атаке на господствующую высоту близ фольварка Градобице 11 (24) октября, он предпочёл оставаться во власти эмоций и амбиций, прикрывая свою оперативную близорукость и стратегическую недальновидность рассуждениями о неизбежности кровавых потерь на войне. Потерь, которых можно было избежать, правильно оценив развитие событий на фронте. Приведём мнение полковника Зайцова 1-го: «С рассветом 12-го, огонь австрийцев вдруг совершенно прекратился и разведка вскоре выяснила, что венгры ушли! Полк бросился их преследовать через ф. Градобице на Зволю. Что же произошло? История венского Кригсархива даёт нам сейчас на это ответ. 31-я Гонведная дивизия V венгерского корпуса, отбивавшая атаки нашего XXV корпуса, целиком в этот день переправившегося через Вислу у Ново-Александрии, держалась там почти весь день, но когда части XXV корпуса были усилены и 45-й дивизией нашего XIV корпуса, она сдала и откатилась от Ново-Александрийской переправы на 10 вёрст к Лагову и этим обнажила правый фланг дравшейся с нами 33-й венгерской дивизии. Поэтому фельдмаршал-лейтенант фон Ребрах и “вынужден был из-за отхода 37-й гонведной дивизии загнуть свой правый фланг”. Этот загиб правого фланга 33-й дивизии и выразился в том, что после атаки нашего III батальона, она, в ночь с 11-го на 12-е октября отвела его от Марко-Воли и ф. Градоцице на 6 примерно километров назад. Отход бывших против нас венгров был, таким образом, предрешён ими ещё до ночной атаки нашего III батальона, и вызван он был не лобовыми атаками, которые так настойчиво проводил наш штаб дивизии, а неудачей соседней своей дивизии на Ново-Александрийской переправе» (Зайцов А.А. Семёновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936).

Из вышесказанного следует, что тактическое звено — полк — нередко действовало по способностям, изолированно, находясь в неведении о планах соседних частей. А вышестоящие штабы, дивизионные, корпусные и армейские, не организовали взаимодействия и не проявляли должного оперативного мышления, что крайне важно в условиях маневренной войны, когда обстановка на фронте менялась стремительно. Даже самый выверенный стратегический план — лишь вариант из нескольких возможных путей развития ситуации. Он мало чего стоит без учёта эволюции фронта и развития событий. Надо признать, что не многие генералы императорской армии владели искусством оперативного управления крупными войсковыми соединениями в условиях быстро меняющейся обстановки. По этой причине войска часто несли неоправданные потери. В первую очередь редели самые боеспособные, преданные престолу гвардейские полки, которые с самого начала Великой войны направлялись на наиболее ответственные участки фронта. В итоге — довоенный состав императорской гвардии был в значительной степени истреблён летом и осенью 1914 года.

С восхищением пишет С.П. Дирин о моральном духе семёновцев, ходивших в ночную атаку 11 (24) октября: «…люди исполнили в эту ночь свой долг и беззаветно вышли из окопов на почти верную смерть. Такой доблестной, спаянной роты я уже более за всю войну не встречал. Не только был жив дух подготовки мирного времени, но и запасные, влитые в роту при мобилизации, за два месяца пребывания в ее рядах, успели слиться с ротой и впитать ее дух и дисциплину. Когда на следующий день подсчитали потери обоих рот, то убитыми и ранеными оказалось чуть ли не около 80 %. При такой пропорции, сколько же могло остаться в ячейках и не пойти в бой? Разве что единицы… Исключительно темной ночью из ячеек, отстоявших друг от друга чуть не на десять шагов, о принуждении и речи быть не могло. Каждый был предоставлен своей совести. Каждый был волен выйти из ячейки, или еще глубже в ней зарыться… А как умирали!.. Наутро офицеры, обходя поле боя, были поражены видом этих рядов солдат, лежавших головами вперед и чуть что не равнявшихся умирая… Значит, ни у кого не было попытки уйти назад. А ведь ночью это так просто и так легко!..» (Макаров Ю.В. Моя служба в Старой гвардии 1905–1917. СПб.: Северная звезда, 2013. С. 320).

12 (25) октября 9-я армия перешла в общее наступление. 1-му гвардейскому корпусу приказано выйти на линию между деревнями Суха и Зволень.

После стремительной атаки преображенцы заняли деревню Сарнов и совместно с семёновцами овладели многоярусной укрепленной позицией у фольварка Градобице. В плен сдалась целая рота венгров при двух пулемётах. Семь разведчиков 16-й роты во главе с подпоручиком Вансовичем 2-м захватили фольварк Зволя, пленив венгерский отряд из двух офицеров и сорока трёх нижних чинов. К концу дня преображенцы заняли боевую линию между фольварками Тартак и Градобице.

Около 12 часов 13 (26) октября «…наступил незабываемый по красоте и подъёму духа последний период Ивангородских боёв. Всё поле покрылось бегущими вперёд, с винтовками наперевес, частями гвардии. Всюду раздавалось громовое русское ура. Противник, предпочитая сдачу в плен смерти, толпами выбегал из окопов и строился в колонны, выкидывая белые флаги» (Торнау С.А. С родным полком… С. 44). Не пожелавшие сдаться австрийцы бросали окопы и пытались укрыться в лесном массиве, прозванном «Чарным лясом». Лёгкая гвардейская артиллерия метко посылала им вслед целый дождь шрапнелей, которые разрывались над самыми спинами бегущих. Во время лихой атаки поручик П.М. Миркович привёл к штабу полка для пополнения поредевших батальонов две маршевые роты из Петрограда. Картина общего наступления гвардейских частей произвела неизгладимое впечатление на необстрелянных солдат.

«Около полудня, — пишет австро-венгерская история войны, — удар русской гвардейской пехоты прорвал фронт 33-й дивизии и вынудил отход всего корпуса» (Андоленко С.П. Лейб-гвардии Преображенский полк в Великую войну. Париж, 1969. С. 3). Атакуя отходящего противника, преображенцы заняли деревни Берздежа, Пенков и Чарныляс, где и заночевали. В том бою взвод преображенцев из двадцати трёх солдат взял в плен сто восемьдесят австрийцев. За этот подвиг командир взвода старший унтер-офицер Таранов получил Георгиевский крест 3-й степени из рук государя. Одновременно лейб-гвардии Семёновский полк с боем вышел на южную окраину деревни Хехлы. Его 1-й батальон ударом во фланг отступающего противника содействовал преображенцам. В тот день 9-я армия в нескольких местах прорвала фронт. Гвардия захватила важный узел обороны у Берздежи и лес у деревни Чарныляс.

Вечером 13 (26) октября 1914 года лейб-гвардии Преображенский полк стал биваком у деревни Чарныляс. Настало время подсчитать трофеи и потери. В тот день преображенцы взяли в плен 2000 австрийцев при 12 пулемётах и 6 орудиях. Но победа досталась дорогой ценой. Убитыми и ранеными полк потерял около 250 нижних чинов. Ранение получили младший офицер 5-й роты подпоручик Дедюлин{98} и прапорщик Бенуа{99} — младший офицер 15-й роты. Неподалёку, в деревне Владиславов, заночевал лейб-гвардии Семёновский полк. В бою у Чарныляса отличился его 1-й батальон под командованием доблестного полковника фон Сиверса 1-го{100}. По лощине, тянувшейся от фольварка Выгода, он скрытно вышел в тыл вражескому арьергарду. Застигнутые врасплох австрийцы сдались в плен. Целый батальон с пулемётами без единого выстрела сложил оружие. Эту лихую атаку 1-го батальона семёновцев назвали «делом у Чарныляса». Им завершились для лейб-гвардии Семёновского полка упорные бои у Ивангородской крепости, в которых он потерял более четверти личного состава. К исходу 13 (26) октября австрийцы стремительно отступили, оторвавшись от преследования.

Дорого заплатили семёновцы за победу под Ивангородской крепостью. Пять убитых и девять раненых офицеров, около тысячи убитых и раненых нижних чинов. За тринадцать дней боёв от Люблина до реки Сан полк потерял четыре офицера убитыми и смертельно раненными, шесть офицеров выбыли по ранению, приблизительные потери в нижних чинах — пятьсот солдат и унтер-офицеров.

После первого боя 20 августа (2 сентября) у Владиславова прекратились разговоры, что Старую гвардию берегут. Всё чаще рассуждали офицеры об оперативно-тактической близорукости командования дивизии и корпуса. В условиях маневренной войны, как под Владиславовом и Стрыйной, так и под Ивангородом, оно направляло цвет гвардейской пехоты в лобовые атаки. Такой «манёвр» неизменно приносил напрасные жертвы. Гвардейцы шли в бой в полный рост на пулемёты «как на параде», с горечью писал полковник Зайцов 1-й, отмечая, что «сидевший в глубоком тылу (на форту № 5) штаб нашей дивизии мало разбирался в обстановке» (Зайцов А.А. Семёновцы в 1914 году. Гельсингфорс, 1936).

Хотелось бы понять — почему в первый, маневренный период войны, летом и осенью 1914 года, командование гвардейского корпуса часто применяло незамысловатую тактику лобовых ударов? Почему опытные и образованные генералы совершали грубые ошибки, проявляли косность мышления? И комдив генерал Олохов, окончивший в 1882 году Николаевскую академию Генерального штаба, и комкор генерал Безобразов участвовали в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Затем они служили в условиях мирного времени. В период Русско-японской кампании, когда широко применялись новые виды вооружений — пулемёты и скорострельная артиллерия, они находились в тылу. В 1914 году обоим генералам исполнилось по пятьдесят семь лет. Нетрудно представить, что военное мышление первой половины и середины XIX века оказало определяющее влияние на их мировоззрение. О нём критически отзывался А.И. Деникин: «Николаевская эпоха, невзирая на блеск побед над турками, персами, поляками, была периодом упадка русского военного искусства… Время шпицрутена, плацпарада, шагистики, “примерного” обучения и отсталой, как никогда, техники» (Деникин А.И. Старая армия. Офицеры. М.: Айрис-пресс, 2006. С. 378). Пехотная тактика по афоризму А.В. Суворова — «пуля — дура, штык — молодец» уже в Русско-японскую войну приводила к жестоким потерям. Отметим, что лейб-гвардейцы отлично владели мастерством штыкового боя. Известен случай, когда солдат-преображенец в рукопашной схватке один заколол четырнадцать германских солдат[26]. Но в Великую войну, когда сила и сосредоточенность разящего огня на поле боя многократно возросла, ставка на лобовые атаки приводила к истреблению наступающей стороны.

Применяя тактику XIX века, командование считало, что действует по всем правилам военного искусства. Однако неоправданные, тяжёлые потери заставляли генералов в короткие сроки пересмотреть победоносную в прошлом, но отставшую от времени и технического уровня модель ведения боя. Они стали больше внимания уделять разведке, манёвру и взаимодействию с артиллерией.

Думается, что и генерал Олохов осознал свою ошибку, оплаченную кровью 3-го батальона семёновцев. Поредевшему после ивангородских боёв лейб-гвардии Семёновскому полку комдив позволил привести себя в порядок. За восемнадцать дней семёновцы прошли двести пятьдесят вёрст от Ивангорода до передовых фортов Кракова в составе основных сил дивизии и не сталкивались с неприятелем. Лишь однажды, в бою у Лагова 20 октября (2 ноября), два их батальона в трудную для преображенцев минуту направлялись на передний край.

Во время первой своей поездки на фронт, 31 октября (13 ноября) 1914 года император Николай II посетил места ивангородских боёв 1-й гвардейской дивизии. По свидетельству генерала Дубенского[27], государь особенно долго осматривал позиции лейб-гвардии Преображенского полка у деревни Сарнов и у Сарновского озера. Широкая дорога, обсаженная стройными берёзами, тянулась по живописным песчаным холмам к роскошному парку у господского дома. И рощи, и холмы, и парк были изрыты воронками и покрыты паутиной жёлтых траншей. Было видно, что Старая гвардия наступала под ураганным огнём, окапываясь через каждые 40–50 шагов. «Его Величество вышел из автомобиля и, слушая доклад, ушёл далеко в поле, осматривая окопы Преображенцев. Очень часто Государь останавливался и внимательно, подолгу смотрел кругом, как бы запоминая ту местность, на которой так доблестно дрался Первый Петровский полк…» — писал генерал Дубенский. (Генерал-майор Дубенский Д.Н. Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии. Сентябрь — октябрь 1914 г. Петроград: Товарищество Голике и Вильборг, 1915). У одной из берёз возвышался могильный крест. Под ним лежала окровавленная солдатская фуражка и рубаха, осколки вражеской гранаты. Надпись на табличке гласила, что здесь погребены лейб-гвардии Преображенского полка 16-й роты младший унтер-офицер Ливомяш и лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады 2-й батареи бомбардир-разведчик Григорий Комар. Император постоял у могилы. В тот же день в его дневнике появилась запись: «…поехал осмотреть левый участок нашей боевой линии там, где сидели австрийцы и откуда они были выбиты нашим гвар. Корпусом. Деревни тоже в печальном положении. Видеть все это было захватывающе — рядом с окопами в поле и в лесу были разбросаны могилы наших героев с крестами и надписями на них. На возвратном пути заехал на форт № 6. Впечатления всего виденного за оба дня самые сильные и глубокие» (Дневники Императора Николая II. М.: Орбита, 1991. С. 495).

Со дня рождения государь находился в списках старейшего гвардейского полка. В 1893 году принял командование первым батальоном и числился в этой должности до конца правления. Многих нижних чинов монарх знал поимённо, тепло относился к ним, и они отвечали ему любовью. Д.Н. Дубенский в книге «Как произошёл переворот в России» описывает случай в Могилёве в первые дни после отречения императора, когда старый преображенец преподал урок преданности и приличия своему командиру. 7 (20) марта 1917 года командир Собственного Его Величества железнодорожного полка генерал Цабель собирался на солдатский митинг. «“Не знаю как и быть, — говорил Сергей Александрович Цабель. — Пожалуй, уже все солдаты сняли вензеля и выйдет скандал, если придем с “Н” на погонах. Надо снять”. И он стал снимать вензеля с пальто, но дело не ладилось, и генерал обратился к стоявшему здесь же старому преображенцу, курьеру Михайлову:

“Михайлов, помоги мне, сними с погон вензеля”.

“Никак нет, не могу, увольте. Никогда это делать не согласен, не дай Бог и смотреть”, — и он потупившись отошел.

Вышло очень неловко, и сцена эта произвела на всех крайне тягостное впечатление.

Генерал Цабель замолчал, нахмурился и стал сам ковырять что-то на погонах» (Дубенский Д.Н. Как произошёл переворот в России. Записки-дневники. Русская летопись. Книга III. Париж, 1922).