Аксиомы, леммы, теоремы. Стихотворения, баллады, переводы

Эта дева — колдунья,

Эта дева — колдунья,

Эта дева — колдунья,

и чары ее нелегки.

Эта дева — колдунья,

парней она кормит с руки.

Эти парни не знают,

Эти парни не знают,

Эти парни не знают

опасной и темной любви.

Эти парни не знают,

что поздно — зови не зови.

Эти губы невинны,

Эти губы невинны,

Эти губы невинны

и нежно, по-детски, мягки.

Эти губы невинны,

но цепкие пальцы ловки...

Я дарил тебе стекляшки, и колечки я дарил.

Чтобы ты меня любила так, как я тебя любил.

Ты меня не понимала, не хотела понимать.

Ни рыжье, ни побрякушки ты не думала скрывать.

Я просил тебя только об одном,

Говорил тебе: «Не играй с огнем!»

На тебе козел твой старый побрякушки увидал.

И, конечно, он стекляшки и рыжье тотчас признал.

Старый черт меня — в тюрягу, а тебе сказал: «Не трожь!»

Я в тюрьме, а ты на воле припеваючи живешь!

А ведь я просил только об одном,

Говорил тебе: «Не играй с огнем!»

Соскочил я с нар тюремных и теперь бегу к тебе.

Я найду рыжье — спасибо старой своднице Судьбе.

Для тебя, моя маруха, я убью и украду,

Что бы ни было, но все же я опять к тебе приду.

Но прошу тебя только об одном,

Говорю тебе: «Не играй с огнем!»

Украду — не бриллианты, не тиару украду.

Я приду сегодня ночью, не на счастье — на беду.

Пусть бежать за этим делом для кого-то и не в масть

Я бегу, чтобы сегодня у него тебя украсть.

Но прошу тебя только об одном,

Говорю тебе: «Не играй с огнем!»

Я двери красные покрою цветом черным.

Мое желанье не покажется вам вздорным.

Готов я все вокруг покрасить в черный цвет:

Другого цвета на моей палитре нет.

О, сколько девушек, плывущих в летнем свете!

Они легки, они прекрасны, девы эти.

От нежных прелестей плывущих мимо дев

Я отвернусь, чтоб не ослепнуть, разглядев.

А мимо дома едут быстрые машины —

Они черны и потому непогрешимы.

Я вновь спокоен, это мой любимый цвет.

Другого цвета на моей палитре нет.

Но почему прохожие отводят взгляды?

Но почему моим приветствиям не рады?

Лишь потому, что я все крашу в черный цвет?

Но у меня другого цвета просто нет!

Они меня не видят — что же, я исчезну.

Растаю в этой темноте, срываясь в бездну.

Ни солнце красное, ни синий небосвод,

Уж не помогут — начинается исход...

Я сердце красное покрою черной краской.

Лицо прозрачное прикрою черной маской.

Готов я все вокруг покрасить в черный цвет:

Другого цвета на моей палитре нет.

Пыль странствий ложится на плечи.

Ее невозможно стряхнуть.

Я ею дышал,

Пропитался насквозь...

Как долог, мучителен путь!

И нет на вопросы — ответов,

Земля поглощает тела.

И время стремительно

Мчится вперед,

Летит оно будто стрела.

Прерывистым стало дыханье,

Пунктиром — и радость, и страх.

Лишь тень пробегает,

Теряется вновь,

В чужих растворяясь стихах.

На этих стенах пророки чертили огнем письмена.

Но стены под солнцем тают, словно вчерашний снег.

Посеяны чьей-то рукою странные семена.

Их дожди поливали, их утрамбовывал бег

Славных и неизвестных. Солнце идет в зенит.

Галлюцинаций море, словно прибой, шумит.

А мы бредем по дороге вперед и только вперед.

Терпения не хватает, и это из года в год...

Стерта с надгробья надпись, стерта с листа печать.

Утра не будет, снова кто-то начнет кричать.

Знанье — плохой советчик, если пропал закон.

Пляшут безумцы, зная силу и власть свою.

Что же поставишь снова в этой игре на кон,

Если стоишь, качаясь, пропасти на краю?

Только кошмары душат, призраки так тонки,

Чьи-то копыта топчут высохшие венки.

А мы бредем по дороге вперед и только вперед.

Терпения не хватает, и это из года в год...

Стерта с надгробья надпись, стерта с листа печать.

Утра не будет, снова кто-то начнет кричать.

Кошачьим когтем скальпель наведен.

Нейрохирург жестокостью украшен.

И паранойей дверь облита наша.

Век двадцать первый психами рожден.

Кровавой пыткой — проволоки стон.

Политика хоронят в пенье псалма.

Невинные горят в огне напалма.

Век двадцать первый психами рожден!

Смерть — семя жадности, слепого жалкий трон.

Поэт голодный жаждет детской крови.

Что он найдет в безжалостной любови?

Век двадцать первый психами рожден...

Багровой масти наш король,

Его тюрьма темна.

Ее разбил рассветный луч,

Растаяла она.

А я спешу к его дворцу,

Сегодня там турнир.

Волынка вновь меня зовет

На королевский пир.

Отыщет старый канцлер там

Забытые ключи.

Заменит солнце наш король

На тусклый свет свечи.

А королева нам поет.

Печален рокот лир.

И скорбный марш ведет меня

На королевский пир.

Король Багровый, для чего

Цветок ты растоптал,

Пока садовник добрый наш

Зеленый лавр сажал?

Оркестр гремит, терзает слух,

И фокусник-кумир

Всех собирает в этот день

На королевский пир.

И плачут вдовы по утрам,

И шутят мудрецы.

И ложь смеется, будто бы

Они — ее гонцы.

А желтый шут струну порвал.

Расшит его мундир

Улыбками. Он не спешит

На королевский пир.

Живой спросил у мертвеца:

«Скажи мне, где ты был?»

«Нигде, везде — и без конца

Я с ветром говорил!»

«И что же он сказал тебе?

Что ветер отвечал?»

«Ах, Боже мой, хвала судьбе:

Летел он и молчал...

Когда я с ветром говорю,

Уносит он слова.

Когда я с ветром говорю —

Кружится голова...

Снаружи я иль я — внутри?

Того не знаю сам.

Заря моя, свети, гори,

И боль дари глазам!

Я просто с ветром говорю,

Кружится голова...

Я просто с ветром говорю —

Летят мои слова.

Ты хочешь мною овладеть,

Мой разум отравить.

Но я ведь не могу сгореть,

Ведь я могу — не быть.

Лишь с ветром смея говорить,

Ему слова плести,

Беседу странную творить,

Считая до шести...»

...Живой спросил у мертвеца:

«Скажи мне, где ты был?»

«Нигде, везде — и без конца

Я с ветром говорил!

Я с ветром говорил»

Лунная дочь проносит в руке

Паутины серебряный пух.

Лунная дочь плывет по реке

И плеском ласкает слух,

Скользит меж ветвей, словно легкий сон.

И призраки вьются со всех сторон.

Лунная дочь играет в игру:

Кто первым поймает луч?

Лунная дочь уйдет поутру,

Сорвется с прибрежных круч.

И солнечный парус плывет в вышине.

И призраки тают, как снег по весне.

Друг друга моего, печальный друг,

Похож был на Анри Тулуз-Лотрека:

Коротконог он был и близорук,

К тому же — обходился без ночлега.

Он приходил, держа в руке свирель,

Которая зовется флейтой Пана.

Всегда внезапно — в марте, в декабре ль —

Был слышен в небесах удар тимпана.

Звук деревянной флейты, легкий звук

Внезапно околдовывал прохожих.

Забыв про все, они спешили в круг,

Пускались в пляс, так на менад похожи

И на сатиров. Закрывал глаза,

Стремительно его порхали руки,

Деревья пели, плыли небеса,

Качалось солнце, вопреки науке.

Его свирель поддерживала пыл,

Возникший в нас — но почему? Откуда?

Тот музыкант — он просто Паном был,

Был богом, сотворившим это чудо.

Однажды он играл — и вдруг стена...

Стена глухого плотного тумана

Вокруг него возникла, пелена,

И в небе вновь — глухой удар тимпана.

И он исчез — теперь уж навсегда.

Ушел в свои далекие кочевья...

С небес лилась, как музыка, вода,

Рыдали птицы, плакали деревья.

А он ушел навеки в сизый дым...

А он ушел навеки в сизый...

А он ушел навеки...

А он ушел...

Со мною по соседству

Жил крошка-гном

Гримли Кром.

И кошек — помню с детства —

Боялся он

И ворон.

Бедный

Бледный

Гном

Гримли Кром.

Пурпурную рубаху

И капюшон

Наденет он,

Бывало, — и от страху

Скорей бежать —

Да под кровать.

Бедный

Бледный

Гном

Гримли Кром.

И потому не видел

Дождинок гном,

Но слышал гром.

Ах, кто ж его обидел?

И сам не знал,

Был слаб и мал

Теоремы

Бедный

Бледный Гном

Гримли Кром.

Ну что ты, в самом деле,

Смешной малыш,

Все там сидишь?

Ты вылези из щели

И погуляй —

Ведь это рай!

Бедный

Бледный Гном

Гримли Кром...

Вот Сэм Люцифер, замечательный кот.

На солнце лежит он и греет живот.

Сам рыжий, как солнышко, но отчего

Никак не могу разгадать я его?

Кому он мурлычет, зачем он шипит?

Усами зачем так смешно шевелит?

Кому подмигнет он и видит кого?

Никак не могу разгадать я его!

Ах, это загадка — мой Сэм Люцифер!

Быть может, услышал он музыку сфер?

Не «Мяу» бормочет, бормочет: «Ого!»

Никак не могу разгадать я его.

О чем он тревожится, грезит о чем?

Зачем то и дело так трется плечом?

Хотел бы узнать, но, скорее всего,

Вовек не смогу разгадать я его...

Город спит, так забавно вздыхая.

Фонари уж устали гореть.

Спи, моя дорогая.

Без меня светлый сон

Сможешь ты досмотреть.

Город спит. Я — бродяга бездомный.

Что сказать — ухожу навсегда.

Надо мной — купол неба бездонный.

Надо мной — зыбким светом

Мерцает звезда...

Город спит — до утра не разбудишь.

Фонари уж устали гореть.

До утра — обо мне ты забудешь.

Без меня светлый сон

Сможешь ты досмотреть.