Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 6

Конь курьера был в мыле по колени, глаза, налитые кровью, смотрели безумно, видно, гнали без отдыха. Сам всадник едва держался в седле, но, завидев палатку Кутузова, вытянулся, будто еще на сотню верст хватит.

— От Платова… — прохрипел он, спрыгивая, и подал мне сверток, запечатанный сургучом.

Я передал хозяину. Тот развернул лист и, чуть отодвинув руку от зрячего глаза, прочел вслух, не сдержав улыбки:

'Ваша Светлость!

Французы топчутся, как девка перед венцом, то ли идти, то ли нет. Мы, не дожидаясь их решимости, приласкали обоз с провиантом. Теперь пусть едят, чай, траву с дороги. Кавалерия их, однако, шныряет по оврагам, будто ищет, где у нас спина тонка. Чую, что под вечер попробуют зайти к вам боком, да не с теми конями приехали. Если понадобится, я пришлю им казачьей правды в нужный час.

Ваш верный, Платов'.

— Это он мягко сказал, ваша светлость, — заметил курьер, утирая пот. — На деле, обоз у французов сгорел до последней бочки. И еще он велел передать вам: «Скажите старому лису Барклаю, чтоб хвостом вертел не за спиной, а по правилам».

Кутузов хмыкнул, убрал письмо за пазуху и велел немедленно доставить Давыдову приказ о вылазке на левый фланг.

К вечеру, уже при сумерках, к редутам на Семеновских флешах подошла французская разведка, состоявшая из нескольких десятков всадников с желтыми кистями на шапках. Шли не спеша, будто на прогулке, но когда наши пикеты двинулись им навстречу, те развернулись и дали пару выстрелов. Пули ушли в землю, но сам вызов был ясен.

— Пора им глазки-то протереть, — сказал я Голицыну и велел канонирам подкатить одну из повозок с прожектором ближе к линии.

Когда луч вырвался из щели, ударив прямо в лица передовых всадников, лошади стали на дыбы, один француз вылетел из седла, другой ухватился за гриву. Шум, крики, и через минуту их не было видно за оврагом.

Давыдов, наблюдавший с холма, сплюнул и усмехнулся:

— Чтоб мне так светило в день свадьбы! А по делу скажу вам, господа, штука эта нам пригодится.

Спустя час пришло второе донесение от Платова, уже через гонца-казака:

«Француз подтягивает пушки к центру, но на флангах у них рябь, будто чего-то ждут. Что прикажете делать?»

Кутузов велел укрепить батарею Раевского и добавить два орудия к Семеновским флешам.

Сумерки сгустились, и на горизонте, в дымке, начали проступать темные квадраты. Это шли первые полки Наполеона. Их барабаны били нестройно, но так громко, что казалось, пробьют все перепонки. Поле дышало перед бурей.

В этот час прибыл Багратион со своими частями. Конь, скакун рыжеватой масти, встал на дыбы у краю поля, и сам генерал, в мундире с серебряными эполетами, спрыгнул на землю с видом человека, который привык быть в гуще событий. Его резвость и пыл контрастировали с усталой степенью Барклая, который уже находился здесь, молчаливый и сосредоточенный, словно сам считал каждую драгоценную секунду до боя.

— Кутузов главный, — коротко бросил Багратион, кивая на сидящего за столом в шатре Михаила Илларионовича. — Порядок здесь держать будет он.

Кутузов кивнул, улыбаясь с легкой насмешкой:

— Старость есть дело привычное, мил-мой Петр Иванович, а опыт незаменимый. Главно нам, чтобы все пушки тянули в одну сторону.

Штабной шатер наполнился легкими улыбками офицеров, но напряжение не спало. Фельдмаршал собрал всех старших полководцев для предбоевого совета. Прибыл Дохтуров, Раевский, Барклай, вот-вот ожидали Давыдова с рейда. Платов разносил француза в тылу. Беннигсен, Ермолов и Воронцов отсутствовали, были в войсках. На столе лежала карта с обозначениями батарей, редутов и передвижений французских войск. Я с Голицыным стоял в числе других адъютантов, прибывших со своими хозяевами.

— Донесения Платова подтверждаются, господа военачальники. Главный удар придется по центру, — доложил полковник Резвой.

— Давыдов, мил-братец, твои казаки готовы сдержать попытки обхода с фланга? — для уточнения спросил мой хозяин.

— Готовы и ждут приказа, ваша светлость, — ответил Давыдов с твердостью.

— Поручик Довлатов, м-мм… прожекторы ваши будут первым козырем. Удержать их в тайне необходимо любой ценой.

— Так точно.

— Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.

— Сможем, ваша светлость.

— Вот и ладушки, соколик мой.

Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.

— Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, — поклонился он Барклаю. — Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.

Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.

Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.

— Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.

— Цыц, малый, — осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.

Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:

— Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?

— Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.

— Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…

— Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…

И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.

Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.

Перед рассветом, на другом фланге, где стояли еще два моих «светоча», именно в этот миг прожекторы и там засияли, озарив поле ярким, резким светом, который ослепил французские ряды. Враг растерялся, сбился с ритма, а это всего лишь была первая капля моего замысла. Главная же сила лежала в новых орудиях, над которыми я работал последними ночами. Усиленные стволы с усовершенствованной системой подачи пороха позволяли стрелять быстрее и точнее. Новые затворы, укрепленные легированным металлом, сокращали время перезарядки и уменьшали вероятность заклинивания. Вот, где пригодились навыки мастера-станочника моего двадцатого века, которые я выуживал из памяти. Эти орудия не просто стреляли, а гнали огненный смерч, способный разрывать строй неприятеля и ломать его дух. Пока свет прожекторов отвлекал внимание французов, мои орудия уже наносили удары, меняя ход битвы, приближая викторию.

Что касается авангарда французов, то в этой роли выступал маршал Ней, человек с нервами и, как говаривали в Париже, «скоростью ноги, опережающей мысли». Его войска шныряли взад и вперед, нарушая наши редуты. Ней умел быть лихим охотником, но и умел быстро убегать, если дело казалось ему невыгодным.

Мы, в свою очередь, готовились не столько к большой битве, сколько к первой пробе сил, почти как разминка перед марафоном. Я-то знал из истории, что само сражение еще не должно было наступить, так как календарь в этом измерении обгонял сам себя. «Эффект бабочки» продолжал действовать, об этом говорили хотя бы мои провалы в памяти с перезагрузкой мозга. А Ермолов с Дохтуровым на правом фланге готовы были выстрелить из пушек так, что у французов снесло бы не только шляпы, но и настроения.

С первыми лучами солнца зазвучали первые выстрелы. Поле дышало как перед бурей, и Кутузов, выходя к линии обороны, произнес:

— Ну что, господа-соколики… сегодня и проверим, кто на Руси лишний.

Фраза его прозвучала так буднично, что даже Голицын хмыкнул, словно услышал приглашение на охоту, а не в бой.

Маршал Ней, видимо, решил, что утренний воздух лучше всего прогревается пороховым дымом, и подогнал свой авангард вплотную, как будто хотел взять нас нахрапом. Но тут же получил в ответ залп, который не просто осадил его пыл, а будто бы пригласил пушечным дымом: «Добро пожаловать в Россию, дорогие гости!»

Прожекторы, на сей раз включенные ненадолго из-за восходящего солнца, блеснули не так ярко, но передовые цепи Нея, заслоняя глаза, принялись жмуриться и материться на всех доступных им языках. Один упрямец даже попытался на ощупь развернуть свое орудие, однако в итоге пальнул куда-то в рощу, вспугнув ворон, но никак не наших солдат.

Я ждал момента, испытать в деле свежую батарею с новыми затворами. Первая пристрелка прошла тихо, почти академично, с дымом, ударом, откатом лафета, а потом снова готовая к залпу. Французы, кажется, не поняли, что произошло, пока третий снаряд не раскроил им строевую линию, отчего возникла нешуточная паника.

Голицын, я, Иван Ильич, Кайсаров и полковник Резвой, мы все стояли в группе офицеров на склоне, наблюдая за перемещением первых частей.

БА-ААММ! — грянуло вторым раскатом. Десятки снарядов умчались по глиссаде в стан неприятеля.

— Вот это мне по душе, — одобрительно кашлянул от дыма Давыдов, возникший ниоткуда, бросив взгляд на орудия. — Без лишней болтовни, сразу в дело.

Слева послышался смешок Багратиона, которому явно нравилось смотреть, как чужая атака превращается в толкотню. Кутузов же молчал, у него был вид человека, который еще с вечера знал, чем закончится эта утренняя проба сил. Французский авангард, попав под перекрестный огонь, заерзал на месте. Ней пытался их подтолкнуть вперед, махал шпагой, но толку от этого было мало. Наши новые пушки били быстро, прицельно, а каждое попадание резало вражеский строй, оставляя в нем дыры.

Дохтуров, сдержанный как всегда, бросил в сторону Ермолова:

— Не переусердствуйте, Алексей Петрович. Нам их еще гнать, а не хоронить.

— Я их и гоню, — мрачно ухмыльнулся тот, давая команду зарядить картечью.

Ускакавший Багратион, на левом фланге уже пробовал контратаку, словно хотел проверить, выдержит ли француз нашу «разминку». Его отряды двигались без лишней спешки, но уверенно, под прикрытием легких батарей.

Прожекторы по моему указанию погасили, ведь не к чему тратить заряд, когда уже само солнце встало на нашу сторону. Теперь вся работа была за орудиями и мушкетами. Наблюдая за пристрелкой новых гаубиц, я записывал в блокнот, сколько времени уходит на перезарядку, как ведет себя ствол при перегреве, и что стоит поменять в лафете. Все это было важно, ведь я понимал из истории, что сегодня мы только чиркнули спичкой, а настоящий пожар разгорится позднее.

Наполеон в этот час находился не на передовой, а в своем походном шатре, разложив карты и выслушивая доклады. Какой-то пленный офицер, в первую же стычку попавший к нам в руки, поведал, что император провел ночь за планированием основного удара и теперь намерен был «привести русских в движение», чтобы вытянуть их из удобных позиций. Маршал Ней, вернувшийся от передовых позиций, отчитывался быстро, но с заметной злостью: якобы «колдовской луч» и скорострельная артиллерия подрезали ему крылья. Мюрат, все такой же ослепительно разряженный, ворвался в шатер, заявив, что русские одержимы дьяволом. Даву стоял особняком, молчал, наблюдал, как два других маршала спорят о том, «сколько это продлится» и «когда можно будет ударить всерьез». И будто бы Наполеон сделал пометки на карте, сказав: «Если они хотят тратить силы на игрушки, тем лучше для нас. Но их игрушки мы раздавим».

Все это нам рассказал пленный полковник, присутствовавший тогда при разговоре в шатре. Теперь мы имели в своем арсенале первого французского офицера высшего звена, не считая генералов и маршалов. Не густо, конечно, но и это вроде как вдохновляло, тем более, если учесть, что та сторона еще никого из наших рядов не пленила.

Тем временем до меня дошел гонец с письмом от Люции. Бумага пахла чем-то сладким, едва уловимым, словно она писала, сидя в комнате с засахаренными фиалками.

«Мой друг, сегодня утром мне удалось передать первые листы чертежей. Надеюсь, ты понимаешь, какие именно, и что в них лишнего. Австрийцы пока не задают лишних вопросов, но в их взглядах читается недоверие. Они хотят знать, зачем тебе понадобилось обозначать на планах лишние контуры и столь странные подписи. Ты ведь не обидишься, если я добавлю к этим листам свой комментарий, будто ошибки допущены из-за спешки?»

Дальше шел тонкий намек, то ли предупреждение, то ли игра. Она писала о каком-то «госте из Дрездена», который настаивал на личной встрече. И заканчивала фразой, от которой у меня невольно похолодели пальцы:

«Не забывай, что у любого света есть тень. И светочи твои тоже ее отбрасывают».

Вот черт! Я долго смотрел на эту строчку, словно пытаясь расслышать в ней скрытый голос. Люция никогда не писала просто так: каждое слово у нее было либо иглой, либо ключом. «Гость из Дрездена»… слишком уж аккуратная формулировка, чтобы это был всего лишь какой-то курьер.

Аккуратно свернув письмо, спрятал во внутренний карман мундира. На поле тем временем перестрелка сходила на нет. Французы, видимо, решили, что утренняя разминка для них закончена. Лес перед правым флангом окутался сизым дымом, и лишь изредка сквозь него проглядывали блеск штыков с конскими силуэтами.

— Получили, что хотели, — буркнул Ермолов, вернувшись к штабному шатру, разглядывая поле через бинокль моей разработки. Теперь у каждого командующего был такой же прибор, и им уже перестали удивляться, зная, что адъютант фельдмаршала обладает какими-то странными способностями. Мне, вроде бы, это и льстило, и в то же время тревожило. Разведка австрийцев вкупе с французами, похоже, не дремала, раз за Довлатова была назначена награда.

Кутузов подошел, слегка опираясь на трость.

— Что там? — спросил, кивая на письмо.

— Весточка от нашей венской знакомой, Михайло Ларионыч, — ответил я тихо. — Передача чертежей идет, но есть интересующиеся разведки.

— Значит, пора подмешать туда еще больше пыли в глаза, соколик мой. Только подмешать так, чтоб, если и догадаются, то уже слишком поздно было.

Я мысленно перебирал, что еще можно вложить в эти «черновые листы». Возможно, несколько схем, которые на бумаге выглядят как гениальное новшество, а на деле взорвут ствол от первого выстрела. Хорошо. Учту. Оставлю до завтра.

Пока же в их лагере слышался гул, французы перестраивались. Слухи принесли, что сам Мюрат выехал к передовым, «проверить состояние кавалерии». Зная его, я мог представить, что он едет в золотых эполетах, с перьями, как на парад, будто собирается не в бой, а на бал.

Весь день до самого вечера письмо Люции жгло карман. «Свет отбрасывает тень»… В ее устах это могло значить, что за моими разработками кто-то уже идет по следу. И если этот кто-то не австрийцы, то, возможно, гораздо опаснее.

Я поднял глаза на дымное поле и вдруг заметил вдалеке неподвижную фигуру всадника, который, казалось, смотрел прямо на меня сквозь весь этот чад.

Вот едрит… Выходит, гость из Дрездена уже здесь?