Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 24

Я разорвал сургуч. Строчки, выведенные резким, нетерпеливым почерком, прыгнули в глаза.

'Григорий Николаич, сей вестью спешу уведомить, что сведения, добытые моими казаками, подтверждают, што австрийцы не только чертежами русской артиллерии завладели, но и мастеров наших втайне к себе переманивают. Будто бы строят новые заводы под Веной, и в том замешаны люди весьма высокие, докуда следы ведут к Австрии, но и к нашим вельможам, што при дворе. Есть сведения, граф Зубов в том замешан. Сие должно держать в секрете, ибо ежели в столице об этом пронюхают раньше времени, то сам государь взбесится, а мы все окажемся под плетями. Жду твоего ответа. Ивану Ильичу, Резвому, Кайсарову и князю Сашке Голицыну мой поклон передай. Михайле Ларионычу отпишусь отдельно.

Платов'.

— Что там? — спросил Иван Ильич, еще не успевший переодеться в домашнее. Пробежав глазами депешу, присвистнул. — Вот тебе и бал, вот тебе и дипломаты секретной ложи масонской. Они не просто вербуют, они уже работают с твоими штуковинами.

— Так Зубов это прямо и сказал за столом.

— Обронил невзначай, что твои чертежи уже разложили по полочкам?

— Именно так и сказал.

— Хм… теперь вот задача, а стоит ли нам говорить об этом старику? Делов-то у него не то, что у Прохора с его тазом воды. Тут сейчас вся Европа в кармане фельдмаршала.

Решили пока отложить, не посвящать хозяина в предательские планы Зубова. Иван Ильич, закусив губу, решился сам разоблачить тайного масонского агента, каким теперь предстал перед нами граф в своем двуликом обличии.

Спустя час, Иван Ильич ушел нанести визит кому-то из своих друзей, а я, не ложась спать, стал перебирать свои дневники. Вот, что там было на этот момент моего альтернативного витка зимы 1813 года…

В эти первые месяцы наступившего года на Михаила Илларионовича, как на полководца, никто из неприятелей не осмеливался нападать. Война вроде бы ушла куда-то в кулуары европейской политики, отдаваясь отголосками и в Зимнем дворце. Там были французы, немцы, австрийцы, а здесь промышляли политикой всякие зубовы и аракчеевы. Однако приказы моего хозяина исполнялись по всей России самым ревностным образом. В середине ноября прошлого года, когда он направлялся от Березины к Вильно, у него после битв оставалось всего 48 тысяч штыков, но уже к началу февраля 1813 года его армия составляла больше 140 тысяч. Он получил еще и согласие царя на формирование резервов численностью в 180 тысяч человек, в то время, как король Фридрих-Вильгельм трусил и в смятении не знал, Наполеона ли выбрать союзником, или остаться с Александром, боясь равноценно обоих. Но тут снова во всем блеске выступил на сцену Кутузов-дипломат.

— Буде надобно, пошлю к Берлину Витгенштейна с нашим-то войском.

Фридрих-Вильгельм понял намек, покорившись победителю Бонапарта. Первые месяцы зимы немцы уже приходили в себя после долгого оцепенения под гнетом французов, и в январе (по моему календарю, бегущему вперед официальной истории) Фридрих-Вильгельм, наконец, подписал союзный договор с Александром. Правда, он тотчас поспешил обмануть Кутузова и вместо 80 тысяч прусских солдат дал всего 55 тысяч. А Наполеон в это время сформировывал армию в 200 тысяч наемников Польши, Италии, Австрии и тех же пруссаков, только тайно. Он снова имел перед собой давнего противника, победившего его при Бородино и Березине, а потом еще гнавшего до самого Немана. Только теперь русский гений был стар, почти не ходил, передвигаясь только в коляске. По моим записям выходило, что во время его болезни в конце января и в течение всего февраля государю, принявшему на себя управление армией, удалось все-таки осуществить некоторые меры в войсках. Однако они не принесли никаких изменений.

Таковы были записи в моем дневнике.

А Михаил Илларионович между тем, хмурый и молчаливый, глядел на карту, словно на врага. Его коляску подкатывали к длинному столу, усыпанному донесениями, и он тяжело переводил дыхание, но стоило заговорить о делах, сразу оживал.

— Армии надобно не только числом, но и сердцем, — сказал он мне после обеда, проведенного в обществе княгини Волконской. — Сердцем, Григорий Николаич, понимаешь ли? Пруссак, австриец, саксонец, все они за золото воюют, а наш мужик толечка за Россию. Потому как и победа будет за нами.

Теперь годы брали свое. Хозяин больше слушал, чем говорил, больше полагался на нас, его людей, чем сам брался решать. В этой тихой передаче власти и скрывалась опасность, так как слишком многие желали воспользоваться его недугом, подсовывая решения на подпись. Я не раз на приемах ловил на себе холодные, настороженные взгляды Аракчеева, будто он уже что-то знал о моем посещении Зубова, а тот, наоборот, не скрывал усмешки. И пока они крутили свои интриги, пока вели дипломатические баталии, за границей Наполеон вновь бросил взгляд на восток. Весть пришла сперва от казаков Давыдова. На Висле замечены новые части, маршируют французы с польскими легионами, гремят барабаны. А через неделю подтвердилось и из Берлина, что император французов сам собирается в поход, не желая примириться с потерей России. Вечером, перебирая бумаги, я остановился на одном листке из моих заметок. Строчка, написанная мною когда-то почти машинально, вдруг обрела новое звучание:

«Если Наполеон пойдет так скоро, то Москва снова окажется в опасности».

Прочитал ее дважды, словно не я писал, а чья-то чужая рука выводила, когда в дверь резко постучали.

— Вашбродие, извольте принять, — раздался голос старого Прохора, прячущего за спиной медный таз. — Из Берлину значит-ца гонец, срочно к вам просят пустить.

Гонец ввалился в комнату в грязных сапогах, видно не один день скакал, не жалея ни коня, ни себя. Поклонился, протягивая сверток, обтянутый промокшей от снега кожей.

— Из Берлина… государевой службе, — выдохнул, хватая ртом воздух.

— Щас чайком напоим, — засуетился юный Голицын. — Отдохните, любезный, присядьте вот сюда. Прохор, самовар гостю, быстренько!

Я сорвал тесемки.

«Пруссия клялась верности, но король тайно дозволил французам проход через свои земли. В Силезии сосредоточено до 60 тысяч. Польша вооружается. Французы близ Кракова, говорят, сам Наполеон уже там. Союз под угрозой. Берегитесь» .

Я поднял глаза, когда Иван Ильич как раз входил в зал, отряхиваясь от снега. Пробежал глазами листок, губы скривились.

— Ну, вот и дождались, братцы. Посему будут менять присягу на страх? А ихний Фридрих-Вильгельм тот еще лис, с одной стороны улыбается, а с другой ворота настежь врагу держит.

— Будем докладывать хозяину? — спросил Кайсаров, сидевший за столом с моими схемами.

Иван Ильич решил пока переждать. Я был согласен, так как Михаил Илларионович последние недели чувствовал себя все хуже и хуже. Тишина в комнате натянулась, как струна. Даже Голицын, обычно веселый, и тот не проронил ни слова, пока за окнами метель бросала снежные хлопья.

На следующий день больной хозяин сидел в коляске моей разработки, укрытый пледом.

— Вот и настал час… — пробормотал сильно постаревший фельдмаршал, очевидно уже знавший новости. — Ну что же, паны-германцы, ежели вы снова к французу в подолы, тогда и вам на орехи достанется.

Сделал знак, писари поспешили за свечами, картами, чернилами.

— Отписать государю немедля! И Платову, чтоб в тылу огонь развел, докуда француз не проснулся. А Витгенштейну идти к Берлину, пусть знает король, что русская сабля не тупее его прусских штыков.

На пороге показалась Люция, закутанная в темный плащ, тайком сделав знак подойти. Пока Кайсаров диктовал послание государю и Платову от имени хозяина, а Голицын отпаивал чаем гонца, Люция шепнула:

— Завтра встретимся в Летнем саду, внутри павильона.

И поспешила скрыться, оставив запах жасминных духов.

На следующий день я поспешил к месту свидания. Оранжерея стояла в глубине сада, укрытая толстыми рамами. Сквозь стекло снаружи гуляла стужа, а внутри дышалось влажным теплом. Лампы чадили, отражаясь в стеклянных стенах, как будто мы оказались в тропическом царстве. Люция стояла у фикуса, закутавшись в тот самый плащ, что был на ней вчера вечером. Милое и теперь уже дорогое мне лицо озарялось ровным пламенем фонаря.

— Где же ты выбрала место для тайной встречи, любимая, — усмехнулся я, — среди апельсинов и пальм? Петербургская зима за стеклом, а тут прямо как лето.

Не улыбаясь, она вложила в ладонь сложенный листок.

— Здесь сказано, что в Академии часто собирается орден масонов, и при разговоре о твоих опытах непременно произносится фраза: «Ветер всегда дует с запада». Помнишь этот пароль?

Опять эти чертовы интриги вокруг моих схем! Да что ж такое, дружище Довлатов? Когда тебя уже оставят в покое? То Говорухин с Дубининым, то турки, то французы, то аракчеевцы, то теперь вот масоны…

— А ты сама, Люция? Ты-то чей ветер?

— Я там, где ты.

Внезапно за ее плечом шевельнулась тень. Кто-то притаился в оранжерее задолго до нас. Шаги в глубине были мягкими, тяжелое, с сипом дыхание сразу выдавало астматика.

— Мы здесь не одни, — шепнул я, оборачиваясь.

Она вздрогнула. Между стволами лимонных деревьев мелькнул темный силуэт. Я рванул вперед, успев ухватить край плаща незнакомца. Тот дернулся, с силой вырвался, оставив в руке лишь обрывок ткани. Дверь хлопнула. В оранжерею ворвался ледяной воздух.

— Видел? — прошипела гневно Люция. — Они следят уже и за мной.

Я сжал в кулаке клочок сукна. Черно-синий бархат с золотой нитью, слишком дорогая ткань для простого лазутчика. Это был кто-то из «наших», столичных, возможно один из тех, кто по утрам целует руку государю, а по вечерам кланяется французскому послу.

— Теперь ясно. Играть осторожно больше не выйдет, — вырвался у нее вздох сожаления.

Значит, зал Академии, масонская ложа, — внес я себе в память, когда после двух затяжных поцелуев проводил ее до кареты. Выходит, козни Зубова только начинают набирать свои обороты…

Мой хозяин тем временем все больше погружался в болезнь. Его заносили в зал заседаний в кресле, и он часто клевал носом прямо на картах. Однако стоило зазвучать имени Наполеона, старик оживал, поднимал голову, глаза наливались холодным светом.

— Не можно нам, голубчики, сравнивать Бонапартия с другими политиками, — сипел он, по-старчески кашляя в платок. — Запечный таракан все еще на коне, силен, горяч, а я стар. Но Россия-то молода, а доколе молодость с мудростью вместе станут, то французу недолго топтать нашу землю.

И тут история, казалось, сама начинала менять шаг. По «моей» памяти мастера-станочника двадцатого века, Наполеон должен был дольше собирать войска, тщательнее выстраивать союзников, однако в этом витке измерения он шел стремительнее, не желая давать нам времени на изобретения моих разработок. По моим записям, к марту 1813 года у Кутузова уже было не менее двухсот тысяч под рукой, и резервы формировались быстрее, чем в настоящей истории. Француз двигался так, будто торопился вбить клин в сердце Европы, пока старый фельдмаршал был еще жив. Я чувствовал, что именно болезнь хозяина станет тем рубежом, за которым и начнется финальная развязка всей его жизни. Стоит Михаилу Илларионовичу уйти, как все рухнет в руки интриганов, Аракчеева, Зубова, а возможно и самого государя. В теле Довлатова мне нужно было думать не только о пушках и прожекторах, но и о том, как удержать хрупкий баланс власти, пока Россия еще держалась на плечах одного больного старика.

В ту же ночь я вернулся к нему. Хозяин сидел в кресле, укрытый меховым плащом, кашляя в платок. На столе лежала карта Европы, когда он чертил на ней жирные линии.

— Болен я, Григорий Николаич, — признался он вдруг, — смерть близко. Но нельзя ее пускать проклятущую. Россия еще не доросла до нового полководца. А коли я паду, то кто удержит от бездны Русь-матушку?

Совет собрался в обширной зале Зимнего дворца. На стенах колыхались огни десятков свечей, воздух был тяжел от копоти и людских голосов. Но когда вкатили кресло Михаила Илларионовича, все притихли. Старик, укрытый теплым плащом, едва держал голову прямо. Лицо его осунулось, веки подрагивали, но цепкие, холодные, полководческие глаза еще жили.

Генералы из штаба разложили карту, густо утыканную булавками.

— Что прикажете, князь? — осторожно спросил один из них, покосившись на меня. — Весть дошла, что Наполеон уже на пути к Висле.

Кутузов поднял руку, словно хотел указать на карту, но пальцы задрожали. Я невольно шагнул вперед, помогая удержать карандаш.

— Витгенштейна надобно срочно к Берлину, — сипло вымолвил он. — Платову в тыл. Остальным держать путь к Неману.

— Но ведь государь велел… — начал было кто-то из штабных.

— Государь… — перебил Кутузов, и голос его вдруг налился силой, — государь доверил мне армию, покуда я жив!

Кашель снова надорвал его грудь, он осел в кресле, зажмурился от боли. И тут, как будто дожидаясь слабости старика, выступил вперед Аракчеев. Сухое надменное лицо не выражало никакого сочувствия.

— Михайло Ларионович, — сказал он сквозь зубы, — здоровье ваше не позволяет столь тяжелых трудов. Государю надлежит взять руководство армией в свои руки.

Рядом, с притворной вежливостью, склонил голову Зубов:

— Мы все, конечно, преклоняемся пред заслугами фельдмаршала. Но в нынешних обстоятельствах, э-э… нужен решительный и деятельный ум, а не больное тело. Европа ждет от нас скорости, а не раздумий.

Я едва удержался, чтобы не шагнуть к ним. Казалось, еще миг, и они вырвут карту из рук, но старик открыл глаза, и в них блеснула та самая сталь, что держала Бородинское поле.

— Пока дышу, то извольте, командую я. А вы… — прохрипев, он перевел взгляд на двух льстивых интриганов, — будете мне повиноваться. Иначе народ русский сочтет это изменой.

Зубов с Аракчеевым закусили губу, не решаясь возразить.

Когда собрание закончилось и генералы разошлись, я задержался. Кутузов, оставшись почти один, поманил меня ближе.

— Гришенька, вижу я, они ждут моей смерти. Но покуда я жив держите их в узде. Ты, Резвой, Иван Ильич, Раевский, Дохтуров, Милорадович, Платов с Давыдовым… и твои машины. Понял? Это те друзья, кто не подведут. Кайсаров с Сашенькой Голицыным тоже. Был бы жив покойный князь Багратион, он бы помог с божьей волей. А теперича правят вот такие как граф Платон…

Старик еще держит нас, — пронеслись у меня печальные мысли, — но дни его сочтены. И когда он уйдет, Россия останется лицом к лицу с Бонапартом, а там и до предателей в собственных рядах недалеко.

Весть от Давыдова пришла скоропалительной запиской, исписанной косым, скачущим почерком:

«Конные дозоры донесли, што французы идут быстрее, нежели думалось. В Силезии уже более двадцати тысяч, и каждую неделю прибывают новые. Польша вся под ружьем, на дорогах тьма тьмущая артиллерийских обозов. Крестьяне жалуются, докуда французы хлеб жгут, то нашим деточкам не достанется. Я людей расставил по тракту до Кракова, готовлю засады. Но ежели главный удар пойдет на Варшаву и далее на Неман, надобно быть готовыми раньше весны. Ожидать не станут» .

Спустя несколько дней донесение пришло и от Платова. Его неровные строки дышали такой же опасностью:

«Пущай теперь знают в столице, война не окончена! Наши парни по тылам так шныряют, што французы путаются в своих портках. Ночью налетели, и нет у них ни муки, ни патронов. А днем дым костров, как бы думали, будто целая армия идет. Но силы их все прибывают, и чувствую нутром, скоро пойдут лавиной. Если медлить, то нас сомнут не глядючи» .

Михаил Илларионович, читая такие донесения, в эти дни таял буквально на глазах. Почти перестал вставать с кресла, руки дрожали, кашель рвал легкие, но ум был еще ясен. Стоило ему услышать имя Бонапарта, как лицо оживало, в глазах вспыхивал прежний огонь.

— Не верьте! — сипел он. — Он не даст нам времени как в прежних баталиях. Пойдет зверем в самый холод, в лютую стужу. Думает, что русский народ выдохся… А ты, батенька, Иван Ильич, — ухватил руку старого надежного друга, — ты должен будешь закончить то, что я начал.

В прихожей за дверями уже ждали люди Аракчеев с Зубовым, переглядываясь, не скрывая восторга. Вот-вот выпадет их час, и тогда они будут разрывать политику России на части. Я понимал, как только угаснет старик, они бросятся делить власть, как стервятники. В ту ночь в моем дневнике появилась новая запись, выведенная пером на полях:

«Наполеон движется быстрее. Кутузов уходит. Все решится в ближайшие недели».

Лампочка собственного изобретения едва горела накалом. За окнами метель стучала в раму, будто напоминала: «А время-то кончилось, товарищ Довлатов…»

И вдруг в тишине раздался стук в окно моего кабинета…