Антология русского советского рассказа (60-е годы)

Мать и дочь

Руслан Киреев

Она заприметила его, когда он еще стоял у стеночки, глазел с деловым видом на танцующих. Хитрец! Никого же не искал — кого искать, если в первый раз тут?

Такие обычно приглашают Катю, но приглашают тихо, под нос себе. «Пойдемте?» «Можно?» Ни один из них не говорит: «Разрешите?»

Это сначала. Потом говорят. Но уже не Кате, уже Полине…

Вадим к Полине подошел сразу. Домой возвращались втроем.

— Скоро танцы у нас одни бальные будут, — резвился он. — Танги да фокстроты постановлением специальным запретят. Что делать тогда будем, а?

Катя прыснула, прикрыв варежкой свой большой рот. Полина досадливо покосилась на подругу.

— А мы умеем и бальные.

Ее модные, с острым носком туфли скользили по обледенелому тротуару. Вадим взял ее было за локоток, но она глянула на него — только глянула! — и он убрал руку. Скользила она не нарочно, но чувствовала, что, если б захотела, могла бы совсем не скользить.

У ворот остановились. Катя быстро ушла, а Вадим, которого она мысленно называла мальчиком, хотя он был, вероятно, одних лет с нею, предложил, как и ожидала она, встретиться.

— Завтра я уезжаю, — сказала Полина. Подведенные глаза ее смотрели насмешливо.

— Куда, если не секрет? — спросил он.

— А если секрет?

— Вот тебе и огород! Познакомились только-только, а уже секреты. Дальше что ж будет?

— Дальше? Может, ничего не будет дальше.

Договорились на субботу. Полина подала руку. «Салют!» — сказала, и каблуки ее застучали по вымощенному камнем двору.

В длинной, как кишка, комнате было жарко. Бормотал купленный в складчину приемничек. На кровати поверх одеяла лежала с закрытыми глазами Кира.

Катя ужинала. Напротив нее сидела Елена Владимировна. За правило взяла навещать что ни вечер молодых своих квартиранток.

— Вот и Полечка наша. — Прищурившись, она засмеялась неизвестно чему. — Что-то рановато сегодня?

— Достаточно, — ответила Полина. К приемнику подошла, отыскала джазовую музыку.

— Чего ж достаточно? Гулять до часу надо. Иль не выспаться боишься? Как, с новым сегодня?

Полина сняла туфли.

— С новым. Катя не рассказывала разве?

— Да рассказывает вот. — И к Кате повернулась. — Ну-ну!

Хлебом не корми, но дай послушать о мальчиках… А самой за шестьдесят!

Полина достала из тумбочки банку с маслом, поставила перед Катей.

— Завтра еще привезу. — Сложив юбку, аккуратно повесила на спинку кровати.

Хозяйка посмотрела на нее с удивлением.

— Завтра ж среда! — Хотя для самой что среда, что воскресенье… Каждый день в кино ходит, по три раза смотрит одно и то же.

— Отгул дали, — глядя в зеркало, сказала Полина. — Кать, пинцет не брала?

— Садись давай! — промычала Катя набитым ртом. — Остынет же!

А Кира все лежала с закрытыми глазами. В Светополь она приехала из Крутинска, училась в педагогическом, на вечернем отделении, а днем работала. В библиотеке… Елена Владимировна поведала под большим секретом, что она была замужем. В паспорте, во всяком случае, штампик есть… Все обо всех знала Елена Владимировна.

— Пойду-ка я спать, девочки. — Она тяжело поднялась — полная, в ярком халате. Посоловевшие глаза ее были маленькими. — Мне бы ваши годки! — Вздохнула, вышла с мечтательной улыбкой на губах.

Катя скоро легла, а Полина еще долго сидела за изъе денным древесным жучком туалетным столиком. Хорошо бы успеть завтра на часовой автобус…

Успела. Буштакова, которую поставили за начальника ОТК, отпустила ее, и в три она была уже в Степнопожарском.

У «Чая навынос» — маленького буфета с четырьмя столиками — увидела Дурного. Не в подводу, а в розвальни был он впряжен — в Светополе такого не встретишь. Да и снег в Светополе не лежит подолгу, хотя всего на сто километров южнее. Поросшие кустарником холмы надежно защищают расположенный в гигантском котловане город.

Дурного Полина помнила столько же, сколько помнила себя. Возили на нем почту, возили навоз.

Неизвестно, кто дал животному эту обидную кличку. До отцовских похорон она не замечала даже, что кличка обидна.

На похороны прилетел из Харькова папин брат. Без стука распахнулась дверь, и в комнату просунулся желтый, весь в металлических бляшках чемодан — гость бережно нес его впереди себя. Полина ожидала увидеть такого же, как отец, сутулого старика с больными глазами, а перед ней был крепкий, раскрасневшийся на декабрьском морозе мужчина. «Какое несчастье!» — говорил он и поглядывал по сторонам: куда бы чемодан поставить.

Гроб везли на Дурном. «За что его так?» — спросил племянницу дядя. «Кого?» — не поняла она. «Дурным зовете…» Вот тут только до нее дошло, как необычна и обидна лошадиная кличка.

Гадая, кто же приехал на Дурном, открыла Полина обитую жестью дверь. В лицо дохнуло горячим паром, вином и котлетами. Играл патефон.

У грязного окошка сидели двое. Разделись — замызганные полушубки лежали на полу.

— А мне что, мне ничего, — твердил один мужик другому. — На мне где сядешь, там и слезешь!

Краснощекую косоглазую продавщицу звали Клашей. Полина поздоровалась. На ощупь открывая сумочку, разглядывала в витринном стекле свое отражение. Кажется, малость переборщила вчера с бровями…

— Печенье возьми, — посоветовала Клаша. Один глаз ее смотрел на Полину, другой на весы. — Сигареты есть с фильтром…

— Не надо сигарет, — тихо сказала Полина.

Увидела в оконце, как к Дурному подошла девушка в телогрейке. Заплатив, быстро вышла.

Девушка собирала недоеденное Дурным сено. Сена было много, она зарывалась в него подбородком.

— Здравствуй, Валечка.

— Полинка! — обрадовалась Валя. — Домой? — Она бросила сено в розвальни, по-хозяйски расправила его. — Садись!.. Стой! Куда?! Стой, говорю! — прикрикнула она на Дурного, который тянулся за клоком упавшего сена. — Садись, не бойся!

Полина глянула на нее — это ей, что ли, «не бойся»? — и спокойно села. Валя легко вскочила в розвальни, несильно ударила вожжой по костлявому крупу.

Сзади прицепился мальчишка. До водокачки доехал, потом спрыгнул и побежал обратно.

Желтое холодное солнце низко висело над белым полем. Летом здесь сплошной стеной стоит кукуруза. Раз Полина наломала с десяток початков, но они были уже старыми — часа два варила на примусе Елена Владимировна.

— Агрономшу привозила, — сообщила Валя, поворачивая к ней свое молоденькое личико. — Обратно в понедельник аж. Но! Пошел! Пошел!

Начался подъем. Дурной сбавил шаг.

— Встать, может? — предложила Полина.

— Сиди! Но уж! Но!

Вниз покатили быстро. Ноги Полины свисали, подпрыгивая на утрамбованном снегу.

— Как ты думаешь, пропишут меня в городе? — спросила вдруг Валя.

— Уходить хочешь?

— А то нет! — И зачем-то ударила вожжой Дурного.

Полине было жаль лошадь и досадно, что она не имеет права сделать Вале замечание. Сузив глаза, смотрела перед собой.

Проехали Пальцево. У крайнего домика двое мужиков долбили яму — один молодой, другой постарше. Оба уставились на них, но тот, что постарше, высморкался и снова взялся за лом, а молодой долго еще глядел вслед…

Все, кто провожал отца на кладбище, были тепло одеты — пальто, тулупы, а он лежал в одном костюмчике… Полина крепко сцепила руки. «Сигареты есть q фильтром».

Матери дома не было. Повесив на забор авоську с печеньем, заторопилась Полина на ферму.

По широкой улице шествовал навстречу бригадир Аморин. Под незастегнутым плащом — фуфайка, под фуфайкой — курточка.

— Приехала? — И на вязаную шапочку ее смотрит.

— Отгул дали.

— А! А у нас тут нет отгулов. — Большелобый, маленький, всю жизнь бобылем прожил. — Мать на навозе…

Полина кивнула и быстро прошла мимо.

Ворота коровника были распахнуты настежь. Лошадь в глубине, женщины с лопатами… Осторожно ступая по втоптанной в грязный снег соломе, подошла ближе.

— Наташ, дочь-то что ж не встречаешь? — сказала Мария Рожкина.

Лопата замерла в руках матери. Все ниже, ниже опускалась она — пока не опрокинулась. К столбу хотела прислонить ее мать, но черенок прошел мимо.

— Давай, — сказала Рожкина, улыбаясь.

Мать не спускала с дочери встревоженных глаз.

— Ты что, мама? Ничего не случилось. — Она засмеялась. — Отгул дали…

Мать медленно кивнула закутанной в платок головой. Полина поцеловала ее.

— Ну, мама! Ты чего? Все хорошо, правда!

— Ты никогда не приезжала, чтоб в середине недели.

— А теперь приехала, — вмешалась Рожкина. — Замуж-то чего не идешь? — спросила она Полину. — Иль в Светополе женихов, что тут, один Сережка Беспалый?

Домой шли быстро.

— Сон какой я видела, — говорила мать. — Пироги, пироги. К новости-то пироги! А проснулась, гадаю, — какая ж новость? И вот ты… — Растерянно остановилась вдруг. — Мне ж дежурить нынче!

Полина взяла ее под руку.

— Где дежурить, мама?

— Да коров охраняем. Нынче черед мой. Вот ты, господи! Кабы знать… К Вере схожу… Вера — она…

Но Вера не могла сегодня. Пришлось-таки матери идти.

Полина легла уже, когда она вошла пожелать спокойной ночи. В тулупе, огромных валенках…

— До шести теперь? — тихо спросила Полина. На высокой кровати лежала она, на двух или трех матрасах.

Мать поцеловала ее в лоб. Потушив свет, тихо вышла.

Слышался негромкий храп: на печи спала квартирантка Люда. Городская девочка, приехала после бухгалтерских курсов по распределению.

На подвешенной к потолку керосиновой лампе с широкими металлическими лепестками лежал лунный блик. От лампы питался небольшой радиоприемничек. Случалось, движок не работал, в темноте и тишине сидела деревня, а отец слушал себе радио.

Где-то вырезал он заметку о чайном грибе — гриб и сейчас стоял в литровой банке на подоконнике, — хотел, чтобы она прочла, но Полина торопилась.

— Потом, папа, потом.

Он сидел на табуретке, сухонький, старый, в очках с треснутым стеклом, а в костлявой руке белел газетный клочок.

Недавно он попался ей на глаза. Она прочла его и раз, и другой, почти наизусть выучила. Ну и что? Все равно не узнает отец об этом. Никогда…

Где-то залаяла собака.

«Что же нет ее?» — тревожно подумала Полина. Мать говорила, что часика через полтора зайдет погреться.

Холодно там. Темно… Страшно. Такая огромная лопата была у нее сегодня…

Полина откинула одеяло. Широко раскрытыми глазами смотрела в потолок. Она не побоялась бы прожить и месяц, и два, как живет сейчас квартирантка Люда, но всегда так… Видеть одного Сережку Беспалого, сидеть все вечера дома… Полина зажмурилась. Нет! Она закончит курсы, поступит на телеграф. Где-то за тысячу километров незнакомая девушка будет выстукивать буквы, а она — читать их на белой ленточке. Как только люди не удивляются телеграммам!

После дежурства ее будет встречать он. И если грустный придет, она незаметно расспросит обо всем, узнает, какие у него неприятности, и так же незаметно успокоит его.

А мама? «Мама — с нами!» — быстро, чуть ли не вслух сказала Полина, прочь гоня нехорошую, недобрую, трусливую мысль.

Что же так долго нет ее? Она повернулась на бок. Луна ярко освещала портрет брата. Ему тут четырнадцать, а когда убили — шестнадцать было, но где же фотографироваться в войну?

Восемь мальчишек из Щеколдина расстреляли тогда немцы. Кто-то донес, что прятали оружие.

Когда-то он был для нее старшим братом, потом — ровесником, теперь — младшим…

А матери все нет!

Полина совсем сбросила одеяло. Жарко. Почему не стучат ходики? Нет, стучат, но очень тихо. Громче, громче, и вот уже с каким-то даже прозвоном бьет маятник.

Полина спрыгнула на пол. Теперь уже ей не жарко, ей холодно, ее знобит. Вот чулок, а другой… Другого нет. На босу ногу натянула ботик. Руки дрожали.

На улице было безветренно и морозно. Высоко в небе светила луна.

«Лишь бы ничего, — словно молила она кого-то о пощаде. — Лишь бы ничего…»

Бежала, придерживая рукой разлетающийся полушубок. Снег попал в ботик, ногу морозом обдало. «Лишь бы ничего!»

У коровника блестели, освещенные луной, весы. Днем их, кажется, не было… Или не заметила?

— Мама!

Ни звука в ответ. Что-то хрустнуло, вздохнула корова.

— Мама!

И опять никто не ответил ей. Да она и не ждала уже. Обратно побежала, проваливаясь в снег, падая…

Мать сидела в освещенной луной кухоньке. Полина бросилась к ней, уткнулась лицом в холодный тулуп.

— С тобой ничего… Я так рада! Прости меня, мама… Я вернусь. Я уволюсь и приеду. Я буду с тобой. Прости меня…

Быстро поцеловала ее в холодную морщинистую щеку. Вот такой же, вспомнила вдруг, была отцовская щека, когда она в последний раз целовала его на кладбище.

Задохнувшись, смотрела на мать высыхающими глазами. Платок сполз, мать тихо гладила ее волосы.

На печи послышался шорох. Люда! Полина выпрямилась.

— Пойдем в комнату! — И поднялась с коленок.

…Утро было солнечным. Мать возилась у печи, на лавке пенилось в ведре молоко.

— Во сколько же ты легла? — подозрительно спросила дочь.

— Посплю, посплю… Провожу вот и лягу. В два поедешь?

— В четыре.

В четыре?! Глаза матери радостно блеснули.

К завтраку испекла ржаные лепешки. Горячая корочка похрустывала на зубах. Вкусно… В оттаявшее окошко пробивалось солнце, и казалось, на улице тоже тепло.

Ночные страхи улетучились.

— Спасибо, мамусь, — сказала Полина, поднявшись из-за стола. Чмокнула ее в щеку — теплую, мягкую, такую домашнюю. Засучив рукава своей модной кофточки, стала мыть посуду. Мать гнала ее — хоть дома-то отдохни! — но она не слушала.

Убравшись, пошли на кладбище. Был лишь конец февраля, а солнце припекало по-весеннему. Снег осел и подтаивал.

прочла Полина и мысленно отняла год рождения от года смерти.

А вот и «почтовый ящик» — правильной формы белый камень, с продолговатым разрезом сверху. Когда-то сюда был вставлен крест.

В платке, штопаной телогрейке на худеньких плечах, мать казалась совсем старенькой. Вспомнилось вдруг, как она ставила вчера лопату к столбу, и все — мимо…

Отцовская могила была, как и все, занесена снегом. Мать сморкалась и хлюпала носом. Глаза дочери тоже наполнились слезами, но плакала она не по отцу и даже не из жалости к матери. Себя было жаль. Себя… Почему все считают ее такой взрослой? Почему не может она, как раньше, прижаться к матери, замереть под ее ласковой рукой? Почему надо все время думать о том, о чем так трудно думать? Почему она должна решать что-то, решать сама? Полина отвернулась, вытерла мизинцем слезы.

Домой шли быстро — пора было кормить Люду; за нее матери писали пятнадцать трудодней. А на трудодень давали сено, кукурузу, виноград и даже грецкие орехи.

У правления встретился бригадир Аморин с мерзлой веревкой на плече. В плаще и фуфайке, курточке…

— День добрый! — сказал он матери и на Полинину шапочку посмотрел. — У Михаила, что ли, была?

— Проведать ходили…

— А! А на наряд не вышла чего? Или дежурила нынче? Ты, что ли, дежурила?

— Кто ж это пойдет за меня? Дочка вон приехала, а — иди. У Марии печь завалилась, а Шурка Осипова нешто подменит? Да ты не забудь гляди, а то как давеча…

— Не забуду! — перебил Аморин и снова посмотрел на шапочку. — Завтра-то выйдешь? Я оттуда сейчас, и половины не вывезли. А у перегородки вот такой пирог…

Полина молча, с холодным лицом прошла вперед. Сколько помнит она Аморина, всегда как капуста одет. Из-под плаща — фуфайка, из-под фуфайки — курточка. И всегда чем-то недоволен. Всегда так бесцеремонно разглядывает ее.

Люды дома не было. Мать, не раздеваясь, погрела на самоваре руки и пошла Мотьку доить. Полина — за ней.

Овца и белый ягненок шарахнулись от нее в угол. Полина взяла ягненка на руки, прижалась щекой к нему. В ведро звонко ударило молоко.

— Причук, маленький…

Ягненок вытягивал мордочку и дрожал. Полина осторожно поставила его на тонкие ноги.

— Я заявление написала, — сказала она. — На квартиру. Как получу — ко мне переедешь.

Это был первый за много лет дом, который строила швейная фабрика, и квартиру ей, конечно, никто не даст, но комнату обещали.

— Куда уж мне, — спокойно отозвалась мать. — Я здесь.

— Почему? — в отчаянье сказала Полина. — Почему ты должна за кого-то? И так всю жизнь…

— Чего же за кого-то? За себя. На вон, — и протянула поверх перегородки банку молока с пузырящейся шапкой.

…В семь вечера Полина была дома.

— Приехала! — обрадовалась Катя. — А я думала — ждать или не ждать? Давай скорее!

Она была уже одета, но терпеливо ждала, пока подруга приведет себя в порядок.

Оркестр, когда вошли, играл что-то скучное. К Полине тотчас подскочили, но она отказала. С Катей танцевала. А ее уж караулил Вадим.

— Вы же говорили, что уедете…

Она холодно взглянула на него.

— Извиниться перед вами?

Он растерялся. Достал носовой платок, стал руки вытирать.

Вокруг бестолково галдели. Ударник с самодовольным лицом выбивал дробь. «А вы любопытный!» — игриво говорил женский голос.

Полина посмотрела на часы. Без пяти девять. Мать сейчас доит Мотьку.

— Я домой, — сказала она Кате. — Скучно что-то.

На улице их догнал Вадим.

— Что так рано? — говорил он, на ходу застегивая пальто. — Дети гуляют еще, а вы домой! И одни! Баба Яга заберет.

Катя прыснула, прикрыв ладонью рот. «Девочка», — сказала про себя Полина — то ли с жалостью, то ли с завистью.

1964