Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 4

Второй день к петербургским заставам прибывали кареты, коляски, тарантасы, дрожки, брички, в которых ехало в столицу уездное дворянство. Караульные на заставе сначала думали, что это псковские помещики бегут от неприятеля, но все были без жен и детей, без дворни и пожитков. Оказывается, это съезжались на чрезвычайное собрание по поводу организации народного ополчения.

Утром в доме Ильи Андреевича Безбородко на Фонтанке открылось собрание. Кутузов слыхал, что многие дворяне хотят, чтобы он возглавил Петербургское ополчение. Да и сидеть опять без дела в то время, как Наполеон стремительным броском рвется к Москве, было тяжело. После передачи петербургских дел князю Мещерскому, он хотел тотчас выехать туда, во вторую столицу.

— Лучше не езди, Мишенька, пусть решают без тебя всякие там аракчеевы, — советовала Екатерина Ильинична.

— Конечно, поеду, милая Катенька, я ведь не какой-нибудь отставной козы барабанщик. Я ведь еще числюсь на государевой службе! — шутил Михаил Илларионович.

По его просьбе полковник Резвой и капитан Кайсаров отправились первым заходом к Москве. Оба присутствовали на заседаниях и перед отбытием рассказали, что происходило в доме Безбородко.

— Когда приступили к выбору начальника Санкт-Петербургского ополчения, то со всех сторон залы послышались голоса: «Кутузова, Кутузова!» — с долей иронии поделился Резвой. — Пусть они застанут вас за картой в кабинете.

— Так только на гравюрах изображают полководцев, мил мой соколик. Еще пушки по бокам… — усмехнулся Кутузов. — Я просто буду собираться в дорогу вскорости за вами. Грише поручим мои сборы, а Иван Ильич с божьей помощью отпишется государю. Авось даст позволение ехать к Москве. Бонапартий-то идет на нее, родимую матушку.

Через день в Петербурге узнали: московское дворянство тоже избрало Кутузова начальником ополчения.

— Ну, вот, Павел Андреевич, — прощался с Резвым фельдмаршал. — Вишь, мил-друг, как все обернулось? Ты поезжай с Кайсаровым, а я завтреча же оглашу свое отбытие вслед за тобой. Потому как Москва хочет, то не можно ей отказывать. А тут с божьей помощью и сам князь Мещерский справиться.

4 июля в Петербург вернулся император Александр. Вечером полицейские офицеры ходили по домам, приказывали вывесить флаги и устроить иллюминацию. Петербуржцы недоумевали:

— Что случилось?

— Неужто победа? — голосила молочница.

— Дура. Государь-батюшка прибыл из армии.

— А-а-а… — вырывалось разочарованно.

Город расцветился огнями, но от этого ни у кого на душе не сделалось светлее. Положение Петербурга оставалось очень ненадежным. Пруссаки из корпуса маршала Макдональда заняли Митаву, маршал Удино шел из Полоцка на Псков. Все части французов преодолели стремительным броском то расстояние, на которое потребовалось бы пара недель. Я записал этот факт в своем дневнике. Скачок за скачком, альтернативный виток истории продолжал ломать хронологию.

Императорская фамилия предполагала выехать в Казань, когда французы дойдут до Нарвы. Вдовствующая императрица Мария Федоровна очень боялась оставаться в столице: она не любила Наполеона и знала, что ему это известно.

С прибытием Александра на улицах стало меньше красивых карет и колясок, зато много было телег, кибиток, повозок. Иван Ильич сказал, что некоторые московские семьи переехали в Петербург.

И в эти особенно тревожные дни пришла неожиданная и радостная весть. Ее принес как всегда наш юный неунывающий второй адъютант, князь Голицын:

— Ваше сиятельство, генерал Витгенштейн разбил у Клястиц войска маршала Удино и некоторые его части отошли к Полоцку.

— Вот те на! — оторопел хозяин. — Знаменитые генералы отступают, а неизвестный бьет французского маршала! Барклай, Багратион, Беннигсен ничего не могут поделать, а этот, помилуй бог, Витгенштейн побил. Спас Петрополь!

— И тоже не русский, — заметил Иван Ильич, — фамилия-то как произносится: Витгенштейн.

— Не всякая блоха плоха. Не всякий немец враг, мил мой голубчик. А сколько у него войск-то было?

— Двадцать пять тысяч, — у Голицына на все находился ответ. — А Удино бросил супротив тридцать.

— И проиграл. Молодец, этот немец, помилуй бог, молодец!

Петербург повеселел.

В честь победы Витгенштейна 5 июля над Невой прогремел пушечный салют.

А 6-го пришла самая радостная весть: наконец 1-я и 2-я армии соединились в Смоленске.

«Насилу вырвался из ада. Дураки меня выпустили», — писал Багратион Михаилу Илларионовичу.

— Как хотите, батеньки, а соединение наших армий есть первое поражение Бонапартия. Он не смог разбить их по частям.

Но все-таки основные силы шли напролом к Москве по калужской дороге. Французы за пять дней оставили позади себя столько верст, что и за две недели не смогли бы пройти, если бы не рвение Наполеона. А я мысленно добавил себе: и если бы не скачок альтернативной ветки истории.

Горничная Маринка, пользуясь своим особым положением барыниной наперсницы, рассказывала все, что слышала на улице, в лавчонке, в Летнем саду, на набережных:

— Все-все говорят! Разве, говорят, Кутузову питерскими мужланами командовать? Ему лейб-гвардией! Ему всей кавалерией и фантерией и антилерией, всей армией! Чего он здеся, бедненькой, сидит? А давеча у Нового арсенала мужики судили, аки лучше Михайлы Ларивоныча полководца нет! Он во как побил турка! Разрази меня Параскева Пятница! Да вот и гагаринская Нюшка слыхала. Судачат, хошь у Кутузова и один глаз, да видит он дальнее, чем все твоя немчура.

Как по мне, то и тут, так сказать, задним паровозом, в эти дни перед отъездом в Москву, Михаила Илларионовича наконец возвели царским указом в княжеское достоинство с титулом «светлости».

— Твои дела идут в гору, Мишенька, — говорила теперь ему Екатерина Ильинична.

Царь назначил его командовать Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии.

— Вот видишь, Катенька, чем я не Чичагов? Уже и флотом командую, право слово, — смеялся Кутузов. Потом сразу серьезно. — Однако же, надо и в Московию собираться. Гришенька, голубчик!

— Я здесь.

— Посетим завтра собрание и с божьей волей простимся, оставив князю Мещерскому все дела питербуржские. Направим свои стопы вслед за Резвым.

На том и решили.

На следующее утро Петербург будто стал тише. Даже звон колоколов, казалось, звучал глуше, а на Неве, несмотря на ясный день, стоял тяжелый, неподвижный воздух. Я шел в штаб по мостовой, колеса редких экипажей медленно шуршали по песку, наспех засыпанному после ночного дождя. У ворот встретил Голицын, по-военному хмурый, с заломленной назад шляпой.

— Скорей бы в Москву… — сказал он негромко и замолчал.

В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

— Уже у Вязьмы, — сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. — Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше — та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.

— Господа, — сказал Кутузов, едва слезая с лошади, — отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.

Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.

— По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, — продолжил Кутузов. — Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… — он повернулся ко мне: — Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?

— Будут, ваша светлость!

— Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? — повернулся к офицером младшего звена.

— Всенепременно, ваша светлость! — гаркнули те вразнобой.

Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.

Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе — из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны — еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…

Меж тем Кутузов проехал вдоль будущей позиции, указывая саперам, где рыть рвы, а мне — где расположить новейшие орудия. Лафеты нового образца, что мы собрали еще весной, позволяли развернуть пушку на сорок пять градусов всего за несколько секунд. Офицеры, привыкшие к тяжелым, неповоротливым станинам, смотрели на это как на колдовской фокус.

Иван Ильич велел артиллеристам установить три орудия с ускоренным зарядным механизмом в центре, прикрыв их земляными валами и рогатками. Секрет был прост: заранее подготовленные картузные заряды и особая подача ядра с кормы лафета, давали оглушительный залп. Мы пробовали это еще в учебных стрельбах — темп выстрелов удваивался. На флангах ставили батареи помельче, но с новым приемом навесного огня, когда ядра летели по крутой дуге, падая на головы, а не катясь по земле, как обычно. Это требовало опыта, но и поражало противника, привыкшего к прямой стрельбе.

В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.

К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:

— Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.

Мне стало приятно.

Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил Илларионович, убеди затем и остальных полководцев, что его адъютант Довлатов уже не раз предсказывал место удара противника. Спасал многим жизни. Откуда брал столь чудные пророчества? А бес его знает, отвечал хозяин. Говорит, что «сорока на хвосте принесла». И смеялся, давая понять штабу, что сам-то не особенно верит в такие знамения.

— Однако же факт налицо, господа, и сей факт надобно нам признать, — подводил итог моим так сказать «вещим снам».

Тем временем я обошел центральные позиции. Где-то за линией окопов саперы вбивали последние колья для заграждений, на дальних флангах проверяли подвоз боеприпасов. Над кострами вился дым, смешиваясь с запахом свежей земли. Артиллеристы укрывали пушки брезентом, чтоб роса не взяла металл, и спорили вполголоса о том, сколько залпов успеют дать за первую атаку. На лицах читалась усталость, но и азарт был, как у охотников перед облавой. Возле командного пункта Резвой стоял, заложив руки за спину, наблюдая, как мастеровые закрепляют прожектора на поворотных станинах. Заметил меня, улыбнулся краешком губ:

— Все же зря вы думаете, что это «на всякий случай». Я видел, что делалось с мюратовским авангардом в ту ночь у Барклая. Французы потом еще целый час не решались подойти.

— У нас будет не ночь, а день, Павел Андреевич, — сказал я. — Только пусть они попробуют сунуться.

Полковник хмыкнул в шутку, кивнул, и снова уставился в долину, где за полями темнел лес.

К утру Михаил Илларионович намеревался объехать все участки линии. Я знал, что он захочет проверить не только пушки и рвы, но и то, как стоят ополченцы, как держатся командиры рот, кто спит на посту, а кто бодрствует. Для него война была не только маневром на карте, но и проверкой человеческой стойкости, еще с первых боев под Очаковым, где я имел честь видеть его в первый раз. Нет, не я, разумеется, сам, а тот, кто сейчас находился в теле Довлатова. Попаданец, едрит его в душу…

В донесениях, что пришли ночью, говорилось, что французские колонны двигаются без задержек. Еще день-два, и передовые части окажутся у Можайска. Мы были здесь первыми, и это давало нам преимущество.

Я вернулся к палатке, где на столе лежала схема, заляпанная пятнами воска. Рядом виднелся короткий список доработок для батарей в виде зарядников, новых лафетов, систем навесного огня. Все это выглядело сухими чертежами, но в бою должно было стать тем, что сломает привычный порядок сражения, как я надеялся. Не зря ведь колесо истории уже изменило свой ход. Не зря ведь Кутузов уже фельдмаршал, в то время, как Бородино еще не случилось.

Я задул свечу, но долго еще слышал в ночи ровный звон лопат и тихие команды. Где-то вдалеке, за линией леса, ухнул филин. Скоро мы впервые встретим Наполеона на земле, выбранной нами, а не им.

ВШУ-УУХ… — просвистело что-то над ухом.