Абсолютная Власть 4

Глава 17 Отрава

«На границе владений, — прозвучало в сознании. — Западный рубеж, у старой мельницы. Чужие. Их намерения… недружелюбны».

«Они идут сюда?» — спросил я.

«Нет. Кажется, собираются подождать, когда кто-то придёт к ним», — ответил Очаг.

Вот как. Интересно, кто это решил организовать засаду и на кого? Хотя вариантов не сказать, чтобы много…

Головорезов явно предупредили, что не стоит соваться в наши владения, поэтому они засели на границе. Но противник не предполагал, что влияние моего Очага простирается гораздо дальше, чем кто-либо знает.

Я не стал медлить. Взглядом отыскав Никиту, я встретился с ним глазами и коротко мотнул головой. Воевода сразу посерьёзнел и кивнул.

Мы отошли вглубь зала, и я сказал:

— На западной границе непрошеные гости. Очаг чувствует угрозу. Немедленно подними в воздух воронов. Только осторожно, чтобы не потревожить гостей.

— Слушаюсь, барон, — кивнул воевода.

Он без лишних вопросов развернулся и покинул зал расслабленным шагом, будто ничего не случилось.

Прошло не больше получаса, но каждая минута тянулась, как смола. Наконец, Никита вернулся. По пути ко мне он перекинулся парой слов с дамами, посмеялся над шуткой Станислава — но когда подошёл ко мне, то снова стал сама серьёзность.

— Мы провели разведку, — доложил он, слегка запыхавшись. — Сидят в засаде. Два десятка человек, не меньше. Холодное оружие, несколько арбалетов и артефакты.

Я медленно кивнул, мысленно складывая пазл. Наёмники. Хорошо вооружённые, с магической поддержкой. Не какие-то бандиты — те редко могли позволить себе артефакты.

— Нейтрализовать их? — спросил Никита. — Можем отправить Ночника и сделать всё тихо.

Я посмотрел в окно, на тёмный контур леса, уходящего к горизонту.

— Пока что нет. Продолжайте наблюдение.

Никита молча кивнул и отошёл. А я вздохнул и позволил себе отпустить ситуацию. За незваными гостями следят, так что я могу немного расслабиться и обратить внимание на званых гостей.

Вечер в поместье был таким, каким я всегда представлял себе мирное будущее Приамурья — светлым, тёплым и наполненным жизнью. Главный зал сиял огнями, воздух был наполнен ароматами дорогих духов, еды и вина. Под звуки музыки гости плавно перемещались по залу.

Здесь собрался практически весь цвет региона. Я видел старого графа Токарева — он восседал в кресле у камина, наблюдая за молодёжью с мечтательной улыбкой. Барон Георгий Воронов, чьё лицо при виде меня покрывалось нездоровым румянцем, бормотал что-то о «великой победе» и «стойкости рода Градовых». Рядом с ним вертелся его друг, барон Дорин.

Почти все члены Дворянского совета Приамурья были здесь, в моих стенах. Их поздравления были щедры, восхищение — порой искренним, порой — вымученным. Они говорили о стойкости моего рода, о моей личной доблести, о мудрости, с которой я закончил войну.

Но под этим слоем светскости кипели настоящие, живые интриги. Я ловил на себе взгляды — одни оценивающие, другие — опасливые, третьи — откровенно враждебные. Здесь, за бокалами шампанского, решалась судьба поста генерал-губернатора.

Я не терял времени зря. Вместе с графом Яровым, который выглядел несколько неуклюже в своём парадном мундире, мы перемещались от одной группы дворян к другой.

— Не могу не восхититься скоростью, с которой вы восстановили поместье, барон, — говорил один из землевладельцев.

— Благодарю, но нам приходится торопиться, — ответил я, ловко переводя разговор. — Угроза с Расколотых земель растёт. Пётр Алексеевич может подтвердить.

— Верно, — резко кивнул Яровой. — Твари лезут всё чаще и организованнее. Мои охотники едва справляются. Нам нужна скоординированная оборона. А для этого — твёрдая рука в регионе и решение совета о мобилизации ресурсов.

— Вы полагаете, ситуация настолько серьёзна? — скептически нахмурился барон Дорин.

— Серьёзнее, чем вы можете представить, — твёрдо ответил я. — Именно поэтому мы настаиваем, чтобы собрание Дворянского совета было проведено как можно скорее. Пока у нас ещё есть время подготовиться.

Мы видели, как наши слова падают на разную почву. Кто-то задумывался, кто-то отмахивался, считая угрозу преувеличенной. Но семена были посеяны.

В самый разгар вечера, когда музыка смолкла для очередного тоста, в зал вошёл слуга и, склонившись, прошептал мне на ухо.

— Прибыл гонец, ваше благородие. Говорит, хочет что-то передать вам лично.

Извинившись перед гостями, я вышел в холл.

Гонец, в ливрее курьера Имперской почты, вручил мне шкатулку из тёмного дерева с серебряной инкрустацией.

— С почтением от его Высочества, великого князя Романа Островского, — торжественно объявил он. — Князь просил передать вам этот дар в знак признания ваших заслуг перед империей.

Я поблагодарил гонца и отослал его подкрепиться на кухне. Внутри шкатулки, на бархатной подкладке, лежали небольшие настольные часы. Они были великолепны: корпус из белого золота, эмалевый циферблат с римскими цифрами, тончайшая работа.

С двух сторон часы поддерживали две металлические змеи. Их головы с крошечными рубиновыми глазами были направлены друг на друга, словно готовые к схватке. А вместо маятника внутри просматривался крошечный меч, замерший в вертикальном положении. Часы были не заведены, и маятник оставался неподвижным.

Послание было ясным и весьма изящным. «Время» — говорили часы. «Противоборство» — говорили змеи. «И меч, который может качнуться в любую сторону» — говорил маятник. Это был изысканный, дипломатичный способ сказать: «Твои заслуги признаны. Но не лезь дальше. Не пытайся стать сильнее. Имперский меч навис над твоей головой».

Я медленно закрыл ларец. Подарок был не столько поздравлением, сколько напоминанием о том, что настоящая битва за власть только начинается, и противник в ней — сама имперская машина.

Я велел слуге отнести часы ко мне в кабинет и вернулся в зал.

Именно в этот момент Пётр Алексеевич подошёл ко мне, ведя под руку девушку.

— Владимир Александрович, позволь представить тебе мою дочь, Анастасию, — произнёс он, и в обычно суровом голосе прозвучала несвойственная ему нежность.

Я посмотрел на девушку и на мгновение забыл о часах, об Островском и обо всех интригах. Анастасия Ярова была ослепительна. В отличие от своего брутального отца, она была воплощением утончённой красоты. Она была одета в платье простого, но элегантного покроя, без лишних украшений, что лишь подчёркивало её естественную красоту.

— Анастасия Петровна, — я склонил голову, поднося её руку к губам. — Это честь. Ваш отец много о вас рассказывал.

— Надеюсь, не только о моих проказах на охоте, — её голос был лёгким, мелодичным, но в нём чувствовалась стальная нотка, унаследованная от отца.

— Напротив, он говорил о вашей меткости и бесстрашии, — ответил я, не отпуская её руку.

— Я просто не люблю промахиваться, — она бросила взгляд на Ярового, который смотрел на нас с довольным видом.

— Качество, которое я высоко ценю, — улыбнулся я, чувствуя, как между нами завязывается лёгкий, фривольный поединок. — И не только в стрельбе.

В глазах Анастасии вспыхнул весёлый огонёк.

— А в чём же ещё, барон?

— В выборе союзников, например, — улыбнулся я. — И в умении отличить искренность от лести.

— О, в этом я, пожалуй, тоже редко промахиваюсь, — легко ответила она. — Лесть обычно легко отличить по запаху. Она имеет оттенок страха.

Я рассмеялся. Наш короткий, ни к чему не обязывающий флирт был глотком свежего воздуха после удушья политических игр.

Мы с Анастасией ещё несколько минут беседовали о пустяках. Это было приятно и просто. Без подтекста, без скрытых угроз. Я ловил себя на том, что мне нравится её общество.

Проводив её к подругам, я снова окинул взглядом зал. Вечер был в самом разгаре, и он меня радовал. Яркий, успешный приём, новые союзники, прекрасная девушка… Но где-то там, за стенами, сгущались настоящие тучи.

И я знал, что эта идиллия — лишь затишье перед бурей.

Владения барона Градова

В то же время

Графиня Эмилия Карцева появилась на пороге бального зала поместья Градовых с таким расчётом, чтобы её вход невозможно было не заметить. Она позволила себе небольшую, изящную оплошность — прибыть с лёгким опозданием, когда все гости уже собрались и вечер был в самом разгаре.

Её платье было шедевром модельного искусства и провокации. Глубокий, насыщенный цвет спелой вишни, бархат, облегавший фигуру словно вторая кожа, подчёркивая каждый соблазнительный изгиб. Спина была открыта почти до самой талии, демонстрируя идеальную линию позвоночника и гладкую, загорелую кожу. Рукава-фонарики, собранные на запястьях, придавали образу лёгкую театральность, а глубокое декольте приковывало взгляды мужчин и вызывало сдержанное возмущение у женщин.

Волосы графини были убраны в сложную, но будто небрежную причёску, из которой выбивались несколько локонов, обрамлявших лицо. В ушах сверкали крупные бриллианты, холодным блеском оттеняя тепло её кожи и платья.

Карцева на мгновение замерла в дверях, позволяя себе окинуть зал оценивающим взглядом. Шёпот восхищения и зависти пробежал по залу. Десятки пар глаз устремились на неё.

Затем она медленно, со смертоносной грацией пантеры, двинулась вперёд. Её походка была вызовом сама по себе. Она легко и непринуждённо вписалась в светскую суету, обмениваясь поклонами и короткими репликами.

— Графиня, вы затмеваете собой всех присутствующих, — с почтительным поклоном произнёс старый граф Токарев.

— Вы слишком добры, граф, — ответила Эмилия со сладкой улыбкой. — Я просто стараюсь не отставать от великолепия этого вечера.

Она перекинулась парой фраз с бароном Вороновым, который при её виде заметно засуетился, и с несколькими другими дворянами, ловко поддерживая лёгкую, ни к чему не обязывающую беседу. Но её истинной целью был только один человек. И вскоре она его нашла.

Владимир Градов стоял у одного из высоких окон, беседуя с графом Яровым и его дочерью — милой, но, по мнению Эмилии, чересчур невинной блондинкой. Графиня подошла к группе, и её появление заставило разговор умолкнуть.

— Барон. Граф. Прелестная Анастасия Петровна, — проворковала она. — Простите за опоздание. Какой чудесный приём!

— Ваше сиятельство, — Владимир бесстрастно кивнул. — Рад, что вы прибыли.

Они обменялись парой формальных фраз. Эмилия чувствовала, как её нервы натягиваются струнами. Та самая навязчивая мысль, которая не давала ей покоя все эти дни, пересилила осторожность.

— Кстати, барон, — сказала она, делая вид, что вспомнила о чём-то незначительном, — а тот ваш храбрый дружинник… Андрей, кажется? Спасший мне жизнь. Он здесь? Хотелось бы лично поблагодарить его.

Она видела, как на долю секунды взгляд Владимира стал пристальным, будто он пытался прочитать её истинные мотивы. Затем он легко улыбнулся.

— Конечно, графиня. Он здесь. Если хотите, можем найти его.

Сердце Эмилии забилось чуть быстрее. Она кивнула, и Владимир, извинившись перед Яровыми, повёл её через зал. Они шли мимо групп гостей, и графиня ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды.

Наконец, Владимир остановился у края танцпола и жестом указал на одинокую фигуру, стоявшую в стороне от всеобщего веселья, у колонны.

— Вон он. Кажется, светские рауты не слишком его привлекают.

Эмилия подошла ближе. И сначала не поверила своим глазам. Это был тот самый человек. Но теперь на нём был не потрёпанная, пропитанная потом и кровью форма рядового, а парадный офицерский мундир. И его рука… была на месте.

Карцева не сразу почувствовала исходящую от неё магию. Протез, который благодаря магии Иллюзии выглядит настоящей, живой рукой.

Она подошла к Андрею. Тот стоял, отвернувшись, и смотрел в окно на ночной сад, но по напряжению в его спине Эмилия поняла, что он ощутил её приближение.

— Здравствуй, — произнесла она.

Он медленно обернулся. Их взгляды встретились. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия. Лишь то же тёмное, магнетическое притяжение, что и в овраге.

— Ваше сиятельство, — кивнул дружинник.

Эмилия окинула его взглядом с ног до головы, и её губы тронула насмешливая улыбка.

— Неужели тебя произвели в офицеры? За какие же такие невероятные подвиги?

— Служба, ваше сиятельство. Обычная служба.

— О, вряд ли обычная, — она сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до неприличной.

Карцева ловила себя на том, что её возбуждает его дикий взгляд, эта внутренняя мощь, которую невозможно скрыть никаким мундиром. Её тянуло к этому пламени, как мотылька.

— Солдаты не получают офицерские нашивки за «обычную службу». И уж тем более не носят такие мундиры. Ты что-то скрываешь, Андрей.

Она смотрела на него, и кусочки мозаики начали складываться в её голове. Его манеры. Его взгляд. Эта манера держаться, несвойственная простолюдину. Внимание, которое ему уделял Владимир.

И в этот самый момент к ним подошёл один из молодых офицеров дружины Градовых, слегка подвыпивший и разгорячённый.

— Михаил Александрович! — бодро окликнул он. — Пойдём, выпьем за победу!

Он хлопнул Михаила по плечу и, заметив Карцеву, смущённо покраснел, пробормотал извинения и поспешил ретироваться.

Эмилия стояла, не двигаясь, её глаза были прикованы к лицу человека перед ней. «Михаил Александрович». Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что стало почти больно.

Графиня медленно, почти нараспев, произнесла:

— Михаил… Александрович? Значит, меня поцеловал… сам Михаил Градов. Какая… неожиданная честь.

Брат Владимира смотрел на неё с тем же вызовом, что и в овраге. Его лицо выдавало лишь лёгкую досаду.

— Это была ошибка, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло знакомое пламя. — Непростительная глупость.

Эмилия замерла на секунду. Весь её гнев, всё недоумение, вся та странная, запретная тяга, которую она испытывала к этому человеку, смешались в один клубок. И вместо ярости, которую она ожидала почувствовать, её охватило нечто иное — острое, щекочущее нервы удовлетворение и ещё более сильное любопытство.

Она снова сделала шаг вперёд, так что между ними оставались считаные сантиметры, не отрывая взгляд от его. Её губы изогнулись в медленной, многозначительной улыбке.

— Может, и нет, Михаил Александрович, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Может, и нет…

Поместье барона Градова

Вечер достиг своего апогея. Музыка гремела, гости смеялись, бокалы наполнялись вновь и вновь. Я стоял рядом с Никитой, наблюдая за этим морем сияющих лиц, и чувствовал гордость.

Мы сделали это. Мы пережили войну и теперь праздновали жизнь. Воздух был наполнен радостью, казавшейся такой хрупкой и ценной.

Я встретился взглядом с Таней и Станиславом, которые стояли рядом в центре зала. Пора. Я кивнул им и поднял руку, прося тишины. Оркестр умолк, разговоры постепенно стихли, и все взоры обратились ко мне.

— Дорогие гости, друзья, — начал я, и мой голос уверенно нёсся под сводами зала. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать не только победу в войне, но и возвращение к мирной жизни. И что может быть лучшим символом будущего, чем новая семья? Позвольте мне предоставить слово тем, кто готовится создать её.

Я сделал шаг назад, и вперёд вышли Станислав и Таня. Рука об руку. Лицо сестры сияло таким счастьем, что затмевало все люстры в зале. Соболев смотрел на неё с такой нежностью, что это было видно даже с самого дальнего конца зала.

— Господа! — объявил Станислав. — У меня и Татьяны Александровны к вам радостная новость. Мы официально объявляем о нашей помолвке! Свадьба состоится в конце месяца!

Зал взорвался аплодисментами и добрыми пожеланиями. Я улыбался, глядя, как Таня, покраснев, прячет лицо на плече у Станислава. В этот момент всё было идеально.

Идиллия длилась недолго.

Буквально через минуту после объявления я заметил, как лицо Тани резко побледнело. Она взялась за живот, её глаза стали стеклянными и испуганными. Она что-то прошептала Станиславу, и тот мгновенно насторожился.

Лёд пробежал у меня по спине. Самые страшные мысли обрушились на меня единым махом.

«Отравили. Кто-то подсыпал яд. Игнатьев. Это его работа».

Я резко шагнул вперёд, нацепив на лицо улыбку.

— Прошу прощения, дамы и господа, — сказал я, перекрывая шум. — У моей сестры внезапно закружилась голова от волнения. Всё в порядке, продолжайте веселиться.

Я взял Таню под руку с одной стороны, Станислав — с другой. Мы быстрыми шагами, стараясь не вызывать паники, вывели её из зала в соседнюю малую гостиную. Атмосфера праздника осталась за тяжёлой дубовой дверью, а здесь воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Тани.

Я приказал немедленно привести Ладу, и вскоре целительница появилась в комнате.

Станислав уложил Таню на диван. Он не отрывал от неё взгляда, сжимая её руку в своей.

— Любимая, что с тобой?

— Не знаю… живот, — скривилась Татьяна.

Лада принялась за дело, но я не стал ждать диагноза. Отступил на шаг, закрыл глаза и призвал на помощь Очаг. Он откликнулся немедленно, поскольку и сам почувствовал, что с одним членом рода что-то не так.

«Я могу убрать боль. Но не могу излечить», — сказал Очаг.

«С лечением справится целительница», — ответил я.

Прошло несколько мучительно долгих минут.

И вдруг Лада оторвалась от Тани и посмотрела на нас. На её лице вдруг появилась улыбка.

— С Татьяной Александровной всё хорошо. Небольшое недомогание. Стоит быть осторожнее с закусками в её положении.

Мы со Станиславом переглянулись.

— В каком положении? — спросил Соболев.

— В самом что ни на есть интересном, граф, — Лада улыбнулась уже во весь рот. — Ваша невеста не отравлена. Она всего лишь беременна.

Я медленно перевёл взгляд на Станислава. Тот застыл, и на его лице расцветала такая широкая улыбка, что все мои тревоги развеялись как дым. Таня, придя в себя, смотрела на него, а потом на меня, и слёзы счастья текли по её щекам.

Я не удержался и фыркнул, глядя на сияющего Соболева.

— Ну вот. А вы мне клялись, что между вами ничего не было.

Станислав, ни капли не смутившись, а лишь сияя ещё ярче, пожал плечами.

— Ну, мы просто… очень старались не травмировать твоё братское сердце преждевременно. Считай, берегли твои чувства.

Мы все с облегчением рассмеялись.

Дверь в комнату с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался Михаил. Его лицо было искажено тревогой.

— Владимир! — выкрикнул он. — Скорее в зал! Граф Токарев… Его отравили! По-настоящему!