Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 10

Первое испытание примитивных «минобросателей», как назвал их Голицын, провели на закате. Миномет, закрепленный на пологом склоне, глухо бухнул, и снаряд, пролетев дугой, ушел за гребень. Там, через мгновение, раздался сухой, колкий взрыв, над французскими биваками взметнулся сноп земли с клубами дыма.

— Ох, дьявол меня раздери, — протянул Иван Ильич, — вот это они запомнят, канальи.

Ночью на дальнем фланге завязалась стычка. Французы пытались выбить передовой пост. Минометы мы задействовали только один раз, просто чтобы «поздороваться». Эффект оказался не столько военный, сколько моральный, так как утром лазутчики донесли, что в стане неприятеля ходят слухи о «русских чертовых трубах», что бьют сильнее грома.

Кутузов, выслушав мои пояснения, потер подбородок:

— Будет у нас еще одна музыка, кроме пушек. Поиграем на нервах у корсиканца, мил-мой Гришенька.

Утро принесло запах дыма от далеких пожаров, тянущихся полосой на юго-запад. Мы с Кайсаровым как раз проверяли расчеты на новой батарее, когда адъютант прискакал, весь в пыли, и, не спешиваясь, протянул мне сверток.

— Срочно к главнокомандующему!

В штабе, над картой, склонились Кутузов, несколько генералов и Беннигсен. Лицо фельдмаршала было каменным, но по движениям рук, сминающих край бумаги, я понял, что весть не из радостных.

— Дмитрий Сергеич, — обратился он к Дохтурову, — голубчик, тут вот разведка донесла, что отряд маршала Нея снялся с позиций под Рузой и двинулся на юг, в обход. Если верить лазутчикам, у них легкая артиллерия и обоз с продовольствием.

Генерал вгляделся в карту. Путь на юг открывал две возможности. Либо перерезать дорогу к Туле, то есть оружейному сердцу России, либо обогнуть наши позиции, выйдя в тыл под Коломну.

— И то, и другое нам как нож под ребра, — ответил Ермолов. — Но если они пойдут на Тулу, то лишат нас не только пушек, а и пороха.

Беннигсен тихо хмыкнул:

— Если, да если… А вдруг это отвлекающий маневр, чтобы мы сняли силы с переднего фронта?

— Может быть, — ответил Барклай, — но в любом случае их надо задержать. Даже если это приманка, то проглотить ее мы им не дадим.

Кутузов медленно кивнул мне, раздумывая свой собственный план:

— Григорий Николаевич, мил-человек, готовь свои «трубные бросатели» и пару батарей. С божьей волей возьмешь с собой Давыдова, он знает, как двигаться по их тылам. Ударите, и сразу назад, соколики, пока корсиканец не понял, где мы сильны, а где пусто.

Я тут же чувствовал, как план складывается в голове. Фигурально выражаясь, это выглядело как ночной марш, скрытая установка минометов на опушке, несколько быстрых ударов по обозу и отход в леса. Все вроде просто.

Ночь была густая, и только луч прожектора, шарящий по кустам, да редкий всполох далекой пушки, напоминали, что мой альтернативный виток истории еще не полностью изменил ход войны. Давыдов шел впереди, в своей неизменной бурке, поддразнивая казаков тихими, колкими присказками. Его люди двигались легко, будто у каждого за спиной не ружье с пикой, а легкий дорожный узел. Мы держались по лесу, избегая открытых мест. Минометы везли на двух малых телегах, стянутых ремнями, чтобы не бренчали железом. Лошади, казалось, чувствовали нашу решимость, ни одна не заржала. Когда впереди показался свет бивачных костров французов, Давыдов поднял руку. Мы спешились.

— Ну что, мастер, — шепнул он, — пора твоим «трубам» сыграть французам бальный танец.

Тайком расставили расчеты на краю поляны. Подножки минометов вдавили в мягкую землю, а первый снаряд, в виде короткой железной гильзы с начинкой пороха и гвоздей, опустился в трубу.

— Готово! — прошептал я.

БУ-УУХ! — глухой удар ушел в ночь, и спустя пару секунд за кострами взметнулся столб пламени, смешанного с криками. Второй, третий выстрел, еще, за ним еще… и лагерь неприятеля превратился в хаотичную кучу бегущих силуэтов.

— В седло! — рявкнул Давыдов.

Мы рванули прочь, за спиной уже засверкали мушкетные вспышки. Пули свистели мимо, одна ударила в ствол дерева так близко, что кора обожгла щеку.

— Коней в аллюр! — подзадорил Давыдов.

Промчавшись полями, остановившись лишь один раз на передышку, к утру мы были уже в десяти верстах от места удара. Французы, если и пустились в погоню, то не догнали. Давыдов был доволен, казаки смеялись, а я перекатывал в ладони холодную монету в кармане, как напоминание, что эта маленькая победа еще не означала конец войны.

И тут из-за поворота дороги показался гонец, влетев к нам прямо на ходу и, едва сдерживая коня, выкрикнул:

— С юга! Французы у Оки!

Конь гонца был в мыле, круп дрожал, а всадник, хватая ртом воздух, приник губами к протянутой фляге. Отдышавшись, поведал:

— Правый фланг авангарда Мюрата смял редуты Раевского. Стало быть, выходят к мостам через Оку.

В этот миг вся реальность будто вывернулся наизнанку. Меня опять посетил «сбой программы». Шум копыт, крики казаков, тяжесть монеты в кармане, все исчезло, смылось в слепой, белесый туман. В груди кольнуло, в висках застучало, и на секунду я не мог вспомнить ни своего имени, ни того, где нахожусь. Лишь обрывки чужих картинок, вроде как родные стены завода, рев токарных станков, запах машинного масла…

БАЦ! Секунда… и все вернулось, как будто ничего не случилось. Остался лишь неприятный холод внутри, да липкий пот на лбу. Так прошел еще один приступ перезагрузки. «Эффект бабочки» напомнил о себе, что он по-прежнему в действии.

— К Оке… — повторил я, уже вернувшись в тело Довлатова и глядя на Давыдова. — Нужно немедленно предупредить Кутузова.

Мы развернули коней и понеслись в сторону ставки. Голова немного кружилась, потом все пришло в норму. Пыль поднималась за отрядом серым хвостом, а мысли уже бежали вперед, к карте, на которой правый фланг был прикрыт лишь тонкой цепочкой постов. Если корсиканец решил ударить оттуда, Москва окажется между двух огней.

В ставке было неспокойно. Гонцы приходили один за другим, карты перекладывались с места на место, на столе росли кучи записок, исписанных разными почерками. Кутузов сидел в кресле усталый, не успевший дать побрить себя Прохору.

— С юга? — переспросил он, когда Давыдов передал весть. — А на западе все так же тихо?

— Тише, чем должно, ваша светлость. И это плохо.

Беннигсен, опершись ладонями о карту, поджал губы:

— Пустое. Несколько полков Мюрата могут лишь отвлечь нас. Основной удар все равно будет здесь, под Москвой.

— К ним присоединились части Понятовского и Даву, который командует резервом.

Юзеф Понятовский, мелькнуло у меня в мозгу. Племянник бывшего фаворита государыни, короля Польши, уже в возрасте. По истории вроде бы его части первыми должны были подойти к Москве, а потом, в том же 1813 году, что и монета у меня в кармане, он в реальной хронологии утонет с конем в реке, прикрывая отход Наполеона от Лейпцига. Неужели альтернативный виток даст ему подойти сейчас к стенам столицы? А как же измененный ход битвы Бородина? А как же мои орудия и минометы, которые должны ломать этот ход истории? Опять парадокс двух параллельных пространств? Да ну, нафиг, товарищ Довлатов, мастер-станочник… Нашел, о чем сейчас размышлять.

— Если они отвлекут нас и прорвутся к Оке, — ответил я, очнувшись от мыслей, — мы останемся с пустым флангом. Это значит, что они могут ударить нам в тыл. И тогда Москва окажется в клещах.

Кто-то из генералов хмыкнул, кто-то покачал головой, но Кутузов только поднял руку, заставив всех умолкнуть.

— Григорий Николаевич, у тебя готов план?

— План прост, — сказал я. — Дать им понять, что мы их заметили. Выслать мобильный отряд с легкой артиллерией и моими «минобросателями», ударить по передовому обозу, а потом уйти, прежде чем основная масса успеет сомкнуться. Если это отвлекающий маневр, то мы потеряем лишь несколько часов. Если настоящий удар, то эти часы будут решающими.

Кутузов медленно кивнул:

— Так и будет, голубчик. Все слышали, господа?

— Мы играем с огнем, — вставил Беннигсен.

— Уже в который раз, — пробормотал я.

Совещание завершилось быстро. В коридоре я поймал взгляд Голицына. Он был серьезен, даже мрачен:

— Тебе опять придется быть впереди, Григорий Николаевич. Ты же понимаешь, что у корсиканца на юге могут быть не только пушки?

— Понимаю, князь, понимаю. И именно поэтому едем только мы с тобой. Мы да Денис Васильевич. Иван Ильич останется при хозяине, а Резвой с Кайсаровым будут на батареях.

Выдвинулись вдвоем к правому флангу, едва только солнце поднялось над линией редутов. Отряд был легким. Пара сотен казаков Давыдова сопровождала два малых орудия и четыре миномета, закрепленные на низких телегах. Дорога на юг сперва шла через березовые рощи, но чем ближе к Оке, тем суше становилась земля, тем больше пыли поднималось из-под копыт. К вечеру мы уже чувствовали в воздухе дым выжженных деревень.

— Здесь вчера был Платов со своими частями, — тихо сказал Давыдов, рассматривая следы. — Пехота, конница, два колесных следа тяжелых пушек.

В сумерках добрались до прибрежного холма. С его вершины Ока блестела черным зеркалом, а на дальнем берегу, в полумраке, виднелись огоньки ровных линий, тянущихся на несколько верст. Французы уже укреплялись.

— Они тут всерьез, — хмыкнул Голицын, опуская подзорную трубу. — Это не ложный маневр.

Я кивнул и велел артиллеристам готовить минометы. Расчеты, работая в полной тишине, врывали подножки в землю, проверяли углы, вставляли снаряды. Давыдов тем временем развел своих казаков по флангам, чтобы в случае контратаки прикрыть отход. Все было готово, когда за спиной кто-то тихо кашлянул. Я обернулся. Голицын стоял, держа в руке ту самую трубку для запала, и смотрел на меня, будто спрашивая разрешения.

— Начнем?

— Заряжай!

Он коснулся фитиля, и первый миномет бухнул в ночь. Секунда тишины, и на дальнем берегу раздался глухой взрыв, за которым последовал крик, сливающийся с шумом реки.

Второй выстрел ушел чуть левее, и там, за дымом, вспыхнуло багровое зарево: то ли разорвалась повозка с порохом, то ли загорелись сухие бревна бивака. Французские крики стали громче, торопливее, но ни один из них пока не решился сунуться к реке. Мы дали еще пару залпов. Потом еще… и еще.

— Хватит, — сказал я, когда неприятель отвалил от реки. — Вернемся к своим, пока эти тут не опомнились.

Голицын кивнул, и мы втроем с Давыдовым начали оттягивать расчеты к лесу. Казаки отходили цепью, пятясь и зорко оглядываясь на реку.

Так мы, собственно, и применили очередной раз мои минометы новых конструкций. Бой был не глобальным, зато шороху и паники Мюрату доставил неслабо.

Дорога к ставке Кутузова показалась длиннее, чем накануне. Когда в темноте впереди мелькнули силуэты часовых, я почувствовал, как напряжение спадает. Михаил Илларионович, как всегда, ждал в походном плаще, закутавшись так, что виден был лишь прищуренный взгляд одинокого глаза. Выслушал нас, только изредка кивая, а, когда я закончил доклад, произнес:

— Значит, переправы у них сегодня не будет. Хорошо, голубчики, право слово хорошо! Однако же надобно помнить, что главные силы Бонапартия все еще в деле. А теперь, соколики, покушать с дороги и спать. Прохор!

— Туточки я, барин.

— Да брось ты этот таз! У меня, мил-человек, без твого ноги пылают от твоей горячей воды. Лучше-ка накорми наших героев.

Он отошел в сторону, Прохор стал суетиться, а между тем я поймал взгляд Давыдова. В нем было что-то вроде довольства, смешанного с нетерпением. Казак уже жаждал следующей вылазки.

Собираясь уже отправиться к палатке, я увидел, как из темноты вынырнул Голицын, приблизился, прошептал вполголоса:

— Григорий Николаевич, ты заметил, кто был возле Кутузова, пока мы отсутствовали?

— Нет, — ответил я, насторожившись.

— Двое от Аракчеева. Офицеры, вроде бы с бумажками из штаба, но взгляд у них… — он замялся, подыскивая слово, — не штабной. Скорее, как у ловца блох… — и тихо рассмеялся.

— Откуда знаешь?

— Успел поговорить с офицерами штаба.

Давыдов тихо хмыкнул:

— Эти ловцы блох всегда при деле. А Кутузов с ними общался?

— Сказал, что примет утром. Но я успел заметить, пока вы беседовали, что их присутствие ему не по душе. И еще… — Голицын бросил на меня быстрый взгляд, — один из них якобы спросил Кайсарова, правда ли, что ты работаешь над новыми чертежами артиллерии?

Я почувствовал, как внутри холодок отступает, уступая место раздражению. Значит, слухи снова начинают крутиться вокруг меня и канцелярии. И если Аракчееву понадобились мои разработки, то и Зубов где-то рядом, невидимый, но явно что-то замышляющий. А что? Ведь пропал он где-то с моего горизонта, давненько я не попадался в его силки, верно, товарищ Довлатов? Пора бы ему, этому Зубову, уже показать свои зубы — да простит меня тавтология…

— Ладно, посмотрим, что будет дальше, — ответил я, пожимая руку князю за информацию.

И разошлись по палаткам. Давыдов отправился к своим казакам.

Лежа на жесткой походной койке, я чувствовал, как мысли бурлят, словно в раскаленном котле. Москва. Как же так вышло, что она стоит целая, невредимая, да еще и с живым людом? В реальной истории уже бы пылали крыши Китай-города, и зола черным пеплом оседала бы на плечах французских гренадеров. Там, под столицей, не было времени на укрепления, не было Кутузова у стен, не было моих прожекторов, подсвечивающих вражеские колонны. Москва не поджигалась. Она не горела и не пылала. Вторая столица осталась нетронутой Наполеоном. Он не вошел в нее. Значит, что? Значит, измененный виток эволюции все-таки действовал, черт побери? Ай да Довлатов, ай да сукин сын, как сказал бы великий наш поэт Пушкин. Добился все-таки своего, товарищ адъютант…

Но была еще невидимая рука, тянущаяся из дворцовых кабинетов. Я не видел ее, но чувствовал холодное дыхание в затылок, едва уловимый намек в бумагах, задержка с приказами, странно вовремя приходящие сведения…

Зубов.

Сам он не появлялся, не маячил в обозах и не терся среди штабных, ведь если бы он приехал в войска, здесь воцарилась бы самая настоящая суматоха с длинной процессией карет и колясок. Но его тень, кажется, шла рядом с нашими шагами. А, точнее, с моими шагами. Как и Аракчеев, он, по всей вероятности, не забыл обо мне.

Как бы то ни было, Москва пока дышала. И пока я лежал в темноте, слушая, как скрипит под ветром полог палатки, я понимал, что это дыхание еще придется нам защищать.

Утром, Михаил Илларионович, выслушав донесения офицеров, долго молчал, стоя у окна и следя, как за стеклами медленно ползут тяжелые августовские облака. Я понимал, что в такие минуты он не просто думает, он взвешивает каждое слово, которое произнесет. Наконец, обернувшись, сказал негромко:

— Теперь, господа, у нас есть то, чего французы не ожидали. Помилуй бог, целая Москва за нашими плечами. Бонапартию придется кормить свою армию в стране, что не встала перед ним на колени. А если мы с божьей волей направим их туда, где хлеба им не достанется, они сами станут пленниками своего похода. Мы показали это в боях Бородина.

— Юг? — залихватски уточнил Багратион, и Кутузов едва заметно кивнул.

— Калуга, Таруса и прочее, голубчик мой, Петр Иваныч. Там, где наши люди готовят их встретить. Платов, Давыдов, вот уже ускакал, соколик. Они готовы заманить императора в ловушку. А там и мы с божьей помощью подоспеем. Николай Николаевич Раевский уже направил свои полки, а Барклай ждет у Оки. Дмитрий Сергеевич, мил-братец, — обратился он к Дохтурову, — а ты уж догоняй нашего стратега Ермолова. Он без твоего арьергарда никуда.

— Ясно, ваша светлость. Мы должны закрыть дорогу к хлебным землям.

— Вот и я так полагаю. Закроем, перекроем, отдадим француза на съедения партизанам Давыдова. А ты, Григорий Николаич, — он повернулся ко мне, — сделаешь так, чтобы враг и ночью не мог спать спокойно. Слышал я, что на твоем складе новые штуковины стоят?

Я кивнул, понимая, о чем речь. Мои тяжелые, неуклюжие детища, с линзами и отражателями, что настраивались почти как пушки, только вместо картечи били почти уже реактивными снарядами, как у «катюш». Я их пробовал с Иваном Ильичем на пустыре за казармами. Если направить залп точно по директрисе, то даже закаленный в Европе француз побежит, сломя голову.

— Поставь их так, — продолжал Кутузов, — чтобы Ней или Даву, едва высунув нос, получил бы сразу ядром прямехонько в грудь — или что там у тебя вместо ядер. Мы ударим в ту ночь, когда они решат сделать последний рывок к югу. И пусть им покажется, что сам господь Бог с нами заодно.

Беннигсен, хмурясь, добавил:

— Но учти, господин инженер, французы теперь осторожнее. После Москвы они будут ждать подвоха.

— Тем интереснее, — ответил я. — Тогда они даже и не догадаются, что мои снаряды им не милость небес, а наша заготовка.

Фельдмаршал усмехнулся, а я возликовал. Ур-ра, товарищ Довлатов, что б тебя! План принят!