Аксиомы, леммы, теоремы. Стихотворения, баллады, переводы

Славный воин, купите кольчугу мою!

Вам она пригодится в жестоком бою.

Эти кольца изящней, чем буквы строки,

И светлее сияния лунной реки.

Видишь воинов статных сверкающий ряд?

Но с кольчугой моей ни один не сравнится наряд.

Тугой, как месяц, звонкий лук —

Ты угадал желанье рук.

Как мысль моя, точна, светла —

Лети, прекрасная стрела!

Я ввысь направлю твой полет —

В чудесный свет, небесный свод.

И в небесах, окончив путь,

Тебя найду когда-нибудь...

Сколь кубок прекрасен! Но воин на миг

В разгаре веселья главою поник.

Известно ли ветру, известно ль судьбе,

Придется ль губам прикоснуться к тебе,

Иль в землях далеких, под траурный дым,

Мой кубок наполнят напитком иным?

Мельканье дней полетом метких стрел

Разит и труса, и того, кто смел.

Кольчуга воина в сраженье берегла —

И вместе с ним теперь она легла.

Из кубка пить бессмертия вино

В конце концов, не каждому дано.

В земле далекой витязь погребен.

И брани гул не нарушает сон.

Причудлива реторта

Неведомых времен,

Неведомого сорта

Величие имен.

Полет стеклянной птицы,

Пустое колдовство,

Исписаны страницы,

Не найдено родство.

Подмены, перемены,

Дорога и судьба,

Сходящиеся стены

И чья-то ворожба.

Память — не кровь густая —

В жилах моих течет.

Память, века листая,

Свой предъявляет счет.

Словно пергамент ломкий,

Выцветший снится сон:

Чьей-то судьбы обломки,

Чей-то негромкий стон...

Снова музыка дальних стран,

Снова скрипки, рожки, гобои.

Значит, скоро придет туман

С мятным привкусом паранойи.

А потом захлебнется тьма,

В небе заголосит прожектор,

И небрежно смахнет дома

Обезумевший архитектор.

То ли желчью горит окно,

То ли тусклым огнем сомнений.

Недосмотренное кино

Перепутанных сновидений.

Заблудившаяся строка,

Задохнувшаяся любовью...

Это просто твоя рука

Тихо бродит по изголовью.

Вот — девочка. Она кого-то ждет,

И в темноте ее мерцают плечи.

И кто же перепутал эти встречи,

Движенье обратил в круговорот?

А вот и мальчик — он почти герой.

Его рука ласкает спинку стула.

Но ты не видишь, ты уже уснула,

И чей-то сон любуется тобой.

То — призраки тюрьмы Консьержери

Осенние разыгрывают драмы,

Скользят неслышно господа и дамы

До тусклой и непрошеной зари.

Над водами испуганной реки

Ползет телега грозного Сансона,

Сверкает треугольная корона,

Краснеют не от крови парики.

Я к Вам приду, Вы мне расскажете

О том, что было без меня.

Искусно две-три фразы свяжете,

Мое спокойствие храня.

И, разумеется, не спросите,

Где пропадал я столько лет.

Покров молчания набросите

На мой нечаянный секрет.

О, это робкое гадание,

Что было — или быть могло,

Чтоб донесенное предание

На душу камнем не легло.

Рукопожатием обяжете,

Улыбкой легкою маня...

Я к Вам приду, Вы мне расскажете

О том, что было без меня.

А вечер будет искренне

Нашептывать порой,

Что лишь в негромкой истине

Скрывается покой.

Покой — пролог бесплодия,

Причина для тоски...

Но вновь звучит мелодия,

И вновь горят виски...

Еще придется спешиться,

Чтоб не пролить вино.

Что ж остается? Тешиться,

Что нет ее давно...

...Тогда отправил царь во все концы

Гонцов, чтобы и старцы, и юнцы,

Чтоб каждый из народа в тот же час,

Едва заслышав царский сей наказ,

Отдал им наконечник от стрелы —

Трехгранный, что острей стальной иглы.

И было так, как было. И металл

Наш славный царь, в конце концов, собрал

Со всей страны, с кибиток и шатров,

С кочевий легких, с дворовых дымов.

Трехгранник каждый — бронзы острие

Имел, конечно, прозвище свое.

Из наконечников сложился пред дворцом

Огромный холм. Он говорил о том,

Что многочислен был народ царя —

И был послушен. И когда заря

Деревья осветила, и дома,

И купола дворцов, и закрома,

Царь повелел представить мастеров —

Чеканщиков, а также гончаров,

Рабов искусных в ремесле литья.

И так сказал им: «Слушайте, что я

Велю создать. Послушен и велик

Народа моего прекрасный лик.

Теперь он должен, под рукой моей,

Прославиться в водовороте дней!»

Он мастерам сработать приказал,

Стрел бронзовых используя металл,

Чтоб всем богам служение вершить,

Чтоб жертвы им, бессмертным, приносить —

Создать огромный бронзовый сосуд.

В таких, поменьше, женщины несут

И молоко, и масло, и вино.

Такое повеление дано.

...Прошли тысячелетия, и вот,

Давным-давно никто здесь не живет.

В степи безлюдной найден был курган.

Ученые пришли из дальних стран,

Лопаты врезались в нетронутую тьму

Эпохи древней, памятной уму

Немногих знатоков. И что же там

Увидели потомки? Древний храм?

А может быть, разрушенный дворец?

Разбитый трон, разломанный ларец,

Скелет в истлевшем шерстяном плаще,

Корона медная, а ниже, на хряще,

Под челюстью — ошейник золотой.

Спи, безымянный царь, и бог с тобой...

А рядом покореженный сосуд —

Рабов таких же безымянных труд.

Ты плывешь по звездной ночи.

По твоим широким бедрам,

По твоей груди прекрасной

Проплывают тени звезд.

А соски твои похожи

На цветы, что расцветают

Только полночью безлунной,

Темной ночью, в полный рост.

Но блестят зачем-то щеки,

Словно дождь коснулся кожи,

Словно ливень водит пальцем

По волшебному лицу.

Что с тобой? О чем ты плачешь,

Вероломная колдунья,

Для кого ты ставишь кубок,

Собираешь в нем пыльцу?

Он тяжелым сном забылся,

Он во сне неровно дышит,

Он вздыхает смутно, тяжко,

Издает негромкий стон.

Он проснется ранним утром,

Только вряд ли он узнает,

Кто послал ему надежду

В серебристый сладкий сон...

Куда и от кого они бегут?

Куда спешат и что их остановит?

И кто за горизонтом им готовит

Танталов пир или сизифов труд?

Мельканье теней мутных на стене

Затягивает омутом бездонным.

Хоть дышит мир еще дыханьем ровным —

Недолог путь к бессмысленной войне.

И смотрит вслед бегущему калека.

Что остается? Черная зола.

Горит звезда. Она бледнее зла,

Рожденного еще в начале века.

...Но капитан Ахав не знал,

Что души утонувших китобоев,

Что души моряков, погибших в море,

Приобретают новые тела —

Тела могучих молодых китов.

....Но капитан Ахав не знал,

Что гонят кровь горячую по жилам

Насосы безотказные — они

Рождают эти новые желанья —

Прекрасные и мощные сердца.

...Но капитан Ахав не знал,

Что можно, в исступлении, настичь

Врага смертельного, и поразить его,

И даже победить — но что же делать,

Когда перед тобой не белый кит.

...Но капитан Ахав не знал...

...Но капитан Ахав не знал...

...Но он не знал...

...Но он не понимал...

На грани, по краю, у кромки небес

шагаю без карты, без компаса, без

искусства угадывать правильный путь:

то ль прямо держать, то ль скорее свернуть

Ни здесь и ни там, ни вблизи, ни вдали

летучие тени, горят корабли,

сгорают дукаты и талеры, и

дома, и солдаты, и монастыри,

ступай, поводырь, и веди в темноте!

...И тени, и тени, и тени, и те...

Рояль суров, академичен,

Надменен. Бедный дирижер

Почти бесплотен, анемичен

И безутешен. Разговор

Пустой. Ни вдохновенья,

Ни партитуры — жалкий строй.

И дирижер от огорченья

Прозрачной машет головой.

И как же быть? Ему подвластны

Нагие скрипки, царь-гобой.

А флейты юные — прекрасны,

Но недоволен он собой,

Поскольку вот — рояль не внемлет,

Стоит себе и тихо дремлет,

Презренья полон ко всему,

Что не относится к нему.

И дирижер грызет бумагу,

Втыкает в плотный воздух шпагу.

И возмущаются тотчас

Седой пузатый контрабас,

И знойная спираль валторны,

И удалые флигель-горны,

И арфы, будто динозавры,

И даже звонкие литавры.

Но что рояль? Что этот черный,

Огромный зверь, презренья полный

Он спит. Ему на все плевать.

Он, правда, просто хочет спать!

Тянутся откосы,

и во всей красе

зреют абрикосы

в лесополосе,

дома стынет койка,

ходики без гирь,

у дороги стройка

и большой пустырь,

ходит сторож пьяный,

что-то говорит,

вечер несказанный,

и звезда горит.

Скопище черных «Волг»

топчется у крыльца,

кто-то, живущий в долг,

клянчит у мертвеца,

сыплет в глаза песок,

отодвигает стол,

после — протрет висок

и передернет ствол.

Спящие воины —

легкий улов,

сном успокоены

точки зрачков,

в жесткой деснице

не меч, а печать,

скоро деннице

над полем вставать.

...Бассейн заполнен скорбью и печалью.

Лишь плачущим в нем дышится легко.

Его борта обиты черной сталью.

И в нем кипит парное молоко.

И призраки плывут в том белом паре,

И сны — за ними, наперегонки.

Звучат вослед, в предутреннем угаре, —

Будильников свихнувшихся звонки...

...Нынешним летом, в той же квартире,

Кажется, в среду... Хватились его

дня через три или даже четыре,

через неделю, скорее всего,

долго искать не собирались,

сломанный ключ остался в замке,

вышибли дверь, не докричались,

красное небо билось в руке...

Легко рассыпаются звуки.

Их ловят силки тишины.

И снова усталые руки

Желанья писать лишены.

И я повинуюсь и даже

Не слышу тяжелых шагов

Измазанных кровью и сажей

Придуманных кем-то богов.

Разинув рот, торчит дурак

В портале тишины.

На нем красивый синий фрак

И модные штаны.

Стоит, уставившись в зенит,

Душа за пеленой.

А тишина уже звенит

Натянутой струной.

Нелепый вид, нелепый нрав

Куда-то заведет,

Не рассмешив, не разыграв

Стоит, чего-то ждет.

Глядит на желтую луну

И видит чей-то трон.

А тишина подобна сну,

Но все-таки — не сон.

Откуда взялся, как возник

В ограде из сердец

Мой непонятливый двойник,

Зеркальный мой близнец?

Я подойду — он не поймет

И не поймает взгляд.

А тишина его возьмет

И не вернет назад.

Не то чтобы тоска — скорее непогода,

холодные дожди, рутинные дела,

свихнувшийся январь — дурное время года,

а в небе — облаков кривые зеркала.

И года не прошло, как с Вами мы расстались.

И снова я гляжу в знакомое окно...

Ах, если бы опять мы с Вами повстречались!

Ах, если бы... Но нет, уже не суждено.

Туманные слова мне шепчет ветер темный:

«Вы помните ли ту хранительницу снов,

Разжегшую костер, болезненный и томный,

Истасканных надежд, состарившихся слов?

И года не прошло, как ты расстался с нею.

То старое окно давно пора забыть!

Ах, если бы ты был тогда чуть-чуть смелее —

То помнил бы сейчас, что значит слово “жить”...»

Та выцветшая ночь, похмельная кокетка,

Плясавшая тогда у желтого костра,

Внезапной тишины качнувшаяся ветка,

Просыпавшая горсть седого серебра...

И года не прошло, как с Вами мы расстались.

И снова я гляжу в знакомое окно...

Ах, если бы опять мы с Вами повстречались!

Ах, если бы... Но нет, уже не суждено.

Царапающий звук, рождающий тревогу,

Листающий часы, стирающий года,

Указывает путь, пунктирную дорогу

От точки «навсегда» до точки «никогда».

И года не прошло, как я расстался с нею.

То старое окно давно пора забыть!

Ах, если бы я был тогда чуть-чуть смелее —

То помнил бы сейчас, что значит слово «жить»...