Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 18

Эту ночь мы с Михаилом Илларионовичем провели в маленькой избе в деревне, среди корпуса Дохтурова, составляющего центр нашей армии. Войска, назначенные в обход левого крыла Мюрата, двинулись заблаговременно, с вечера. Шли со всей осторожностью, часто понукаемые капралами:

— Громко говорить не можно, огней высекать не смей.

— Хто сие велел, господин есаул? — роптали солдаты.

— Генералы наши. Мюрат хоть и в перьях, а слышит дальше, нежели видит.

Казаки оставляли жеребцов в лагере, чтоб не ржали.

— А животинка-то твоя, преизрядно соскучится, Василек.

— Ничего с ней не будет. Вторым обозом догонит.

— Не по-христиански мы поступаем, братцы азовские. Не пристало казаку пешим ходом ходить.

— Ты об этом Ермолову сказывай. Все как на духу вышибет из тебя плетью-то.

— Пущай тогда покровитель наш об сенцах позаботится, потому как моя кляча только свеженькое жует по утрам.

Погода благоприятствовала скрытному движению войск. Дождя не было, на сырой земле не слышалось ни топота ног, ни стука орудийных колес. Иван Ильич самолично приготовил коляску, куда должен был сесть мой хозяин. Я подготавливал последние сводки, Голицын носился где-то по аванпостам, а полковник Резвой был в войсках. Лишь Прохор, всегда недовольный, все время норовил подсунуть фельдмаршалу свой незыблемый таз с горячей водой, да новый штабной адъютант Граббе собирал со стола документы. С левой стороны деревушки слышался походный шаг частей Милорадовича. Когда обходные колонны тронулись, фельдмаршал вздохнул с облегчением.

— Вот, значит, оно каково, Гришенька. И Беннигсен, и надоедливый, чванливый этот англичанин Вильсон, и держащий камень за пазухой Ермолов, все мои недоброжелатели потянулись к правому флангу. Завтра исполнится их желание.

— Какое, Михайло Ларионыч?

— А разве не наблюдаешь, голубчик? Русская армия-то уже, поди, наступает. Последние денечки мы что делали? Правильно! Громили Мюрата, Даву и всех остальных. Сегодня что будем делать? Громить Удино, Нея, Виктора. И все это с божьим наветом, скажу я тебе.

На рассвете мы ждали канонады с правого фланга. Но день начинался, а, к удивлению всех, ни пушечных, ни ружейных выстрелов не было слышно.

Михаил Илларионович забеспокоился. Что-то случилось, атака явно запаздывала.

К правому флангу поскакали Толь, Коновницын, Кайсаров, Резвой, потом их догнал юный Саша Голицын. Возле Михаила Илларионовича остались одни вестовые, Иван Ильич, ординарцы и я в том числе. Новый штабной адъютант Граббе расстелил на барабане карту похода. Березина на ней обозначалась уже как взятый нами форпост. Послышались беспорядочные выстрелы. С правого фланга прискакал первый ординарец с донесением. Вести были не из приятных. Оказывается, пехота за целую ночь не смогла подойти к назначенному месту, сбилась с пути и опоздала. На опушке леса собрались одни казаки Платова, причем сам генерал в этот момент огибал Мюрата с холмов. Когда рассвело, его казаки стали опасаться, что французы увидят их, и сами ударили в лоб по врагу.

— Ну, соколики, тут грех их винить, — подобрел Михаил Илларионович. — Потребно наградить, нежели отваге учить. Так Суворов наш батюшка сказывал, мир его праху.

Итогом лобовой атаки было то, что кирасиры Мюрата были смяты вчистую, бежав от казаков без оглядки.

— Кто успел оседлать коня, а кто так, на голую спину вскочил, — доложил вестовой.

Но, как оказалось позднее, казаки, захватив лагерь, напрасно задержались в нем. Мюрат успел собрать силы для отпора, ударив сразу с двух боков. Я видел, как хозяин пришел в раздражение от такой вести. Штабные офицеры вполголоса обсуждали происшествие:

— Как же предпринимать такую викторию без проводников? Ночь ведь темная, осенняя, сквозь нее и комар носа своего не увидит.

— Надо было расставить на дорогах людей!

— Опять во всем виноват этот рыжий Беннигсен, доложу я вам, господа…

С левого фланга приехал быстрый Милорадович.

— У вас у всех на языке одно, ваша светлость. Атаковать.

От Коновницына примчался адъютант:

— Багговут убит!

Михаил Илларионович представил себе милого толстяка Карла Федоровича Багговута. Опечалился, вспомнив недавно утраченного Багратиона.

— Ах, как жаль! И верный добряк Карл Федорыч вслед за Петром Иванычем. Кто принял команду?

— Командир семнадцатой пехотной дивизии генерал-лейтенант Олсуфьев.

Запиши, Григорий Николаевич, повеление, — тоскливо обратился ко мне. — Приказ шестому корпусу и кавалерии барона Корфа двинуться к третьей переправе, где может быть сам Бонапартий в коляске.

Вся излучина Березины в эти дни представляла настоящее столпотворение, похожее на Великий исход. По сто тысяч войск с обеих сторон каждую секунду обменивались атаками, взрывами, наскоками друг на друга. Наши били тех, а те крошили наших солдат. Шесть наведенных наспех мостов ежеминутно подвергались огню. Как только возникали пробоины, саперы тут же бросались наводить новые понтоны. По шести переправам уходили на ту сторону полки Удино, Понятовского, Нея, Виктора, Даву. Кирасиры Мюрата прикрывали всю эту сумятицу, крики, ржание лошадей, стоны и гневную ругань. Коляски офицеров сталкивались задними осями, а телеги лазаретного обоза с сотнями раненых застревали сразу на бревнах, не давая ходу другим войскам. Флаги с орлами бросали в холодную воду течения, туда же летел наворованный скарб. Я сам видел в бинокль, как в бурлящий поток сбрасывались самовары, ковры, мебель, сервизы, короче все то, что было награблено в Подмосковье, когда француз так и не достиг Белокаменной.

— Каналья! — орали французы.

Кто-то на ломанном русском кричал через мост аванпостам Милорадовича:

— Рус пардон! Проклять Москва!

Наш левый фланг и центр, напротив, шли к переправам стройно, словно на парад.

— Смотрите, ваше сиятельство, как идут! — восхищался адъютант Граббе.

— Потому что идут по прямой линии, голубчик.

Наши солдаты кричали в ответ на ту сторону:

— Штоб тебя кондрашка хватила, голозадый!

— Спасу нет, как бегут. Браты, глянь-кось, а те два охфицера никак не могут колясками расцепиться…

— Животинку сбереги, таракан проклятый!

— Их туточки как блох на псине!

— Вон один уже в портки наложил…

И смеялись, стреляя по головам. Тонущих иногда помогали вытащить на берег, тотчас отправляя в тыловой пленный обоз. Теперь и Мюрат отступал в беспорядке. Михаил Илларионович медленно ехал по дороге. Сзади слышался топот. Прискакал казачий урядник от генерала Кудашева из-под Подольска. Привез перехваченное предписание Бертье генералу Себастиани:

«Немедля все тяжести сбрасывать в Березину» .

Эта маленькая записочка была важнее длинных реляций. Кутузов понял, что Наполеон готовится бросить свою великую армию. Не советуясь ни с кем, тотчас же приостановил движение наступающих войск.

— Разошли вестовых по частям, Гришенька, — обернулся ко мне, протягивая руку за биноклем. — Я бы хотел остановить бойню, посмотрев изначально, куда рыскнет аллюром их император.

Павел Андреевич Резвой поднял брови. Не зная о перехваченном письме Бертье, все офицеры были страшно поражены странным приказом фельдмаршала: почему он не допускает окончательного разгрома Мюрата? Дохтуров и Милорадович просили не прекращать преследования неаполитанского короля, который отступил уже на семь верст.

— Если не умели вовремя прийти на место и взять Мюрата живьем, господа, то преследование пользы не принесет. Нам не можно удаляться от укрепленной позиции, — ответил генералам Кутузов.

Велел разостлать на поле ковер и сел.

Прискакал Давыдов. Рассказал, что во французском лагере нашли много награбленного добра: перины, подушки, шубы, самовары, вазы. И тут же, рядом с посудой саксонского фарфора и золоченой бронзой, валялись жернова, деревянная посуда и лапти, вероятно, взятые в окрестных деревнях. На переправах застали много французских, польских, итальянских, немецких женщин.

— Весело жили! — расплылся в улыбке Милорадович.

— А вот и рыжий Беннигсен жалует! — увидел кто-то.

К временному биваку командующего подъехал генерал Беннигсен. Сухое лицо выражало плохо скрываемый гнев, так как был уверен, что Кутузов нарочно остановил движение центра и левого фланга, чтобы сорвать окончательный успех дня.

Михаил Илларионович поднялся навстречу:

— Вы одержали победу. Я обязан вам благодарностью, а государь вас наградит!

Тот даже не слез с коня, сказав, что получил контузию в ногу:

— Жаль, очень жаль, что ваша светлость находились слишком далеко от места действия и не могли видеть всей картины!

— Ну, отчего же не видел, мил-сударь? Вон у моего адъютанта, господина Довлатова, есть чудный прибор под названием «бинокль». В эту штуковину с двумя линзами я и видел все, хотя, как вы знаете, у меня всего один глаз.

Беннигсен фыркнул от гнева и, вздыбив коня, поскакал назад, сопровождаемый свитой.

— Никто не хочет считаться с тем, что Бонапартий еще располагает стотыщной армией, — со вздохом проводил его взглядом фельдмаршал. — А ведь он, помилуй бог, только и ждет, когда я сделаю какую-либо оплошность, вроде той, которую допустил наш государь, приказав очистить Праценские высоты. Куда мне посылать войска сквозь эти бурные потоки Березины? А, голубчик, Гришенька? Наполеон ждет удобного случая, чтобы одним ударом решить все в свою пользу.

К вечеру у полуразрушенной избы постоялого двора стояли привезенные трофеи, которые мне пришлось занести их в походную ведомость. Тридцать восемь французских пушек, сорок зарядных ящиков, обозные фуры. Тут же развевался штандарт кирасирского полка Мюрата. Михаил Илларионович слез с коня осмотреть отбитое боем добро. Калибром они были меньше тех, что я успел изготовить еще под Тарутиным. Примененные в Бородино гаубицы моих разработок были мощнее, стреляли с угломерами и били дальше по сравнению с этими.

В этот момент мимо моего хозяина с песнями проходили войска.

— Вот наш подарок России! — крикнул Михаил Илларионович. — Именем Отечества благодарю вас, дети мои!

Веселое «ура» было ответом главнокомандующему. Сегодня ликовал весь русский лагерь.

И все же в радости этой слышался привкус горечи. Пыль, гарь и запах крови, пропитавший воздух, не давали забыться. Ночь опустилась на поле, усеянное обломками повозок, сброшенными в воду пушками, распухшими от холода трупами людей и коней. У костров сидели солдаты, жадно поглощавшие похлебку, которую раздавали повара прямо из закопченных котлов. Кто-то, уставший до крайности, падал на землю, не снимая сапог, и засыпал мгновенно, сжимая в руках ружье. Иван Ильич, сидя на низенькой скамейке у избы, погрузился в карты. Он молчал, но я видел, как он пальцем чертил по Березине, словно выискивал тот единственный поворот, за которым скрывался Бонапартий.

Подошел хозяин, кое-как отвязавшись от настырного Прохора, который продолжал таскать за ним таз с горячей водой.

— Гришенька, — обратился ко мне негромко, чтобы не отвлекать Ивана Ильича, — ежели нам выпадет случай, мы должны не дать корсиканцу уйти. Трофеи — это хорошо, слава тоже, но пока он сам жив, вся наша победа еще под вопросом. Смекаешь, братец, о чем я толкую? Надобно завтреча применить твои шутихи, или как ты их там называешь. Авось этот запечный таракан захочет на них посмотреть вот туточки мы его и увидим, хм… в бинокль.

В это время явился разгоряченный Давыдов, как будто и сам горел пламенем.

— Ваше сиятельство, в тылу ихней колонне царит сущий кавардак! Польские уланы рубят своих же, лишь бы прорваться на переправу. Если ударить легкой кавалерией, то можно пленить тысячи!

Кутузов посмотрел испытующе на лихого казака, качнул головой.

— Всему свое время, милый мой Денис Васильевич. Не нам нынче горячку пороть.

Давыдов не унимался, бросая искры глазами и пуская шутки сквозь зубы. Резвой с Голицыным поддержали его порыв. Штабные, курившие во дворе трубки, разделились на мнения. Одни рвались добить врага, другие, вместе с Михаилом Илларионовичем, говорили о мере и осторожности. И тут подоспели новые вести. Ординарец подал записку с печатью Платова. Оказалось, что казаки, обогнув лес, вышли к переправе и видели, как французы сбрасывали в реку пушки, фуры и даже знамена. По слухам, сам император находился неподалеку, в коляске, под охраной гвардии.

Кутузов сжал в руках письмо, устало прикрыв зрячий глаз.

— Вот и попался, шельмец. Вопрос только в том, чья воля, его или наша, окажется тверже?

Вокруг, в ночи, гудела Березина, будто сама эта река решает судьбу всей Европы.

— Ваша светлость, — осмелился подойти Кайсаров, лицо его светилось мятежной горячностью, — дайте мне полк кирасир и сотню казаков. Клянусь небесами, я возьму эту переправу.

— Ох, Паисий, голубчик, горячая у тебя кровь. А ежели не возьмешь? Тогда не тебе одному погибель, но и тем, кто пошел за тобой. Милорадович с Дохтуровым даже взять не могут, а у них полков поболе, чем у тебя.

В этот миг вновь подоспел вестовой. Письмо! От Платова. На торопливо исписанном листе сообщалось, что французы уже начали жечь мосты позади себя. Дым и пламя поднимались в темное небо, и слышно было, как рушатся бревна, скрепленные наспех железом.

— Сожгут, и конец делу, — сказал Иван Ильич, встряхивая руками. — Тогда император уйдет, и мы упустим свой случай!

— Не уйдет, — глухо ответил Кутузов. — Не для того сам Бог привел его на эту реку, чтоб даром отпустить.

И точно в подтверждение его слов от дальней переправы донесся гул, выстрелы, крики, треск. Казачья ватага Платова наткнулась на французскую колонну, рубясь в темноте, сшибая врагов прямо в воду. Я вскинул бинокль, хотя в ночи мало что можно было разглядеть, и все же в дрожащем свете костров и пожарищ увидел, как среди куч бегущих, теснимых французов мелькала коляска, окруженная плотным строем гвардейцев. Она медленно, словно через вязкую грязь, пробиралась к мосту, и по моему нутру пробежал холодок.

— Неужто сам Бонапартий? — заметив мое потрясение, перехватил бинокль хозяин. — Сдается мне, его коляска уже у самой воды…

Михаил Илларионович словно очнулся от дремоты, прижал стекла к единственному глазу, и какое-то время над кострами слышно было лишь потрескивание сучьев с далеким ревом переправы.

— Он, паршивец! — глухо выдохнул Михаил Илларионович. — Сам, сам проклятый император. Но уже не успеем, черти его раздери. Уходит…

Штабные замерли. Никто не решался произнести ни слова. Даже Давыдов, еще недавно горевший нетерпением, нахмурился, прикусив губу.

Коляска на французской стороне застряла в давке обозов. Гвардейцы отчаянно размахивали саблями, пробивая путь через бегущую толпу. Я ясно видел, как офицеры махали руками, требуя открыть дорогу, как кто-то из солдат упал прямо под колеса. В ту минуту казалось, протяни руку, и можно будет схватить Бонапарта за полы сюртука.

— Ударить бы! — прошептал Голицын. — Хоть одним эскадроном…

Тяжело вздохнув, Михаил Илларионович опустил бинокль:

— Слишком рискованно. Нет, господа… лучше пусть он пока убегает. Опосля переправы мы уж догоним его с божьей волей.

Все молчали. Я чувствовал, как внутри у каждого рвалось: «А вдруг именно сейчас судьба России в наших руках?» Но ни один не решился ослушаться старика.

— Господь сам вершит за нас эту битву.

Коляска Наполеона в тот момент выехала из затора и перекатилась на другой берег.

— Ушел, — прошептал Голицын, так сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Михаил Илларионович поднялся, покачиваясь от усталости, поманил меня пальцем:

— Разослать приказ, Григорий Николаевич. Укрепить позиции, собрать пленных, обозы разделить по корпусам. И чтобы ни одна душа не посмела гоняться за беглецами без повеления!

Он взглянул в сторону, где исчез Наполеон, и добавил тихо, будто только мне:

— Сегодня мы разбили его армию, а сам он не разбит. Значит, конец войны еще впереди.

Глухой залп на том берегу будто подтвердил его мысли…