Александр Великий. Мечта о братстве народов

Побежденные пустыней

Летом 325 года до н. э. пробил час человека, имя которого время от времени вскользь упоминалось летописцами, но его фигуру затмевали такие сподвижники Александра, как Гефестион, Кратер, Птолемей, Парменион, Филота, — что, впрочем, неудивительно, если принять во внимание особенность его характера. Ведь о нем пишут как о муже непритязательном, простом и скромном. Речь идет о Неархе, сыне Латима из Лато, что на Крите, друге юности Александра. После свадьбы Филиппа с Клеопатрой он оказался в ссылке; в самом начале похода в Азию стал сатрапом Ликии и Памфилии, позднее командовал элитными войсками агриаи и царскими щитоносцами и стал, наконец, в Буцефале, как уже было упомянуто, командующим речной флотилией. Неарх был, как, пожалуй, и Парменион, верен своему царю, но не раболепствовал, возражал Александру, если считал это необходимым, имел свое мнение и отстаивал его, что было не так просто н придворном окружении. Уже только поэтому он выделялся среди полководцев македонской армии как личность незаурядная, вызывающая интерес.

В Паттале, городе, стоящем в дельте Инда (сегодня Хайдарабад), до которого, наконец, добрались участники экспедиции, продолжавшейся девять месяцев, Александр призвал его в себе. С верфей доносился стук молотков и топоров, визг пил — здесь работали день и ночь и строили корабль за кораблем. Неарх оставил очень яркое описание их беседы. Царь спросил, не знает ли он человека, который мог бы командовать флотом в сто кораблей, и не каким-то там речным, а настоящим, который будет бороздить океан, простирающийся между устьем Инда и Персидским заливом. Конечно, корабли не настолько совершенны, чтобы пуститься в такое плавание, а матросы полны страха перед морскими чудовищами. И на этом месте должен быть человек, чувствующий себя в море как дома, умеющий ориентироваться по звездам, владеющий ремеслом морехода, человек, на которого люди будут смотреть как на своего командира и которому будут доверять.

Добродушный и доверчивый Неарх не понял, что с ним ведется игра, ибо имелся в виду не кто иной, как он сам, и начал предлагать кандидатуры. Царь отвергал их одну за одной: нет, этот не подойдет, ему не хватает выносливости; второй тоже не годится, вечно его тянет домой; о третьем и говорить нечего, уж он-то не станет рисковать жизнью ради спасения своего господина; а у четвертого при виде паруса начинается морская болезнь… Критянин нарушил воцарившееся молчание: «Если море судоходно и плавание в человеческих силах, с помощью богов я благополучно приведу корабли в Персию».

Царь, верный своей роли, отклонил предложение: он-де не хочет подвергать своего друга такой опасности. Он ушел от ответа, сделал вид, что колеблется, и, наконец, уступил просьбе Неарха, доверив ему командование морским флотом. Как позже выяснилось, это был удачный выбор и хорошо продуманный шахматный ход: воины, которых он отобрал для этой кампании, не могли теперь жаловаться на свою судьбу. Неужели царь поставил бы своего друга во главе безнадежного, бесперспективного предприятия? Ведь не собирался же он пожертвовать опытным командиром? Вселяло надежду и то, что плыть нужно было на запад, туда, где родина.

Но еще до выхода в открытое море, во время плавания по западному рукаву Инда, они начали сомневаться. С моря дул муссон. Он с такой силой гнал огромные водяные валы вверх по течению, что многие суда крутило, как щепки, они сталкивались и переворачивались. Это была мощная приливная волна, которая изливалась в некоторые крупные индийские реки и могла вызвать в них временный подъем воды на девять метров. Мореходы узнали это на собственном опыте, когда отбуксировали поврежденные корабли к берегу, а потом вода спала, и кили судов зарылись — в илистое дно. Прилив и отлив был знаком и грекам, однако в Средиземном море разница в уровнях воды составляла не более полуметра. Но если что-то странное повторяется регулярно, оно уже не так пугает, и следующего мощного прилива греки боялись гораздо меньше.

Через несколько дней они отправились дальше вниз по течению, на сей раз в сопровождении местных рыбаков, которые провели их мимо песчаных отмелей, указывая путь. Ветер был уже соленым на вкус, когда они бросили якоря с подветренной стороны небольшого острова и увидели вдали белую пенистую полоску прибоя. Стоя на виду у всех высоко на носу своей триеры, Александр принес жертвы богам, которых назвал ему Зевс-Аммон в оазисе Сива. Во славу Посейдона текла кровь жертвенного быка. В честь Фетиды, среброногой нереиды и матери пращура Ахилла — красное вино. Не были забыты и другие морские нимфы и небесные близнецы Кастор и Поллукс, приходящие морякам на помощь. Жертвенные золотые сосуды Александр бросил в пучину.

Затем царь вышел в открытое море в сопровождении трех самых надежных кораблей. Они плыли и плыли, пока берег не исчез в дымке и не стало видно ничего, кроме неба и моря, моря и неба. Этот океан на был Мировым Океаном на краю света, найти который он рассчитывал по ту сторону Ганга, но воды, несшие сейчас его корабль, несомненно, были связаны с ним. Слабое, но все же утешение.

Принесение священных жертв в устье Инда было символическим окончанием индийского похода. Наемников из числа местных жителей давно отправили по домам. Кратер с группой воинов, слонами и солдатами, непригодными больше к участию в боевых действиях, уже направлялся в Арахозию и Дрангиану. Земли в бассейне Инда достались Оксиарту, отцу Роксаны. Сатрапом прилегающей к ним области на востоке, простирающейся до южной оконечности Пенджаба, был назначен македонянин по имени Филипп. Пифон получил власть над нижним Индом и частью Арахозии. Пор, владевший областью восточнее Гидаспа, был надежен, на его верность вполне можно было рассчитывать. Остальных индийских правителей связали договорами в надежде, что они будут выполнять свои обязательства.

Эти политические манипуляции были в духе Александра и говорили о том, что он старался сохранить то, что стоило так много крови. Чтобы еще теснее привязать Индию к создаваемой мировой империи, нужны были как наземные коммуникации, так и — что еще важнее — водные пути. Неарх и должен был найти тот самый путь, который вел бы через Эритрейское море и Ормузский пролив к месту впадения Евфрата и Тигра в Индийский океан и далее — до Вавилона. По сути, речь шла о повторном открытии: Скилак, как уже было упомянуто, проплыл по этому пути гораздо раньше, а задолго до него это сделали отважные торговцы из Восточной Индии. Скилак и те смелые купцы пускались в путь малочисленными группами; Неарху же предстояло отправиться в дальнейшее путешествие с доброй сотней триер, полутриер, парусников. Радиус действия античных кораблей был незначителен. Помещение для хранения провианта было обычно невелико, и поэтому провизии на 8.000 моряков и 2.000 членов команд хватало всего на пять дней, а воды лишь на сутки. Флоту была необходима поддержка сухопутных войск, в задачи которых входило строительство складов, хранилищ для продовольствия, водных резервуаров и одновременно — покорение прибрежных областей. Итак, это было комбинированное сухопутно-морское предприятие, для успеха которого тыловое обеспечение было важнее блестящих стратегических ходов. Македонский штаб многократно планировал и осуществлял подобные кампании (стоит вспомнить, например, переход через Дарданеллы). Операция и теперь была продумана с особой тщательностью. Но на этот раз боги, которым в устье Инда принесли благодарственные жертвы и которых просили помочь вернуться домой, завернулись — в покрывала.

Неарх получил приказ не торопиться с отплытием до начала осенних муссонов, которые в конце сентября дули с северо-востока и обещали благополучное плавание. В первые дни сентября Александр ушел со своим войском. Данные о количестве воинов колеблются в пределах от 8.000 до 60.000. По-видимому, истина лежит где-то посередине и в путь отправились около 20.000 человек, причем, против обыкновения, обоз по численности не уступал боеспособным частям. Это были отборные войска, лучшее, что могло предложить командование армии: царские щитоносцы, пешие воины, агриане с дротиками, конные лучники, кавалеристы. Они продвигались по долине реки Арабия (Хаб), где обитало последнее индийское племя, арабиты, в сторону мест, где жили ориты, народ уже иранского происхождения. Оба племени отчаянно сопротивлялись, используя наряду с другими средствами также змеиный яд, в который обмакивали острия стрел и копий. Это действовало на македонян как ядовитый газ, примененный во время Первой мировой войны. Когда такая стрела попала в полководца Птолемея, то надолго вывела его из строя.

Македоняне, и без того люто ненавидевшие всех, кто своим сопротивлением затягивал их возвращение на родину, не брали пленных. Ора, главный город оритов, была разрушена, и, словно в издевку, на этом месте была заложена новая Александрия, сатрапом которой был назначен Аполлофан. Леоннату, одному из семи благородных телохранителей, было приказано поддерживать порядок и организовать рытье колодцев для нужд флота. Сатрап также обязан был позаботиться о пополнении свежими силами войск, продвигавшихся в Гедросию.

Начался семисоткилометровый переход Александра через пустыню, ставший роковым в его судьбе…

Добравшись до горной гряды Талой, войско вынуждено было оставить берег моря и перейти через Томер (Хингол). Воины очутились в месте, названном шведским исследователем Свеном Гедином самым негостеприимным из всех уголков земли. Гедросийская пустыня (ныне ей примерно соответствует территория Белуджистана) встретила солдат палящим зноем, песчаными бурями и мириадами москитов. Она вынудила воинов днями бесцельно валяться под повозками, наполовину зарывшись в песок, и идти лишь ночью, когда температура падала до 35 градусов и становилась более или менее сносной. Они шли по пустыне, напоминавшей лунный пейзаж, преодолевая каждый метр по колено в песке — вверх-вниз, вверх-вниз. Тот, кто отставал, был обречен на гибель. Если кого-то покидали силы и он падал, не было никого, кто бы помог ему подняться. Лежащие проклинали безучастно бредущих мимо, желали им такого же конца и таких же безжалостных товарищей. Если кто-то, мучимый жаждой, жевал лист олеандра, он умирал в судорогах. Белый густой сок растущей здесь разновидности молочая был причиной неукротимой рвоты и поноса, от которых больной уже не мог поправиться.

Когда после стокилометрового перехода войско добралось, наконец, до воды, из-за глотка протухшей влаги началась потасовка и резня. Те, кто пришли первыми, опрометью кинулись к луже, пили, не отрываясь, лежа на животе, — так что не могли подняться и оставались лежать, отравляя остатки воды. Резали лошадей, одну за другой, мясо жадно глотали сырым, пили кровь; затем настала очередь мулов, а потом и верблюдов. Их желудки были наполнены зловонной зеленой жидкостью, которую обезумевшие от жажды воины пили с жадностью. Повозки с больными женщинами и детьми остались без тягловой силы — это было равносильно смертельному приговору.

Когда войско попыталось укрыться в вади (высохшем русле реки), оно после муссонных дождей превратилось в грозный ревущий поток, сметающий все на своем пути: животных, оружие, палатки… Сотни людей, еще недавно погибавших от жажды, нашли смерть в воде. На смену жажде скоро пришел голод. Зерно, которое толкли в ступах, чтобы варить из него кашу или печь лепешки, было на исходе. Если кто-то находил в сумке мертвеца сушеный инжир, он мог считать, что ему невероятно повезло. Где же было продовольствие, прислать которое надлежало Аполлофану? И где же был сам Александр?

Он, державший в покорности множество врагов, не мог справиться с собственными воинами и вынужден был смотреть, как разрушается порядок, как солдаты не повинуются своим командирам, как в борьбе за выживание каждый надеялся только на себя. Когда в одном из бедных селений интенданты нашли спрятанное зерно, его погрузили на повозки, опечатали царской печатью и отправили на побережье, где строились продовольственные склады для флота. Едва повозки удалились на несколько миль, печати были сломаны и охрана во главе с командиром вспорола мешки.

Злая ирония судьбы заключалась в том, что пустыня, днем и ночью забиравшая все новых и новых людей, дивно благоухала. Очень сухой климат был благоприятен для роста миртовых кустарников, достигавших невиданных размеров; их смола дома ценилась на вес золота. Большую ценность представляли собой растения, из корневища которых добывали нард, использовавшийся для приготовления мазей, и желтые шарики смолы босвелии, из которой делали ладан. Финикийские купцы, сопровождавшие войско, наполняли свои мешки, несмотря на все тяготы пути, — и теряли все, как только их лошади или мулы погибали. Повозки обоза с богатой добычей индийских земель ярко полыхали. То, что не было сожжено, оставалось на обочине дороги, заносилось песком, который, словно саваном, покрывал и множество трупов, лежавших повсюду.

Переход через Гедросийскую пустыню сравнивают с бегством Наполеона из Москвы: тот же дикий хаос, разгул жестокости, когда человек человеку — волк, но и то же трогающее душу проявление любви к ближнему и товарищества. Но сравнение явно хромает, когда речь заходит о главных действующих лицах. Если корсиканец бросил армию, бежал в санях и нашел в Варшаве пристанище под чужим именем, то Александр делил со своими воинами все тяготы перехода, нужду и лишения. Он не пил, если им было нечего пить, шел пешком, если им приходилось идти, голодал вместе с ними.

Отряды, посланные на берег моря для разведки, вернулись с неутешительными новостями: и там простирается та же безводная, бесплодная, выжженная степь, по которой разбросаны хижины, построенные из костей китов и ракушек. Обитают в них примитивные существа, которых трудно назвать людьми, питающиеся остатками китов, выброшенных на берег, и повсюду мерзко пахнет протухшей рыбой. И тем не менее единственная возможность спастись — это держать курс по направлению к берегу. Теперь они шли на юго-запад, через высокие дюны, которые выглядели настолько одинаково, что проводники из местных жителей однажды утром появились у шатра Александра и сознались: «Мы не можем найти дорогу».

Александр велел высечь их, отобрал тех солдат и командиров, которые все еще казались сохранившими силы, и поскакал на юг, определяя путь по звездам. На третью ночь в лицо им подул соленый ветер. Всего пять человек из его сопровождения остались в живых. С ними он достиг, наконец, берега близ Пасни, остановил коня и долго, не веря глазам своим, смотрел на пенную полосу прибоя. В песке под раскидистыми пальмами они вырыли мечами ямку. Там была вода. Не горькая, не соленая — невыразимо вкусная, чистая пресная вода. Теперь 320 километров марша до Пуры (Бампур?) показались солдатам прогулкой. На полпути им повстречался караван с продовольствием, посланный сатрапами, получившими тревожное известие от Александра. Они были в пути шестьдесят дней.

По словам македонских ветеранов, все тяготы, выпавшие на их долю за все время азиатского похода, не идут ни в какое сравнение с теми, что им пришлось вынести в Гедросии. Большинство из них с честью вышло из этого испытания, хотя многим было уже под шестьдесят, — феномен, прежде в античных армиях неизвестный. Наибольший урон смерть нанесла восточным подразделениям и обозу, где жертвами стали женщины и дети. Гетайры, царские щитоносцы, лучники, пешие воины, которых боялись на востоке, как огня, вряд ли пробуждали подобные чувства в жителях Пуры сейчас, когда они вступали в город. К ним испытывали, скорее, жалость. Некогда блестящие, непобедимые, сейчас они были беспомощны, побросав оружие в пути; некоторые опирались на грозное копье, как на палку. Те, кто еще мог ехать верхом, тряслись на дохлых клячах. В город вошли молча. Силы природы одолели армию, победить которую не мог никто.

Неарх, властитель ветров

Заново одеть, вооружить и накормить воинов было делом несравнимо более легким, чем вернуть им веру в себя. Но вино и плодородные просторы Кармании, по которым они шли уже целую неделю, сделали свое дело. Казалось, сам Дионис вел войско, еще недавно выглядевшее весьма плачевно. Теперь же вечером каждого дня после тягот перехода устраивалось шумное застолье — ели, пили, ища отдохновения и забвения. Постепенно настроение в армии поднялось, особенно после того, как разведывательный отряд всадников сообщил о прибытии Кратера, благополучно, без потерь совершившего переход через перевал Мулла, Арахозию и Дрангиану. Александр радостно приветствовал его. Но с еще большей радостью он встретил бы другого сподвижника, судьба которого ему и ночью не давала покоя, — Неарха. Еще в ноябре, с началом сезона муссонных дождей, командующий флотом должен был выйти из Патталы. Но близился уже конец декабря, а поисковые отряды, направляемые царем в сторону побережья, не приносили желанных вестей. Наконец один из наместников прибрежных земель сообщил радостную новость, лично явившись в шатер Александра и ожидая щедрой награды: «Неарх благополучно прибыл и уже направляется сюда». Но дни шли, а флотоводца все не было. Царь велел заковать в цепи несчастного, превратившего его ожидаемую радость встречи в жесточайшее разочарование. Ничто более наглядно не свидетельствует о том, насколько расшатаны были тогда нервы царя. Но его наместник был совершенно прав: разведка наткнулась на шестерых бродяг, один из которых, грязный и обросший, на вопрос, не известно ли им что-нибудь о месте нахождения Неарха, царского флотоводца, ответил: «Я и есть Неарх».

Критянин был любимцем историков, избравших в качестве объекта своих исследований море и все, что с ним связано: открытия, плавания, флот, морские сражения, гавани и корабли, корабли, корабли. Но, помимо славы известного морехода, Неарх снискал восторженное почтение ученых мужей и на другом поприще. Его перу принадлежат путевые заметки, сделанные во время плавания вниз по Инду до места впадения Тигра и Евфрата в Индийский океан и далее до Вавилона через Аравийское море и Персидский залив, — подробный отчет, снабженный естественнонаучными, этнографическими, астрономическими и географическими комментариями (с указанием расстояний и времени, в течение которого корабль находился в пути). Словом, это был истинный кладезь научных сведений. Оригинал его Periplus («Кругосветного путешествия») утрачен. Но Флавий Арриан понял ценность произведения и восстановил его в своей Indike («Истории Индии»). Он переписал труд Неарха, и то, что автором реконструкции оказался именно Арриан с его лаконичным языком, — великое счастье для потомков.

Согласно Арриану, флот насчитывал более чем сто судов, около восьми тысяч воинов, большей частью македонян, стихией которых была суша, но не водные просторы, и до двух тысяч греческих моряков, страшившихся открытого моря. Мореходство означало для них плавание вблизи берега. Как только они теряли его из виду, то начинали бояться чего угодно: морских чудовищ, небес, готовых обрушиться на них, сказочных существ, пожирающих людей. Причем боялись, несмотря на то, что открытое море в этих широтах было куда менее опасным, чем прибрежные воды, скрывавшие гибельные подводные рифы. А мощные, тяжелые волны прибоя, приливы и отливы! Земли, мимо которых они проплывали, были суровы и пустынны. Если кое-где и встречались местные жители, то сходить на берег без оружия никто не решался. Пища и вода были на строгом учете. В Кокале они, наконец, смогли пополнить запасы, обнаружив продовольствие, оставленное для них Александром, и встретили полководца Леонната, все еще сражавшегося с оритами. Неарх использовал предоставившуюся возможность и уволил всех ленивых, трусливых и неспособных воинов, пополнив поредевшие ряды флотского состава несколькими сотнями солдат из отборных подразделений Леонната.

Но и они дрогнули однажды, когда увидели вздымающиеся фонтаны, будто поднятые смерчем, и когда из воды возникли огромные тела, облепленные ракушками, улитками и тиной. Что же это, ради всего святого? Неарху не пришло в голову ничего лучшего, как выстроить корабли в боевой порядок и под звуки труб, сотрясая воздух устрашающими кличами, перейти в наступление. Монстры действительно повернули назад, ушли под воду и внезапно появились так близко, что гребцы с перепугу выронили весла. Ихтиофаги, питавшиеся сырой рыбой, использовали ребра этих животных в качестве стропил для крыш, а кости челюстей приспосабливали вместо дверей. Это были киты, которые в Средиземном море не водились.

У одного племени, живущего на уровне каменного века, македоняне пополнили запасы провианта, купив овец и коз, но есть их мясо не смогли, потому что оно пропахло рыбой, которой кормили животных. Напрасно они искали хранилища провианта, обещанные Александром. Скоро и люди Неарха начали голодать, как и их товарищи на суше, которых они давно не видели и о которых ничего не слышали. Казалось, пустыня поглотила их. Флот был в пути добрых два месяца, когда на горизонте показались уже колосящиеся поля, фруктовые сады, виноградники. Македоняне бросили якорь в бухте и узнали, что находятся в Гармозие (Горм); здесь начинался Персидский залив.

«Для пропитания мы нашли здесь все, что душе угодно, кроме оливкового масла», — пишет Неарх. Ах, как им не хватало его в походе! Давняя тоска греков по родине вырвалась наружу, когда несколько матросов во время прогулки по новым местам встретили человека, заговорившего на их родном языке. Они спросили, откуда он, и узнали, что незнакомец отстал от войска Александра, но он знал, что штаб царя должен быть где-то недалеко.

Уже через несколько дней Неарх стоял перед царем, который не сразу признал его: 80-дневные скитания по морю превратили флотоводца в старика. Позднее переложение его записок повествует:

«Он отвел его в сторону, обнял, залившись слезами, и сказал: «Так ты жив, друг мой! Это большое утешение для меня в несчастье. А теперь расскажи, как погибли мои корабли, и в первую очередь…»

«Но они не погибли, — прервал его Неарх, — они благополучно дожидаются нас в устье Аманис (Менаб), и воины твои все живы».

И Александр поклялся именем Зевса, что этой вести он рад больше, чем завоеванию всей Азии».

Из 100 своих кораблей критянин потерял всего четыре парусника. Из тех же воинов, что были в походе вместе с Александром, в живых осталась лишь половина. Кто был повинен в этом? Сатрап Кармании, не пославший вовремя каравана с провиантом? За это он теперь заплатил своей головой. Аполлофан, который должен был организовать снабжение флота? Бематист, которому надлежало предоставить точные данные о расстоянии для расчета пути следования флота Неарха и который дал неверную информацию? Немало виновных нашел Александр, и многие из них были казнены, лишены званий и должностей, заточены в темницу. Обвинение подданных во всех смертных грехах — не редкость среди деспотов, но Александр никогда не был тираном в классическом смысле этого слова. Как говорил один из его современников, Александром владело отчаяние, он был мрачен и бледен вследствие физических и душевных страданий. Это означало, что подсознательно он чувствовал, кто истинный виновник всего случившегося: он сам.

Еще античные историографы Диодор, Арриан, Плутарх, Юстии, Курций Руф намекали на это. Современные же историки пошли гораздо дальше, устроив чуть ли не судилище над ним. Конечно, всегда проще быть правым по прошествии времени, но в этом случае они действительно располагают весомыми аргументами: Гедросия до похода считалась неведомой землей, войско, с которым он отправился, для подобного предприятия было слишком велико и трудно управляемо, и уж совсем никак не следовало брать с собой такой огромный обоз с женщинами и детьми. Возможность повернуть назад при появлении признаков надвигающейся катастрофы не была использована.

Избежать подобных просчетов (элементарных стратегических ошибок) означало бы в данном случае действовать благоразумно. Но вплоть до этого рокового похода секретом успеха македонянина никогда не было благоразумие. Он всегда предпочитал отчаянную удаль добрым советам, действовал вопреки всем правилам военного искусства, презирал осторожное обдумывание и взвешивание. Но то, что приносило победы в борьбе с людьми, оказал ось бесполезным в противостоянии силам равнодушной, враждебной природы.

К тому же после фиаско на Гифасисе — позора, доселе невиданного, — он хотел доказать всему миру, на что способен: он подчинит себе пустыню, покорить которую не удалось ни легендарной Семирамиде, ни великому Киру. Но он переступил при этом назначенные ему божественным провидением границы. Он слишком возвеличился, вознесся и вызвал гнев богов.

Александр, как и Цезарь, в самые ответственные моменты полагался на удачу. И, как показывали последние события, всегда был прав. Он был любимцем Тихе: казалось, он заключил с ней союз. Но в Гедросии непостоянная богиня счастья лишила его своей благосклонности — недаром же она стояла на шаре. «Перипетия» означает «изменчивость судьбы». В трагедии героя Гедросия стала вехой, которой отмечено начало его пути навстречу неизбежной катастрофе.

Великая чистка

«Многое вы сделали неверно за время моего отсутствия. Но вашей самой большой ошибкой было считать, что я не вернусь».

При этом Александр имел в виду своих восточных сатрапов и приданных им македонских военных комендантов. Большинство из них решало после индийского похода: «Больше мы его не увидим, своего господина», который, как они знали, был настолько глуп, что сражался в первых рядах, бок о бок с рядовыми воинами. Когда-нибудь вражеский меч сразит его. Ну, а если не меч, то одна из многочисленных коварных болезней, подстерегающих солдат в походе. И стоит ли тогда стараться, тратить силы, усердие, энергию для поддержания правления того, кто заведомо обречен на смерть? Александр все равно так или иначе пропадет на чужбине…

И они устраивали празднества неслыханной пышности, выписывали из Афин дорогих гетер, бравших за ночь до 10.000 драхм, или просто уводили жен своих подданных, которые им нравились. Они забросили все свои обязанности и лишь об одной не забывали: обогащаться. Они грабили храмы, вскрывали гробницы, нападали на караваны мирных купцов. Но в казне постоянно не хватало денег, и они увеличивали налоги и забирали последнее у крестьян. Для укрепления своей власти они создали отряды наемников, которые не присягали на верность царю. Те же из них, кто не творил подобного беззакония, тоже были виновны, так как они не отвечали на письма из царской канцелярии, не пополняли царское войско, что входило в их обязанности, не выполняли приказы до тех пор, пока, наконец, не выяснилось, что они уже не имеют смысла. В остальном же они выжидали, что принесет будущее.

Александр завоевал империю, простиравшуюся от Адриатики до Пенджаба, от Яксарта до Нила. На всех полях сражения он одержал победы, посадил в завоеванных странах своих сатрапов, основал ч несколько Александрии, превратил наемников в мирных поселенцев и, едва увядали свежие лавры его венка, шел дальше, навстречу следующей цели. У него не оставалось времени для замирения новых провинций, для проверки того, кто действительно был способен управлять гигантской империей. Большинство новых подданных Александра знали о нем лишь понаслышке, пообщаться же с ним, хотя бы только увидеть его, им не удавалось. Неутолимая жажда славы не давала ему покоя. Нигде он не задерживался настолько, чтобы на этих землях воцарился покой — будто чувствовал, как мало времени у него осталось.

Как только до провинций дошел слух, что пустыня поглотила Александра вместе с его воинами, беспорядок превратился в анархию. Поселенцы оставили свои города, наемники бунтовали, вельможи скрывались, прихватив царскую казну. Казалось, уж теперь-то трон зашатался под напором вероломства, коррупции, алчности и глупости.

Но вдруг Александр, которого считали погибшим, вернулся, и час расплаты настал. Как пишет Якоб Буркхардт, от грека в нем была лишь неуемная жажда славы. Среди эллинских добродетелей редко встречались подобные верность данному слову, способность видеть свои ошибки и раскаиваться в них, быть надежным в дружбе, уметь прощать. Но о последнем сейчас речи быть не могло. Заклинания его полководцев, твердивших о том, что он поставит все на карту, если проявит хоть малейшую уступчивость, оказались совершенно излишними. Только жестокими мерами можно было уничтожить это змеиное гнездо, только беспощадностью спасти трон.

Свой первый удар он подготовил еще в Кармании. Ее сатрап Астасп, виновный в том, что вовремя не отправил караваны в Гедросию, где их ожидали голодные воины, был приговорен к казни ударом копья. Автофрадата, наместника одной из территорий на побережье Каспийского моря, обвиненного в продажности и развале страны, ожидала та же участь. Орксин, самовольно захвативший власть в провинции Персида, вышел навстречу царю с караванами, груженными дорогими дарами, в надежде быть утвержденным Александром в желаемой должности. Однако доказательств того, что при Орксине в провинции господствовал террор и осквернялись святыни, было достаточно, чтобы затянуть на его шее петлю. Абулит, в свое время сдавший македонянам Сузы и оставшийся там сатрапом, не поставил обозу корм для лошадей, снабдив его лишь деньгами. Александр велел насыпать лошадям золотых монет и спросил: «Ты думаешь, они будут сыты этим?» Изнуренные солдаты потребовали смерти сатрапа. Когда же его сын Оксафр, также виновный в преступном бездействии, стал поносить воинов, Александр вышел из себя и в ярости пронзил его мечом. Объявился и якобы законный наследник Дария по имени Бариакс. Водрузив себе на голову тиару, он попытался призвать мидийцев к освободительной борьбе. Он умер так же, как и иранцы Ордан и Зариасп, решившиеся на сопротивление.

Астасп, Автофрадат, Орксин, Абулит, Оксафр, Бариакс, Ордан и Зариасп были из старинных благородных родов, но от руки палача их не спасло ни знатное происхождение, ни заслуги, которыми они прославились в царствование Дария. По отношению к высокопоставленным македонянам и фракийцам Александр вел себя таким же образом. Он повелел Клеандру и Ситалку из Экбатан явиться в Карманию, чтобы держать ответ за преступления, в которых они обвинялись: разграбление храмов, жестокое обращение с населением, надругательство над женщинами. Против них свидетельствовали свои. же воины, поэтому суд был коротким. С учетом тяжести совершенных злодеяний они не были повешены, их не пронзили копьем — такая смерть была бы слишком быстрой. Их распяли на кресте. Македоняне приняли это решение Александра с особенным удовлетворением, потому что и Клеандр, и Ситалк были среди тех, кто злодейски умертвил незабвенного полководца Пармениона. Вместе с ними казнили и 600 охранников, осуществлявших их преступные замыслы.

Этой чисткой Александр преследовал определенную цель — запугать своей жестокостью нерадивых сатрапов. Он не щадил даже старых заслуженных македонян, которых осталось уже немного и в которых он особенно нуждался. Но зато простой люд говорил: «Этот царь действительно справедлив. Он не желает, чтобы с нами обращались, как со скотом, и защищает народ от произвола и притеснения правителей». Иногда страдали и невиновные. Славное это было время для доносчиков и наушников. Не так уж сложно было донести на своего заклятого врага, добиться его казни, предъявив ложное обвинение. Такие случаи множились. Особенно усердствовали жрецы, которых поддерживал Гефестион. Но подобные проявления несправедливости считались закономерными и неизбежными: лес рубят — щепки летят.

Каждый день на пути следования из Гуляшкирда через Таруану в Пасаргады и Персеполь перед шатром Александра останавливались всадники с донесениями. Чаще новости были невеселыми: умер Мазей, первый персидский правитель, пользовавшийся доверием Александра. В Индии наемники убили сатрапа Филиппа. Поступало все больше жалоб на Клеомена, ведавшего прежде казначейством и поднявшегося до наместника в Египте. Особенно много нареканий было из Греции, где египетское зерно настолько подорожалоччто беднота голодала. Клеомен же, торгуя зерном как ему заблагорассудится, загребал огромные барыши. Но, поскольку миллионы поступали и в государственную казну, пройдоху-грека на так легко было поймать за руку. Из нисайских конюшен, имевших для кавалерии большое значение, увели большую часть лошадей. В горах Армении и Каппадокии, где мира не было уже давным-давно, власть окончательно перешла к иранцам. Во Фригии бунтовали племена. А далекую Европу опустошали фракийцы, которых считали прирученными еще со времен Филиппа. В Эфесе убили поставленного Александром наместника Эгесия.

Но самой большой заботой царя было дело Гарпала. Хромой друг юности Александра, негодный к военной службе, был поставлен царем во главе казначейства. Он перенес свою резиденцию из Экбатан в Вавилон и вел там такой образ жизни, что даже видавшие виды вавилоняне считали это верхом неприличия. Превзойти его в разнузданности могла одна лишь Пифионика, представительница древнейшей профессии, дававшей женщине единственную в ту пору возможность быть свободной и независимой. Потому что законом в Греции все еще было мнение Перикла, согласно которому царство женщины — кухня и детская, а ее высшая добродетель — не выделяться ни в хорошую, ни в плохую сторону.

Гарпал выписал ее из Афин («все еще не пресыщенный бурными и обильными ласками азиатских женщин», как писал завистливый памфлетист Феопомп) и поселил в царском дворце. Он посылал эстафету всадников к Красному морю за рыбой для ее стола, велел оказывать ей царские почести, а когда она умерла, приказал в ее честь посадить рощу и воздвигнуть храм с богохульной надписью, возмутившей и богов, и смертных: «Афродите Пифионике». Уже не представляя своей жизни без эротического искусства греческих гетер, он выписал теперь Гликерию, которую рекомендовали ему все, кто не прошел в Аттике мимо ее ложа. В Вавилоне ей было слишком жарко, и они отправились в Таре (что у подножия горы Тавр), считавшийся в то время крупным финансовым центром: этим Гарпал мог в случае необходимости объяснить свой переезд. Гликерию, как и ее предшественницу, принимали здесь по-царски — так, лучшие художники создали ее бронзовую статую. Но она не забывала своих голодающих земляков и посылала в Афины пшеницу. А то, что комедиографы вовсю потешались над ней в своих произведениях, ее нимало не заботило.

Но настал день, когда до Гарпала дошла весть, которой он уже не ожидал и от которой побледнел: его господин и друг его юности еще не сошел в Аид. И нечего было рассчитывать на его пощаду и снисхождение. Он забрал из казны 5.000 талантов, усадил Гликерию в паланкин, взял 6.000 солдат, и флотилия из 30 кораблей поплыла в Афины. У мыса Сунион они встали на якорь, и Гликерия, пустив в ход старые связи, купила право убежища. Афиняне колебались. С одной стороны, в них была сильна жажда наживы, с другой — давал себя знать страх перед Александром. После долгих переговоров беглецам позволили войти в Пирейский порт, но лишь двум кораблям из тридцати. Афинам было предъявлено требование выдать преступника. После долгих раздумий они нашли чисто афинский вариант решения проблемы, типичный для города, ставшего теперь карикатурой на некогда могущественный полис: Гарпала выпустили, взяли под стражу, отобрали часть похищенных денег и под покровом ночи вернули на корабль, державший курс на Крит. Любовь Гликерии к своему господину была велика, но не настолько, чтобы последовать за ним. Вскоре она узнала, что он убит предводителем своих наемников.

Гарпал бежал из-за мучивших его угрызений совести, но кое-что указывает на возможную в его случае милость Александра: скорее всего, он простил бы Гарпала и на этот раз. Царь вполне терпимо относился к людям, живущим по принципу «у воды быть — и не напиться?». Он прекрасно знал, что его полководцы и вельможи следуют правилу «живи сам и не мешай жить другим», и его не задевало даже откровенное мотовство, если расточитель справлялся с порученным ему делом.

А Гарпал справлялся. Уж он-то знал толк в своем ремесле. Слитки благородного металла, которыми Ахемениды буквально заставили свои покои, он превратил в золотые и серебряные монеты. В качестве образца он выбрал аттический весовой стандарт. Сатрапы, имевшие до этого времени право чеканить монету, были этого права лишены, и тем самым был положен конец неразберихе в системе денежного обращения. Новая тетрадрахма с изображением Александра стала основной, своего рода универсальной мировой валютой и открыла новую эпоху в истории экономики: постепенно ушло типичное для востока натуральное хозяйство, а вместе в ним и непосредственный обмен «товар на товар», как и натуральная уплата налогов и сборов. «Приведение в движение богатств, лежащих мертвым грузом», централизация системы денежного обращения, унификация платежных средств способствовали невиданному расширению рынка, развитию новых экономических отношений. Пали таможенные барьеры, все гуще становилась сеть дорог. Греческий купец, для которого раньше краем света считалась Малая Азия, теперь искал новые торговые пути и стремился чуть ли не в Индию. Поселения, находившиеся вдоль этих путей, процветали, другие же, наоборот, утратили свое значение. Как, впрочем, и рост денежной массы, имевший не только положительные, но и отрицательные последствия. Цены выросли, и бедняки обеднели еще больше. Но большинство подданных грело руки на хозяйственных преобразованиях, что подтверждал и Диодор: «Богатство пустило побеги, подобно посевам на полях, когда Александр завладел сокровищами Азии».

Были заложены основы перехода к новому периоду, которому историк Иоганн Густав Дройзен дал название в своем труде — «эпоха эллинизма». Он писал: «Имя Александра знаменует собой конец одной эпохи и начало новой». Она длилась 300 лет, с основания Александрии до захвата ее римским консулом Октавианом, позднее императором Августом.

Подъем экономики и торговли в империи Александра (впервые в истории речь шла о «мировой экономике» и «мировой торговле») и расцвет городов, построенных по греческому образцу, были во многом заслугой греков-переселенцев: ремесленников и художников, мастеров горного дела и строителей дорог, архитекторов и крестьян, торговцев и судей, учителей и наемников, ученых и политиков. Всех этих людей нужда и скученность на родине побудили искать счастья на просторах Азии (переселение, которое по своим масштабам сравнимо с европейской эмиграцией XIX века в Америку). Они принесли с собой в Азию технический прогресс в горном деле, в укладке водопроводов, прокладывании каналов и дорог и, в первую очередь, в военной сфере — ведь они уже располагали метательными орудиями, стенобитными машинами, военными кораблями.

А ещё они принесли с собой культуру. В городах верхнего Евфрата нашли списки речей Демосфена, в Армении — стихи драматурга Еврипида, в Афганистане и Индии — греческие надписи. Ваятели Гандхары создали по образцу статуи Аполлона скульптурное изображение Бодисатвы и Будды; другие их творения заставляли вспомнить эллинские статуи Зевса, Геракла и Афины. Но не следует забывать, что это было взаимное влияние: как отдавали, так и обретали обе стороны. Восток воспринял элементы греческой, Греция же — восточной культуры.

Эллинизация Востока была бы немыслима без греческого языка: его разновидность — аттический диалект — стал универсальным средством общения. Койне цементировал, скреплял все греческое на востоке и служил делу продвижения всего передового для того времени. Утверждают даже, что христианство без посреднической миссии греческого языка вряд ли вышло бы за пределы Иудеи, потому что любая новая религия должна проповедоваться с помощью медиума, а в этой роли и выступал мировой язык греков. А как бы еще смогли распространиться Евангелия и Послания апостола Павла? Но эллинизм не только проложил путь вероучению Христа, он стал учителем Рима. На этом основании можно предложить вниманию читателя несколько рискованный вывод: без Александра нет христианства, без Александра нет Римской империи.

При выступлении из Македонии у Александра было 200 талантов долгов, с 70 талантами он перешел через Геллеспонт. Мы знаем, что, отправляясь в поход, он играл ва-банк. Он выиграл. После битвы при Иссе у него уже не было долгов, после Гавгамел он стал самым богатым человеком в ойкумене. Ежегодно доходы от налогов, таможенных пошлин и прочих сборов его сатрапов составляли 30.000 талантов. Он был царем, не желавшим считать денег и не считавшим их. Он был одновременно и Крезом, и Мидасом, давал своим друзьям больше, чем брал себе, да и по отношению к простым воинам он был великодушен и щедр. Те, кого он отправлял домой, в Македонию, увозили с собой полные сумы золота, притороченные к седлу. Художника Апеллеса он сделал состоятельным человеком, философа Аристотеля — богачом, а своих полководцев — мультимиллионерами. Десять тысяч талантов перевел он в Грецию на восстановление обветшавших храмов. Крупные сумы он выделил на расширение системы каналов в Вавилоне, на осушение Копайского озера в Беотии, на строительство плотин в Клазоменах в Ионии. Пока он еще придерживался золотого правила исполнения любого бюджета: затратная часть не должна превышать доходную.

Не верь, никому и учись одиночеству

В начале 324 года до н. э. Александр вступает в Пасаргады. В первую очередь он направляется к гробнице Кира Великого, основателя персидской мировой империи. Он с ужасом убеждается в том, что усыпальница, покоящаяся на массивном постаменте, к которому ведет множество ступеней, осквернена. Золотой саркофаг взломан, царственные останки разбросаны по полу, предметы, положенные согласно погребальному обряду в саркофаг Кира, — ожерелья, серьги, кинжалы, пурпурные одеяния, богато украшенные мечи — исчезли. Все, что осталось, — несколько слов на разбитой мраморной доске. Он повелевает привезти жрецов, которые с давних пор присматривали за усыпальницей и в обязанности которых входило ежемесячное жертвоприношение — заклание одной овцы и одной лошади. Их допрашивают, затем пытают. Они сознаются в преступном пренебрежении своими обязанностями, но не знают, кто осквернил святыню. Его гнев обрушивается на македонянина — командира охраны: разве он не знает, что осквернить гробницу Кира — это то же самое, что подвергнуть поруганию самого царя, потому что он — наследник великого правителя, империя которого перешла к нему? В тот же день несчастный лишился головы.

Аристобул, строитель и инженер, оставивший после себя биографию Александра, получает от царя задание восстановить усыпальницу в прежнем виде, так чтобы следов разграбления не осталось. Он выполняет поручение с такой точностью, что археологи нашего времени могут реконструировать ее согласно подробным описаниям Аристобула. Многие десятилетия гробницей Кира считалось мраморное сооружение с украшенным фронтоном в долине Мургаба. Но археологи редко придерживаются одного и того же мнения, и вскоре появилась вторая усыпальница Кира, квадратная башня-мавзолей на постаменте, к которой ведут три ступени. Эта гробница Великого царя находится севернее царского дворца.

Аристобул положил на саркофаг золотой венок, как ему было поручено его господином, снова вставил каменную дверь и опечатал ее царской печатью. Надпись на усыпальнице он велел перевести на греческий и привести ее в таком виде после древнеперсидского текста: «О человек, кем бы ты ни был и откуда бы ты ни пришел, а я знаю, ты придешь, знай: я — царь Кир, создавший империю персов. Не откажи мне в горсти земли, которая покроет мои бренные останки».

Пасаргады Александр покинул, поняв, как мало все же его здесь боятся. Будь это не так, как посмели бы они осквернить гробницу царя, почитаемого им, — а об этом они знали… Он уже было окончательно разуверился в своих подданных, но после двухдневного путешествия в юго-западном направлении начал сомневаться в себе самом. Он стоял со своими военачальниками среди руин дворцов Персеполя, в которых гнездились змеи, раздавались крики сов и бурно разросся шиповник. Стоколонный зал, Ападана, ворота Всех стран, сокровищница — от них остались лишь жалкие руины, а в небе кружили вороны.

«Сохрани это, — посоветовал ему тогда Парменион, — ибо глупо разрушать то, что тебе же и принадлежит!»

Он же, помнится, ответил тогда: «Ты забыл, сколько горя Ксеркс причинил грекам, когда сжег Акрополь. Мы должны отомстить!»

Война с целью отмщения и восстановления разрушенного, панэллинизм — какими пустыми и никчемными казались ему сейчас эти слова. Он стал другим, и цели у него теперь были другие. Ему уже давно передали, что афиняне ждут от него возмездия. Только варвар-македонянин может мстить, творя новые злодеяния, за преступления, давно совершенные и уже почти забытые, мстить ни в чем не повинным людям за то, что натворили полтора века назад их предки.

Сейчас он мог бы поселиться в этих дворцах, чтобы отсюда править своей новой империей, как царь в городе царей. Арриан со свойственной ему лаконичностью пишет о том, сколь глубоко Александр сожалел о поджоге: «Возвращаясь, он провел некоторое, время у дворцов персидских царей в Персеполе. Теперь он не одобрял того, что сделал ранее».

Прежде чем двинуться дальше, в Сузы, он вместо казненного Орксина назначил сатрапом двух важнейших провинций — Персиды и Сузианы — молодого Певкеста. Македонянин из Миезы пришелся ему по сердцу. Само собой разумеется, что он храбро вел себя в бою, мужественно переносил все тяготы и лишения походной жизни, мог выполнить любое поручение, — эти добродетели были свойственны многим воинам. Александр не забыл и того, как молодой македонянин со священным щитом Трои в руках спас своему господину жизнь в столице маллийцев (это способствовало его продвижению по службе и дало ему должность соматофилакса — благородного царского телохранителя). Но было и нечто особенное, выделявшее его среди других.

Со времени перехода через Дарданеллы Певкест начал с помощью учителя-перса изучать язык этой страны и древнеперсидскую культуру, общался с местными учеными, носил одежду прорицателя, любил все персидское. Население видело в нем своего правителя, почитало, даже любило его. Александр был бы рад иметь десятка три таких Певкестов. Певкест был для него, можно сказать, эталоном личности, способной осуществить то, о чем он мечтал: примирить Запад и. Восток.

Это он дал Александру разумный совет: по дороге в Сузы вспомнить древнеперсидский царский обычай, введенный основателем империи Киром и забытый его последователями, согласно которому владыка дарит каждой женщине, встречающейся на его пути, золотую монету.

Когда они прибыли в Сузиану, вечером того же дня в царском шатре появился Калан, индийский гимнософист, с необычной просьбой. Он просит у царя милостивого разрешения покончить жизнь самоубийством. Калан говорит, что по мере продвижения на запад он чувствует себя все хуже и хуже, а для него нет ничего более унизительного, чем стать трупом еще при жизни. Он тоскует по своим брахманам — ах, если бы ему не пришлось покинуть их! Он уже давно раскаивается в этом и чувствует себя, как ручной тигр в неволе. Он действительно кое-чему научился у греческих философов, но сам мог бы дать им неизмеримо больше, поскольку с индийскими мудрецами не может сравниться никто в мире. Предложение Александра показаться придворному врачу индиец отклонил. «Лишь одно лекарство поможет мне, — сказал он, — это огонь».

Отговорить его было невозможно, и по его желанию было воздвигнуто высокое сооружение из благородных пород дерева: кедра, лавра, кипариса, мирта. Македоняне дали ему сопровождение: конницу, слонов, отряд трубачей и собрались в великом множестве вокруг места, где скоро должен был запылать погребальный костер. Калан раздал ковры, золотые сосуды, крашеные меха, которыми македоняне украсили это печальное место, подарил кому-то пурпурную мантию, в которую его завернули, и белого скакуна, полученного им из царской конюшни.

Он обнял друзей и крикнул воинам: «Пейте, пейте, пейте, празднуйте мой уход!» Правда, это не совсем отвечало духу учения его братьев-брахманов, исповедовавших самоотречение и отказ от всех земных радостей. Он поднялся по лестнице и возлег на ложе, увитое розами. Последние его слова были обращены к Лисимаху, преданному ему полководцу: «Скажи своему царю, что я буду ждать его в Вавилоне». Он подал знак зажигать огонь, вытянулся и застыл. Как с удивлением сообщили очевидцы, он не пошевелился даже, когда языки пламени добрались до него, а затем пламя охватило все ложе.

Александр, не пожелавший присутствовать при этом зрелище, сказал Гефестиону: «Он победил более сильных врагов, чем ты, — боль и смерть». Лисимах не осмелился передать царю устное послание индийца, потому что многие увидели в нем дурное предзнаменование. Появился Аристандр, не знающий усталости ясновидящий, как всегда со своим коршуном, который тотчас же начал кружить над костром.

Последнее желание Калана все исполнили с радостью — даже устроили соревнование, в котором награду должен был получить тот, кто выпьет больше всех неразбавленного вина. Пиршества в палатках продолжались с вечерней до утренней зари. При каждом звуке трубы нужно было поднять кубок, увитый плющом, и осушить во славу Диониса. В ту же ночь от последствий такого геройства под столами скончались 40 солдат Александра. Победил некий Промах, выпивший четыре хои (около тринадцати литров). Он с гордостью возложил на свою голову обещанный золотой венок стоимостью в один талант (около 25 тысяч немецких марок), пошел в свою палатку и лег спать. Проснулся он в Аиде.

Сам Александр принял участие в этом соревновании, но конкуренции не выдержал. Он пил больше, чем когда бы то ни было — дни и ночи. Некоторые из его биографов пришли к выводу, что он, по-видимому, был алкоголиком. Они вынесли приговор, остававшийся в силе долгие годы. Школьники от Тебриза до Шираза и сегодня еще читают в учебниках, что Александр был «пьяницей и варваром». Большинство же наших источников осторожно предполагают, что в становлении характера царя произошел своего рода надлом, когда он после смерти Дария унаследовал империю Ахеменидов.

«Привыкший скорее к тяготам войны, чем к праздности и лени, он с головой бросился в удовольствия, и пороки одолели его, царя, которого не могло одолеть персидское оружие. Теперь он хотел, чтобы его не только называли сыном Зевса, но и считали таковым, как будто мыслям можно приказывать так же, как языкам. Все больше перенимал он чужие нравы и обычаи, словно считал их лучше своих. Тем самым он настолько оскорблял души и зрение своих соотечественников, что даже его друзья начали считать его врагом. Провидение меняет характер человека по своему усмотрению, и так редко кто-то ценит свое счастье», — замечал Курций Руф.

Другие авторы говорят о том, что он, единственный из властителей, которому было не чуждо милосердие, с тех пор не помышлял о сострадании, а проявлял жестокость там, где бы раньше простил; все больше и больше он становился другим.

Но о деформации характера Александра говорить, пожалуй, еще преждевременно. Конечно, он стал меньше доверять окружающим, даже своим давним друзьям. Теперь он гораздо охотнее прислушивался к alexandrokolakes, как презрительно называли его подхалимов, чем к тем, кто открыто говорил правду. Но то, что он разительно отличался от юноши, когда-то переходившего Геллеспонт, было в порядке вещей. Многое изолировало его от окружающих: тяжелый груз управления империей, который он взвалил на свои плечи, непосильные задачи, которые он поставил перед собой, нудная повседневная рутина, от которой никуда не денешься, а главное — сознание того, что на чужбине он может положиться только на себя. Шекспир назвал это «одиночеством царей». Александр же был одинок вдвойне, потому что самые близкие люди не могли понять, чего он хочет и почему поступает именно таким образом. При этом уравнивание персов с македонянами и греками, набор в войско иранских солдат, произведение воинов из числа местных жителей в военачальники высокого ранга, заимствование самим Александром нравов и обычаев новой страны являлись лишь его первыми шагами на пути к достижению своей цели. Эта цель была подобна мечте — мечте, которой предстояло изменить мир. Александр был мечтателем.

Слияние народов

Длина царского шатра по периметру составляла около 700 метров; он опирался на 50 колон из кедрового дерева. Свет факелов отражался и играл в дорогих камнях, оправленных в дерево, в золотых нитях, кое-где сверкавших в льняной ткани шатра, в драгоценном серебряном шитье, украшавшем его стены. Посреди этого гигантского «зала» вокруг круглого стола стояло девяносто скамей с пурпурными покрывалами. В галереях вокруг царского шатра устроили девяносто спальных покоев, отделенных друг от друга коврами. Пол был усеян лепестками роз; из светильников веяло ароматом пряных трав; в фонтанах вместо воды било красное и белое вино, а воздух был наполнен звуками флейты.

В этой атмосфере пышности, великолепия и расточительства праздновалось беспримерное событие: свадебный пир десяти тысяч македонских воинов в Сузах.

Раздался сигнал трубы, и на ковер, усыпанный лепестками роз, ступила девяносто одна невеста; лица дочерей знатнейших семей Персиды, Бактрии, Мидии, Парфии, Сузианы были закрыты покрывалами. Девушек подвели к македонским женихам. Амастра, племянница Дария, подошла к Кратеру, Атропата — к Пердикке, Артакама из рода Артабаза — к Птолемею, ее сестра Артония — к Евмену, сестра тайной жены царя, Барсины — к Неарху, Апама, дочь бунтаря Спитамена — к Селевку. Сам Александр сватался сразу к двоим: Статире, старшей дочери Дария, и Парисатии из дома бывшего правителя Артаксеркса III. Породниться сразу с двумя персидскими царскими династиями ему казалось более надежным. Гефестион, назначенный его заместителем, получил руку Дрипетии, второй дочери Дарий, и стал, таким образом, свояком друга.

То, что девяносто одну невесту подвели к девяноста женихам, ничего при этом не перепутав, было заслугой распорядителя придворных церемоний Хареса: его «режиссура» была действительно безупречна. Гораздо проще было женить македонских солдат — их собралось здесь более десяти тысяч из пятидесяти тысяч оставшихся в живых. В большинстве своем они уже давно жили со своими азиатскими подругами, оставалось лишь узаконить существующие отношения, как того требовал царский приказ, согласно которому каждая, теперь уже законная, жена получала богатое приданое, а успевшее стать многочисленным потомство — щедрые подарки.

«То, что прежде разделяло народы, смешалось теперь в одном кубке любви, и все пили из этого кубка, — писал Плутарх в Moralia, — и забыли прежнюю вражду и собственное бессилие».

Пышное празднество, длившееся пять дней, могло истощить даже богатую царскую казну, если бы не свадебные подарки, шедшие потоком со всех концов империи. Одна лишь стоимость золотых венков, подаренных добровольно и добровольно-принудительно, составила, по подсчетам нового главного казначея, около 15.000 талантов (то есть в пересчете примерно 375.000.000 немецких марок). Гарпал, опрометчиво поспешивший сбежать, с радостью принял бы участие в этом действе. Гораздо меньше ему понравилась бы сатира под названием Agen, привлекшая всеобщее внимание во время выступления артистов. «Сын фаллоса» (кличка бывшего главного казначея) подвергался в ней многочисленным насмешкам.

К массовым свадебным торжествам в Сузах относились неоднозначно уже в античную эпоху. В новое же время, особенно в пуританском XIX веке, люди приходили в ужас. Благородных женщин поверженных стран подводили к мужчинам-победителям, будто кобыл к жеребцам. Речь шла о вторжении в самые интимные сферы человеческой жизни, брачных узах, о насилии над сердечными склонностями.

«Неужели это были те же самые люди, которые три года назад осмелились отказаться от проскинезы?» — недоуменно спрашивает Шахермайр и сам дает ответ: «Вблизи всемогущего царя они постепенно утрачивали свои собственные взгляды. Теперь сподвижники царя не только склонились перед его идеей уравнивания населения, но и согласились с новым, провозглашенным Александром планом слияния. И все-таки в осуществлении этого плана, в бракосочетании в Сузах было что-то зловещее. Сильные и гордые молодые герои играли предписанные им роли, подобно жалким статистам».[23]

Ну, что касается сердечных склонностей при выборе супруги, то в античные времена они редко принимались во внимание. Женились, руководствуясь благоразумными соображениями, исходя из того, что брак — слишком серьезное дело, чтобы предоставлять такое ответственное решение молодым людям. А что до благородных домов, особенно царского, то в них во все времена речь шла только о сословных браках по расчету. Не стоит удивляться, что ни один из девяноста женихов не воспротивился. Кроме того, невесты были хороши собой, в их жилах текла горячая кровь, к тому же они происходили из знатных родов — так почему бы и нет? Недовольство выражали лишь немногие из тех, кто уже состоял в связи с уроженками Азии, чувствовал себя при этом вполне комфортно, и радости семейного очага им были ни к чему.

Но Александр к торжествам в Сузах относился очень серьезно. Этой свадьбой он хотел дать знать, что не делает и впредь не будет делать различия между победителями и побежденными, между македонянами и персами. Действие носило символический характер, но, что являлось типичным для царя, было увязано с чисто практической целью: соединением разных наций узами крови; это должно было привести к появлению единого народа, населявшего его державу. А как же еще можно было сохранить империю и обеспечить ее будущее? Когда речь шла о смешанных браках в высших слоях общества, в первую очередь и почти исключительно имелись в виду македоняне и дочери Ирана. В будущем важнейшие посты в государстве должны были занимать дети от этих браков. К невестам, на которых женились простые солдаты, такие высокие требования не предъявлялись, это могли быть азиатки не иранского происхождения. Сопровождая солдат в обозе, они были бесправны, но, став законными женами, обретали, как и их дети, гражданские права. В многочисленных Александриях также поощрялись браки между греческими наемниками и местными женщинами. Александр мысленно представлял себе переселение народов в будущем: на берегах Персидского залива появятся финикийские мореходы, в Персии — греки, на востоке Ирана — балканские племена. Думал он и об обратном потоке миграции с востока на запад.

Усилия Александра слить македонян и персов, равно как и другие народы, в единое население империи пошли прахом после его безвременной кончины. Восемьдесят восемь из восьмидесяти девяти гетайров покинули своих персидских жен, доверенных им Александром. Лишь Селевк остался со своей Апамой, которая была родом из Бактрии. Многие из наемников, поселившихся в городах Восточного Ирана, попытались вернуться на родину, как это уже было, когда пошли слухи о смерти Александра на земле маллийцев. Наемники избегали женитьбы на местных женщинах. И остается лишь догадываться, удалось ли бы когда-нибудь реализовать идею слияния, вернее, подойти к ее реализации. С уверенностью можно сказать следующее: торговля, процветающая по всей империи, отлаженная система денежного обращения, новые города и завоеванные рынки и, прежде всего, массовая миграция — все это не могло пройти бесследно. Нельзя забывать о том, что многие планы царя только начинали претворяться в жизнь, когда смерть унесла его. И невозможно переоценить его идею ассимиляции в то время, когда властитель дум Платон утверждал, что все варвары, и в первую очередь персы, — враги, и превратить их в рабов или даже истребить — это нормально.

Но вернемся в Сузы, где эйфория воинов по поводу кошельков, туго набитых благодаря богатому приданому своих невест, исчезла в тот момент, когда глашатай объявил: каждый, у кого есть долги, должен явиться к казначею и предъявить свои долговые расписки, вслед за чем ему на месте выплачивается необходимая сумма для покрытия долга, как бы велик он ни был. То, что должно было вызвать восторг, возымело обратное действие: воины собирались в палатках, шептались и скоро пришли к единому мнению, что им готовится ловушка. Что же еще мог задумать их полководец, как не попытаться таким образом поймать тех, кто задолжал торговцам, сопровождавшим армию, взял кредиты и вообще растранжирил свое жалование? Понадобилось новое оповещение — о том, что деньги получат и те, кто не хочет называть своего имени. Только теперь они вышли из своих укрытий и столпились вокруг столов с золотыми и серебряными монетами. Толпа была многотысячной, потому что большинство воинов жили не по средствам.

Среди них был и один из командиров, Антиген, старый рубака, присвоивший по фальшивой долговой расписке 10.000 драхм. После разоблачения он был разжалован и наказан, принял бесчестье близко к сердцу и хотел свести счеты с жизнью, бросившись на свой меч.

Александр потребовал от Антигена отчета, проявил строгость, но подчеркнул, что высоко ценит храбрость — при условии, что она превосходит алчность; потом вернул старику его должность и приказал казначею, уходя: «Выдай ему, сколько попросит». Это всего лишь мимолетная запись на полях, оставленная Диодором, но не упомянуть о ней невозможно — настолько это было в духе Александра, насколько не вяжется с образом ни одного другого властителя античности.

Приданое сожительницам воинов, выплата долгов последних (одна лишь она поглотила 10.000 талантов) были, по сути дела, не чем иным, как попыткой подкупа солдат и командиров. Царь чувствовал, как их раздражает появление в армии иранцев, которых становилось все больше. Болезненно воспринимали они назначение персов на командные посты; даже в элитных подразделениях, служба в которых всегда была привилегией македонской аристократии (как в феодальной агеме — пешей гвардии), появились представители бактрийской, парфянской, арахозской знати. Эти персы, которых побеждали в каждой битве, получали даже высшие награды. Что, они участвовали в марше смерти по Гедросийской пустыне? Или, может быть, дрались на Яксарте со всадниками-степняками? Или стояли насмерть против слонов царя Пора?

Бунт в Описе

Однажды утром тридцать тысяч молодых иранцев вошли в свой лагерь, находившийся перед городскими воротами. Согласно приказу их еще в 331 году до н. э. собрали со всей страны, обучили греческому языку и умению обращаться с новейшим македонским вооружением. Для любого македонянина это было не самое приятное зрелище: юнцы хвастались своим македонским оружием, а военные упражнения выполняли так, будто сами придумали македонскую фалангу. Их называли «эпигонами» — последователями, и нетрудно было догадаться, за кем они должны были следовать. Этот царь, постепенно проникавшийся обычаями и образом жизни их народа, все больше превращался в азиата.

Атмосфера была взрывоопасной, и взрыв произошел здесь, в Описе. Поводом снова послужила мера, направленная на благо солдат. Царь отпускал на родину около десяти тысяч — тех, кто получил на войне ранения, из-за которых стали непригодными к военной службе. Александр щедро наградил каждого из них пятнадцатикратным годовым жалованьем. Но едва они получили приказ об увольнении из армии, перед царским шатром собрались македонские воины и командиры. Они хотели знать, смогут ли все когда-нибудь вернуться домой или они обречены остаться в этой Персии навсегда, вдали от родины и своих семей.

Царь, поднявшийся на возвышение с восемью телохранителями, не успевает и слова сказать. Толпа в ярости кричит, обвиняет его, упрекает в том, что своих варваров он любит больше, чем македонских соратников, которые ради него страдали, шли на гибель, проливали кровь. А потом он услышал слова, больно ударившие его: «Веди свою войну дальше один, отец твой поможет тебе!» Это была неприкрытая издевка, потому что под отцом подразумевался не кто иной, как Зевс-Аммон.

В бешенстве Александр спрыгивает вниз, в толпу, хватает одного из самых яростных крикунов, велит увести его: «Этого! И этого! И этого тоже!» Их тринадцать — тех, кого уводят и топят в Тигре. Перед возвышением стоит грозная толпа из тяжеловооруженных солдат, за жизнь Александра в этот момент никто не дал бы и обола, и тем не менее никто не осмеливается напасть на него. Кажется, аура, излучаемая этим человеком, защищает его.

Александр снова поднимается на возвышение. Стало очень тихо. Ветераны, изуродованные боевыми шрамами, поседевшие в боях, стояли и ждали, что скажет им их полководец. Речь, которую произнес Александр, дошла до нас в изложении Арриана и Плутарха. Они, в свою очередь, основываются на свидетельстве Птолемея, присутствовавшего при обращении Александра к своим воинам. Мы согласны с корифеем Дройзеном, мудро полагавшим, что ему все равно, совпадает ли каждое переданное слово с действительно произнесенным, потому что основные мысли а они достоверны — заслуживают того, чтобы быть приведенными.

«Македоняне! Кто из вас может сказать, что он сделал для меня больше, чем я для него? Пусть покажет мне свои шрамы, а я покажу ему свои. Мечами и кинжалами нанесены мне раны в единоборстве с врагом, стрелами попадали в меня не раз, ударов дротиком и камнями не счесть! С вами вместе я питался травой, пил гнилую воду, жил в землянках, с вами вместе меня заносил снег в горах и песок в пустыне. Я вел вас от победы к победе, я сделал вас богатыми — вас, живших дома в хлевах вместе с козами.

А теперь я хотел отправить тех, кто устал от этой борьбы, в Македонию, где их приняли бы с восхищением и гордостью. Того, что происходит сейчас, не было ни разу: все войско оставляет победоносного царя! То, чем вы владеете, отняло у вас рассудок. Того, кто не в силах выдержать испытание счастьем, постигнет несчастье, — голос его стал резким. — А теперь идите, я вас не держу. Но, вернувшись домой, не забудьте сказать, что вы оставили своего царя во вражеской стране, предоставив его защиту азиатам. Поистине это вызовет похвалу людей, и боги вас благословят. А теперь прочь, идите с глаз моих!»

Конечно же, это была речь-обвинение, не без самолюбования и жалости к себе. И тем не менее невозможно представить, чтобы какой-либо восточный властитель или даже европейский полководец той эпохи говорил со своими солдатами подобным образом. Эффект речи Александра превзошел все его ожидания. Когда он в сопровождении благородных телохранителей покинул возвышение и удалился, то оставил кучку растерянных, сбитых с толку людей — толпу детей, которых сурово отчитал перед тем, как уйти навсегда.

«Кто же теперь поведет нас на родину?» — спрашивали простые солдаты своих непосредственных командиров. Те, в свою очередь, вопрошали военачальников. Общая растерянность возросла, когда они узнали, что иранские высшие военные чины направляются в царскую резиденцию на Тигре. Прошел слух, что штаб приступил к формированию нового войска, состоящего исключительно из азиатов: из иранских всадников, царских щитоносцев, воинов с серебряными щитами, пехотинцев, элитных подразделений, личных телохранителей царя; командные посты на всех уровнях будут заняты иранцами.

Но это не было домыслом. Александр восседал среди персидской знати, раздавал новые звания и должности и расточал комплименты. Он-де, отправляясь в Персию, как и все македоняне, ожидал встретить воинов, силы которых растрачены в погоне за наслаждениями, а мораль уничтожена подкупом и продажностью. Но вместо этого он увидел на Гранике, при Иссе и при Гавгамелах, как отважно они сражаются, как достойно, без жалоб, умирают.

«Я говорю об этом впервые, но знаю уже давно. Прошу вас стать моими братьями…»

Александр, безусловно, рисковал. Ему необходимо было привлечь персов на свою сторону, так как они стали теперь его единственной надеждой. Пусть заодно и его земляки там, на улице, поймут: он обойдется и без их поддержки. Александр втайне надеялся, что слух об организации нового, исключительно иранского войска поразит их и заставит одуматься.

Утром третьего дня он заметил, что македонские солдаты собираются перед шатром, снимают шлемы, бросают оружие наземь и зовут его все громче и громче. Он заставил их прождать несколько часов, потом вышел и выслушал все, что ему сказал командир всадников Каллин.

«Ты видишь, Александр, в каком отчаянии эти взрослые мужчины, — они плачут. Они узнали, что ты называешь персов своими братьями и разрешаешь им целовать себя. Эту честь ты ни разу не оказал ни одному македонянину, и именно по этой причине…»

Царь прервал его; теперь и его лицо было залито слезами: «Точно так же и вы — мои братья, вы все — так я вас и буду называть впредь». Он поцеловал Каллина и подставил солдатам щеку для поцелуя. Они подняли с земли брошенное оружие и с «криками радости под хвалебное песнопение» вернулись в лагерь.

Так закончился бунт, и подобным завершением были очень растроганы свидетели данного события, писавшие о нем впоследствии. Для них навсегда останется загадкой отношение этого человека к своим солдатам и глубокое проникновение в их души. Александр утихомирил восставших, не сделав им ни единой уступки. Это был блестящий в психологическом отношении ход. Если бы он попытался подавить мятеж с помощью персидского войска, резня была бы неизбежна.

Ветераны теперь соглашались отправиться в Македонию под предводительством Кратера. Они испытывали двойственное чувство: радовались возвращению в семьи, но в то же время помнили о том, какую жалкую жизнь крестьян, пастухов, рудокопов они вели, пока Александр не нашел их в лесах и на высокогорьях. Кроме того, многим было нелегко прощаться со своими иранскими женами и детьми. Брать же их с собой было строго запрещено. Опасались, что их появление в Македонии «вызовет беспорядки, раздор и бесчисленные конфликты». Но им было обещано, что дети македонских воинов, рожденные иранками, будут воспитаны в македонском духе (то есть для военной службы), а когда вырастут, соединятся со своими отцами.

Кратеру было дано деликатное поручение сменить Антипатра на его посту и отправить с только что набранными рекрутами в Вавилон. Александр опасался, что вечные, ссоры между его наместниками и матерью когда-нибудь приведут к катастрофе. Он очень часто получал от обоих, Антипатра и Олимпиады, письма, «в которых они обвиняли друг друга в преступлениях, позорящих достоинство и благородство царственных особ». Отправляя же в Македонию Кратера, он очень ловко избавлялся и от присутствия в своем окружении высокопоставленного военачальника, чьи заслуги несомненны, но догматизм и консерватизм которого тормозили все новое.