Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 8

— Михаил Богданович, ваше сиятельство, — начал фельдмаршал, опершись на трость, обращаясь к Барклаю, — разведчики доложили какую диспозицию? Есть ли у французов слабые места?

Командующий корпусом взглянул на карту:

— Их левый фланг истощен, а резервы еще далеко. Если мы сумеем туда пробиться, можем отрезать часть их войск.

— Но это рискованно, — вставил Багратион, — особенно с учетом их кавалерийских сил и Мюрата. Не забываем, что у них еще чертова гвардия на подходе.

Вошел Иван Ильич с письмом из штаба авангарда:

— Сообщают, что французские инженеры активизировались у батарей. Есть подозрения, что они готовят что-то новое.

Кутузов нахмурился:

— Значит, нам нужно действовать быстрее. Григорий Николаевич, что у тебя? — обернулся ко мне.

— Люция передала достаточно информации, но время уходит, ваша светлость.

Прохор, заметив напряженность в комнате, тихо протянул Кутузову чай:

— Пусть, значит-ца, по-христианки, стало быть, — как всегда пробурчав в нос. — Горячий напиток, оно –то как? Вернет ясность уму, зачит-ца…

Генералы едва не расхохотались. Хозяин улыбнулся, принял чашу:

— Спасибо, Проша, голубчик. От тебя не отделаться.

Денщик неловко поклонился, зацепил ногой таз с горячей водой, чертыхнулся, пробурчал что-то в адрес «хранцуза» и вышел вон.

Я разложил чертежи и схемы, от которых ожидалось не меньше, чем от самой артиллерии. Там были улучшенные затворы для пушек, позволяющие стрелять сразу залпами, как у наших «катюш» в моем веке, а также первые прототипы приборов для дальнего прицеливания.

Генералы подошли к столу, склонились над бумагами. Кутузов, не отрывая взгляда от чертежей, сказал:

— Эти механизмы могут дать преимущество, господа, но их нужно внедрять осторожно. Право слово, не хотелось бы, чтобы Бонапартий догадался слишком рано.

Ермолов, услышав это, лишь усмехнулся:

— Врагу и так уже трудно понять, где его ноги, а где голова. Казачьи вылазки Платова отвлекают их, а изобретения Довлатова сбивают с толку.

— Нужно подготовить специальные отряды, — вмешался Иван Ильич, — которые будут работать в тылу, используя эти устройства для быстрого подавления вражеских батарей.

Кутузов кивнул:

— У нас нет права на ошибку.

Я взглянул на всех присутствующих и облегченно вздохнул. Одобрили, черт возьми! Значит, здесь и сейчас начнется новый этап войны, где технология и стратегия моего двадцатого века сольются в единое целое. Ур-ра, товарищ Довлатов, бес тебе в душу! Виват, адъютант!

В течение всего дня инженеры и артиллеристы приводили в боевую готовность новые установки, подгоняли телеги с оружием. Я сам наблюдал, как улучшенные затворы защелкали с необычайной скоростью, позволяя мушкетам лупить чаще, точнее, без всякой отдачи. Тульские мастера по указу Ивана Ильича постарались на славу, изготовив пять тысяч новых образцов раньше срока. Капля в море для такой крупной армии, но ведь это только начало. Завтра, послезавтра, и все дни теперь будут подвозить такие же обозы. Кроме мастерских в Туле, заработало производство в Петергофе, Казани, и почти рядом в самой Москве. Особую роль сыграли приборы дальнего прицеливания, ведь теперь наши артиллеристы могли точнее, чем когда-либо, нацеливаться на движущиеся цели и густые колонны противника. Каждый выстрел превращался в точечный удар, почти без промаха.

Французы, привыкшие к классической войне, вдруг столкнулись с новым миром. Их офицеры переговаривались вполголоса, в глазах читалось непонимание и тревога: «Каналья! Что за чертовы чудеса?» — казалось, вопрошали они.

Платов с Давыдовым в это время наносили быстрые рейды в тыл, а Иван Ильич координировал действия с батареями, задавая ритм огня. Палили без отдыха, без перерыва, откатывая орудия, заменяя другими. Даже Кутузов, обычно сдержанный и спокойный, позволял себе редкую улыбку, наблюдая, как наши новшества работают в унисон с храбростью и дисциплиной солдат.

Второй пленный полковник, взятый разведкой Платова почти из передних редутов французов, рассказал, как присутствовал на вчерашнем совете в шатре императора. По его словам маршалы, собравшись у Наполеона, выглядели растерянными. Ней, с хмурым взглядом, негодовал:

— Эти проклятые русские! Что это за новшества? Их артиллерия стреляет, словно бог молний их благословил!

Мюрат, поправляя блестящие эполетки, только смеялся:

— Ха! Вся эта новая русская техника пахнет чертовщиной! Нам нужна другая стратегия, чтобы сломать их оборону!

Даву, который обычно молчал, по словам полковника, резко поддержал Мюрата:

— Мы должны изменить тактику. Их техника как волшебная сила, но мы ударим массой, а не точностью. Это будет бой старой школы!

Наполеон слушал молча, затем сжался в решительном жесте:

— Пусть будет так. Я не потерплю поражения. Наступаем на всех фронтах, и пусть земля горит под ногами наших врагов!

Маршалы разошлись с новыми приказами, и на поле боя начало нарастать новое напряжение.

Полковник отправился в свой редут. Вот тут и связали его разведчики Платова. Теперь из его уст мы знали последнее совещание в их штабе.

Между тем второй адъютант Голицын принес свежий сверток с бумагами.

— Из штаба. Подтверждают готовность выделить ресурсы на оснащение, но потребуется продемонстрировать боевое применение новшеств.

Когда двери избы захлопнулись за последним генералом, в комнате повисла тишина, прерываемая лишь сухим потрескиванием поленьев в камельке да редким вздохом вечно недовольного Прохора. Кутузов, морщась, поднялся, оперся на трость и кивком подозвал нас с Голицыным:

— Идемте, голубчики, поговорим без ушей.

Мы перешли в соседнюю избу, где пахло сырым деревом и свечным воском. В узком окне черным квадратом висела ночь, а на подоконнике лежала раскрытая карта, придавленная граненым стаканом с мутной водой.

— К утру мне нужно знать, что Платов уже на месте. Давыдов должен получить эти бумаги, — Кутузов коснулся конверта, перевязанного бечевкой, — и никто, соколики, никто, кроме вас двоих и Резвого с Иваном Ильичем, не знает, куда он пойдет.

— Так точно, ваша светлость! — вытянулся в струнку Голицын.

— Ах, оставь, мил-братец, мы одни. Непотребна мне твоя усердность. Вот когда с генералами, тогда с божьей волей и вытягивай шею.

Усмехнулся, но тотчас серьезно добавил:

— Григорий Николаевич останется здесь, при своих новых орудиях. А тебе, соколик надобно выехать сразу. Дорога мокрая, местами размыта.

— Дозоры французские у самой опушки, — предупредил я.

— Ясно, — коротко ответил Голицын, беря пакет.

Когда дверь за ним закрылась, я остался с хозяином. Старик медленно подошел к столу, присел, с усилием вытянул ноги и негромко сказал:

— Твои мастера готовы ли, Гриша?

— Готовы, Михайло Ларионыч, но влага может повредить механизмам. Мы держали их под парусиной, как вы велели.

— Пусть божья воля будет нам помощницей, а не соперницей, — с легкой усмешкой заметил он, — если рассвет застанет их в панике, мы получим несколько драгоценных минут.

Я вышел на улицу. Луна пряталась за рваными облаками, костры горели по склонам, и казалось, что ночь сама затаила дыхание. Вдали, в тумане, шевелились силуэты караульных и заплутавших обозников. Где-то хлопнула дверь, донесся стук копыт: Голицын уже поскакал в темноту.

Трое мастеровых, сутулясь под брезентом, что-то проверяли у подножия странного, еще вчера собранного станка. Из-под парусины вырывалось слабое голубое мерцание. Иван Ильич намеревался применить новый вид залпа сразу всеми орудиями правого фланга, приспособив мои шумовые петарды. Такая себе психологическая атака с ревом сирен, как у немецких «юнкерсов» Второй мировой войны моего времени.

— Не заглушит ли туман грохота? — спросил я.

— Наоборот, — шепотом ответил кто-то из троих, — туман разольется, как молоко, а француз оглохнет.

— Уши твоей сиреной заложит так, что и самим затыкать придется, — потер руки Иван Ильич.

…А наутро началось.

Густой утренний туман рвался на клочья под ударами ветра и порохового дыма. С востока уже ползло солнце, цепляясь за штыки и острые верхушки редутов. День рождался не в тишине, а в грохоте, когда и самого себя-то не было слышно.

— Заряжай по первому! — кричал Иван Ильич, его голос едва пробивался сквозь стоны пушек и рваный вой наших сирен.

ВЖУ-УУХ! БА-ААМ!

Мы выстроили батареи так, что каждый залп с Ермоловских редутов бил не только ядрами, а и первыми моими прототипами минометов. Вместо привычного сухого гула ядра, над позициями французов взрывались шумовые петарды, рвали воздух оглушающим треском и хриплым ревом, словно само небо рушилось вниз. Я видел в бинокль, как ряды неприятеля дрогнули: лошади вставали на дыбы, офицеры махали саблями, пытаясь перекричать ад. Туман, смешанный с дымом, превращался в стену, из-за которой вырывались вспышки огня и ослепляли врага.

— Второй! — заорал Иван Ильич, и пушки снова рванули. Теперь к залпам добавились наши сирены, простые, но дьявольски громкие. Ржавые листы, натянутые на деревянные рамы, и вертушки, что мы раскручивали за минуту до выстрела, присоединенные к раструбам рупоров, давали оглушительный эффект. Их рев был неровен, ломался на визг, словно в воздухе завыли сотни невиданных чудищ. Слева и справа начиналась рубка. В густой мути, наши пехотные колонны сходились с французскими батальонами. Глухой удар штыка о кость, звон клинков, крик, переходящий в хрип, ржание лошадей, стоны раненых. На мгновение я отвлекся от наводчиков и увидел, как на соседнем редуте канонир вцепился в француза, врезавшегося на коне через бруствер: оба исчезли за краем, и лишь матовый блеск багнета мелькнул внизу. Послышался храп лошади.

— Третий залп! — голос Ивана Ильича едва не сорвался.

Грохот разорвал утро в клочья. Там, где мгновение назад шли колонны противника, теперь кипела каша из грязи, дыма и тел. Лошади падали, сбивая солдат, и визжали так, что даже наши сирены казались тише. Куски мяса разлетались, точно работал какой-то гигантский пропеллер. Мне казалось, что земля под ногами дрожит от каждого залпа, будто мы выстреливали не ядрами, а целыми раскатами грома. Порох щипал глаза, губы были солеными от пота, а сердце стучало в такт залпам. Вдруг сквозь рев боя прорвался голос связного:

— Господин инженер! Правый фланг! Французы вклинились!

Я обернулся. Сквозь дым, разрезаемый лучами низкого солнца, уже мелькали синие мундиры, причем, слишком близко. Или мы удержим редуты этими залпами, или вся наша психологическая атака станет прелюдией к штыковому удару…

— Залп по центру! — перекрывая вой сирен, крикнул Иван Ильич, указывая в сторону темно-синих масс, бегущих к батарее Раевского.

Сирены выли в унисон, дребезжа железом и деревом, и этот вой, ломкий, неровный, полз по рядам неприятеля, путая шаг, давя на грудь. Лошади Мюрата, чуткие к любому звуку, шарахались в стороны, сшибая всадников. Французские офицеры махали саблями, кричали, но их слова тонули в реве, от которого звенело в зубах.

— Господин инженер! — вбежал связной, весь в пороховой копоти. — Из штаба Дохтурова! Беннигсен передает, что правый фланг удержан, но просит подмогу к Семеновскому оврагу!

Я едва успел кивнуть, как в руки мне сунули еще два свертка. Один с гербовой печатью Аракчеева. Прочел на бегу приказ явиться с отчетом о «неуставных артиллерийских средствах». И это в самый разгар боя, мать его за душу!

Второй сверток был тоньше, пах женскими духами. Почерк быстрый, нервный:

«Они знают. Будьте осторожны. Передайте чертежи только через Платова. Л.»

Сжав записку, сунул в нагрудный карман, вернулся к орудиям.

— Залп! — скомандовал Иван Ильич, и сорок стволов ответили разом.

Петарды грохнули так, что дым встал стеной. Сквозь него было видно, как французские колонны, еще секунду назад упертые и четкие, теперь стали ломаться. Маршал Ней, пытаясь удержать порядок, бросился вперед, но его люди шарахнулись от нового воя сирен. Даву, мрачный и прямой, махнул рукой в сторону тыла. Мюрат, понурив голову, развернул коня. Все это было видно в бинокль. Они отступали. Медленно, неохотно, но это было отступление. Поле стонало от гари, грохота и человеческих криков, а в этих звуках проступал первый робкий мотив победы. Я встретился взглядом с Иваном Ильичом, тот кивнул. Мы выстояли. Но и я, и он знали, что впереди нас ждет не меньше врагов за столами в Петербурге, чем здесь, под огнем французских батарей.

К полудню канонада стала редеть. Грохот, еще недавно непрерывный, отзывался короткими, глухими толчками. По оврагам и высотам, в дымных провалах, медленно, упрямо тянулись назад синие колонны. Мы спустились с редутов, и шаг казался непривычно тихим. Под ногами хлюпала грязь, в которой блестели осколки железа, обломки колес и… пустые гильзы от моих петард, уже ставшие частью поля. В штабе стоял тяжелый дух сырой бумаги и свечного воска. Кутузов, откинувшись в кресле, слушал донесения один за другим. У стола с картами стояли Дохтуров и Беннигсен, мрачные, словно боялись поверить в отступление врага.

— Дмитрий Сергеевич, богатырь вы наш русский, вы удержали свой фланг, — поздравил Михаил Илларионович, передавая сверток с приказом. — Ермоловские редуты целы, потери не слишком большие. С божьей волей мы одолели.

Беннигсен поднял на меня глаза:

— Если бы не ваша дьявольская музыка, инженер, я бы сейчас отбивался штыками.

Я едва успел кивнуть, как адъютант подал мне еще два письма. Одно с уже знакомой печатью Аракчеева:

« Явитесь немедленно в Петербург для отчета о применении неуставных средств вооружения. Разъяснения требуются до конца месяца.»

Я поднял глаза, и Кутузов уловил выражение моего лица.

— От него? — спросил он вполголоса.

— От него.

Второй конверт от Люции гласил:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать. Л.»

Сразу по два письма в один день, от фаворита и от любимой. Давненько такого не было. Что же делать?

В комнате зашуршали бумаги, кто-то уронил карандаш на карту, оставив на ней черную крошку.

— Господа, — сказал Кутузов, переводя взгляд с одного генерала на другого, — враг еще не побежден. А у нас в тылу дела, не менее опасные, чем Мюрат со своей конницей.

Дохтуров кивнул, Беннигсен скривился, будто уже знал, о ком речь. Барклай пожал плечами. Ермолов с Раевским нахмурили брови. Багратиона, Платова и Давыдова не было, они находились в войсках. Я стоял с письмами в кармане и чувствовал, что победа на поле сегодня, это лишь пролог к битве, которая начнется в кабинетах Петербурга.

К вечеру дым легкой синевой тянулся низко, прижимаясь к земле. Пахло гарью, железом и мокрой глиной. Пехота вяло тянула брусья к поврежденным укреплениям, канониры в молчании протирали стволы орудий. Я сидел на бревне у костра, прислонившись спиной к лафету, и перебирал в руках письмо Аракчеева. Его слова, сухие и бездушные, звенели в голове: «Явитесь немедленно…» — да как же, после Бородина, оставить позиции и ехать в Петербург под кнуты его вопросов? Как же, едрит тебя в пень, я оставлю свои образцы прототипов? Еще и эта вторая записка от Люции:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать.»

— Плохие вести? — Иван Ильич присел рядом, держа в ладонях кружку чая, от которого поднимался слабый пар.

— Вести, которые хуже выстрелов, — ответил я. — На нас смотрят не только французы.

Он тихо хмыкнул, глядя в огонь.

— Платов сейчас недалеко, — сказал он. — Если надо передать чертежи, сделаем это до рассвета. Там, где нет ни Аракчеева, ни его ушей.

Я кивнул.

— Надо, Иван Ильич. Но передадим не все. Пусть кое-что останется у нас.

Вдали, за полем, едва слышно ухнуло орудие: БА-ААМ! — одиночный выстрел, напоминая, что враг еще жив. Тьма сгущалась. Я поднял голову к звездам. Следующая битва будет без пороха и гари, в холодных залах Петербурга, черт побери!

ВЖУ-УУХ! — просвистело что-то в голове. Перезагрузка? Сбой программы? Опять провал памяти?

А-а… чтоб тебя, товарищ Довлатов — сколько ж можно уже?..