Антология русского советского рассказа (60-е годы)

Штрихи к портрету шестидесятых

Литературный процесс шестидесятых как бы незаметно «вылился» из пятидесятых. Новые писательские имена, что появились и привлекли к себе читательское внимание и внимание критики в минувшем десятилетии, а точнее, во второй его половине, теперь стали постоянно фигурировать в литературно-критических статьях. Несколько припоздавшее «фронтовое поколение» — а большинство его представителей дебютировало спустя десять лет по окончании войны, уже перешагнув свой тридцатилетний рубеж, — стало заметно набирать силу. Однако в самом начале шестидесятых «фронтовому поколению» сразу же пришлось потесниться, нет, его не сменило, а именно потеснило (и притом весьма серьезно) более молодое, невоевавшее поколение, обремененное горькими впечатлениями своего военного детства. Сначала его, как и всякое входящее вновь в литературу поколение, в силу естественного восприятия называли — «молодым», а вскоре оно обрело и более отчетливое имя — «четвертое поколение». Тогда были названы и «первое», и «второе», и «третье» поколения, но эти обозначения как-то сразу отпали, не привились, а бот «четвертое поколение» вошло в широкий оборот литературно-критического языка. Термин же «исповедальная проза» выделил произведения ставших быстро популярными авторов этого поколения в особое направление.

В то время многие критики доказывали непричастность «исповедальной прозы» к общему литературному процессу прошлого и настоящего. «На какое-то время, — писал несколько позже критик А. Макаров, — как бы даже две литературы образуются: одна для, так сказать, обыкновенных людей, другая — юношеская, молодежная, да не та поучительно-назидательная, что бывшими педагогами сочиняется, а свойская с а м о р о ж д е н н а я. И это будет литература спорная и спорящая» (разрядка моя.—Л. Л.).

Попутно заметим: в начале шестидесятых годов складывалось мнение, будто новое писательское поколение представляется в нашей литературе исключительно «исповедальной прозой» и ему чужды какие-либо иные эстетические взгляды, иные жизненные идеалы. На самом же деле эстетика и этика «исповедальной прозы» (ее наиболее яркими представителями считались В. Аксенов, А. Кузнецов, А. Гладилин) находила опровержение в литературной практике своего же поколения (Ю. Казаков, Г. Владимов, В. Белов), но это прояснилось несколько позже.

В середине шестидесятых годов критик И. Золотусский, анализируя «исповедальную прозу», приходит к печальному заключению: «Все искали в литературе «современного» — то есть «духа возмущения» по отношению к старому. Объективность, беспристрастность, художество вышли из интереса… Человеческие открытия были редки, человека отстранили дискуссии… Признавая временность «молодой литературы», ее переходность и неутешительную неизбежность ее итогов, мы все же видим в ней действительные черты действительного. О нашем времени будут судить не по ней. Но внимательный историк оценит и ее недолгую жизнь».

Тут, конечно, трудно ручаться за историков, но вот добросовестный литератор, уносясь памятью в ту далекую пору, не должен обойти вниманием и то явление в нашем литературном процессе, которое обозначалось термином «исповедальная проза». И хотя теперь, по прошествии двух с лишним десятилетий, и эта проза, и ее авторы, и их герои заслуженно забыты, мы все-таки не можем игнорировать «ее недолгую жизнь», так как влияние тех или иных литературных явлений отнюдь не всегда равнозначно их подлинному культурному значению.

К «четвертому поколению», которое, как мы уже говорили, и дало так называемую «исповедальную прозу», относили тех, чье детство пришлось на войну. «У нас было нелегкое военное детство, мы знали и голод, и тяжкий, недетский труд», — справедливо писал тогда критик Ф. Кузнецов. Действительно, эта характеристика универсальна для людей «четвертого поколения», однако пользоваться ею нужно было предельно осторожно, потому как трудности трудностям рознь.

Одни в годы войны потеряли отцов, матерей, родной дом и на долгие годы были отлучены от школы и навсегда от детства и юности, пережили страшные годы оккупации, угон на работу в Германию.

Другие, испытывая тяготы военного времени, все же не были выбиты из нормальной жизненной колеи, и жизненный путь этой части «четвертого поколения» оказался все-таки нормальным: школа — институт — работа. Оговоримся: утверждение, что нормальный путь развития («школа — институт — работа») не следует понимать буквально. Здесь имеется в виду не обязательность, а возможность такого пути для всех, поскольку и сейчас не каждый после школы непременно поступает в вуз, но возможность такую, по сути дела, имеет всякий.

После окончания школы или института, как правило, решается вопрос не одного лишь призвания, но и социального будущего. А главным героем «исповедальной прозы» всегда был школьник или студент, и основная его забота связывалась с проблемой получения высшего образования или его работой по окончании вуза.

И тут мы дадим слово одному из героев тогдашнего лидера «исповедальной прозы» В. Аксенова. Молодой выпускник медицинского института Максимов обращается к своим приятелям с такой патетической речью: «Я хочу жить взволнованно! Все равно где, но так, чтобы все выжимать из своей молодости. А будущее сулит сплошную серость. Судьба сельского лекаря. Надо быть честным. Нас теперь научили смотреть правде в глаза».

Нельзя не обратить внимания, как «нетрадиционно» стали интерпретироваться такие гуманитарные понятия, как правда и честность. Герой толкует о правде, чтобы прикрыть разговором о ней своекорыстную ложь. Предположим, что на селе «сплошная серость» и врач там уже не врач, а только лекарь. Однако героя, кажется, не столько волнует вопрос «кем быть», сколько вопрос «как жить», лекарем же с дипломом врача можно стать и в столице.

В том-то и дело, что интеллигент всегда излучал особый духовный свет, который растапливал серость окружающей жизни, интеллигент по своей природе был сеятелем (сеял «разумное, доброе, вечное…»). Если не он станет бороться с серостью окружающей жизни, то тогда, спрашивается, кто же?

Другое дело — интеллектуал, который так боится «серости», — он способен только поглощать свет, а по своим наклонностям он «жнец» с чисто потребительской психологией. И «волнующая» фраза Максимова «все выжимать из своей молодости» — всего лишь красивая формулировка бытовавшего в те времена мещанского девиза «бери от жизни все, что можешь».

В основе интеллигентности лежат глубокие знания (или стремления к ним) плюс высокое гражданское сознание и постоянный нравственный поиск; в основе интеллектуальности — разнообразие информации и сознание собственной исключительности. Интеллигентный человек — по преимуществу человек знающий и думающий, склонный к сомнению и неудовлетворенности собой; интеллектуальный человек — по преимуществу человек осведомленный и рассуждающий, склонный к самоуверенности и неудовлетворенности другими, поэтому, вероятно, он нигде не оставляет прочного положительного следа своей деятельности. Интеллигента всегда интересует суть вопроса, интеллектуала — новизна вопроса.

Русская интеллигенция никогда не добивалась лично для себя каких-то особых прав и привилегий. И еще: русский интеллигент никогда не подчеркивал своей образованности, порой даже стеснялся ее проявлять, дабы тем не обидеть своего малообразованного соотечественника. Разумеется, во все времена появлялись различного рода Ионычи, и беда не в том, что приумножились их ряды. Беда в другом: новоявленные Ионычи, усвоив с чужих слов модные убеждения, стали необычайно агрессивны и деятельны в области удовлетворения собственных запросов.

Так или иначе, но герой, которого в конце пятидесятых — начале шестидесятых дала «исповедальная проза», никак не мог претендовать на столь высокое общественное звание, каким всегда считалось звание интеллигента.

История литературы, даже ее негативные явления, которые, казалось бы, давно канули в Лету, могут многое нам объяснить в нашем сегодняшнем дне. Ведь раскрой социальное инкогнито «исповедального» героя, и перед нами предстанет психологический тип, лишенный социальных и духовных связей с трудовыми классами, демонстрировавший то приступы острого нигцлизма, то не менее острые приступы бездумной веры, оставаясь при этом совершенно невосприимчивым к гражданским и патриотическим чувствам своих современников и своих предшественников. Явление «исповедального» героя в жизни было не так уж и безобидно, как это казалось многим в короткий период его триумфального шествия в литературе.

В эпоху «развитого застоя» у нас выросла грандиозная и разветвленная управленческая система, вовлекшая в себя около двадцати миллионов человек, и по большей части ее кадры укомплектованы дипломированными специалистами, вернее, людьми, которые в свое время получили дипломы и должны были стать специалистами, а стали чиновниками различных служб, ведомств и организаций.

Читая статьи об «исповедальной прозе» той давней поры, невольно вспоминаешь многочисленные произведения, в которых главной фигурой был так называемый «трудный» ученик, приковывавший к себе все педагогические усилия учителей и школьной общественности.

Нечто похожее произошло и с нашей «исповедальной прозой». Авторы «исповедальных» произведений оказались у нас в роли «трудных» учеников, а «исповедальная» критика — в роли педагогов-«новаторов». Авторы «исповедальной» литературы высказали ряд очень незрелых и неглубоких, но зато «своих» мыслей — и тут же они были зачислены в когорту мыслителей, а вся их продукция объявлена «свойской», «саморожденной» литературой. Как когда-то «трудный» ученик списывал у соседа диктант, так наши тогдашние «молодые» «списали» у западного соседа его стиль и манеру. Это признавали даже сторонники «исповедальной прозы», говоря о стилистическом однообразии, напоминающем образцы стиля некоторых западных мастеров. Признавать-то они признавали, только зачем-то выставляли за списывание необычайно высокий балл.

Но беда даже не в том, что тогда кого-то незаслуженно обошли или даже обидели, а кого-то незаслуженно вознесли, в литературе подобное случается сплошь и рядом. Беда, что понизились эстетические и этические критерии. Беда, что соблазн легкого успеха сбил с толку многих действительно одаренных литераторов, отвратил их от настоящего литературного труда, толкнул на путь, не имеющий ничего общего с традициями отечественной литературы, социально совестливой и нравственно взыскательной. А главная беда состояла в том, что «исповедальная» литература, войдя в довольно широкую моду, отвлекла читателя от действительных проблем времени и во многом способствовала тому, что со школьной скамьи отбивала у молодежи всякий вкус к социальным и политическим проблемам. «Я хочу жить взволнованно!» Это жизненное кредо соблазнило тогда многих. Язык наш чутко среагировал и на это явление: в широкий оборот речи вошло слово «элита» и производные от него. Тревожный сигнал прозвучал своевременно.

«Исповедальная проза» не только потеснила зрелую прозу «фронтового поколения», но и помогла сгладить острые углы, начавшие было прорывать плотное покрывало, которым так надежно маскировались различного рода социальные, политические и прочие противоречия. Опубликованные во второй половине пятидесятых годов роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» и рассказ А. Яшина «Рычаги» подверглись жестокому разносу, авторы попали в опалу и даже главного редактора «Нового мира» К. Симонова, напечатавшего роман В. Дудинцева, несмотря на публичное признание своей «ошибки», отстранили от занимаемой должности.

Правда, дальнейшее развитие общественной жизни довольно быстро вытеснило из литературного процесса «исповедального» героя с его суетными устремлениями, из литературы-то вытеснило, а вот из жизни — нет. Примерно в середине шестидесятых годов в литературе произошел тот перелом, когда острый поиск духовных и нравственных ценностей заступил место былого нигилистического возбуждения. И тут важнейшую роль сыграло обращение писателей к истокам народной жизни. Литература стала в оппозицию к различного рода явлениям, которые мы теперь называем явлениями застойного порядка.

Термин «лирическая проза» — так поначалу называлась проза о деревне — стал входить в оборот с середины шестидесятых годов, когда «исповедальная проза» явно пошла на убыль. «Лирическую прозу» тогда справедливо связывали с именами Федора Абрамова, Василия Белова, Виктора Лихоносова, Евгения Носова, Василия Шукшина, Александра Яшина и других. Правда, сам термин «лирическая проза» оказался недолговечным и уступил место столь же условному термину — «деревенская проза»

Следует сказать, что и «лирической прозе» иногда было свойственно обращаться к повествованию от первого лица, но если «исповедальный» герой противопоставлял свои личные интересы интересам остального общества и тем самым привлекал к своей персоне внимание, в основе которого лежало читательское удивление, то герой «лирической прозы» как бы сместился в сторону, ушел в тень, и в центре читательского внимания оказался не он сам, а окружающий его мир с истинными конфликтами и жизненными противоречиями. Эгоцентризму и элитарным наклонностям «исповедального» героя он противопоставил истинный демократизм.

Более ста лет назад Достоевский сделал такой вывод: «Но за литературой нашей именно та заслуга, что она, почти вся целиком, в лучших представителях своих и прежде всей нашей интеллигенции, заметьте себе это, преклонилась перед правдой народной, признала идеалы народные за действительно прекрасные». Нечто подобное повторилось и в наши шестидесятые, когда писатели «в лучших представителях своих и прежде всей нашей интеллигенции» преклонились «перед правдой народной». Потребовались долгие годы, трудные испытания и тяжелые жертвы, чтобы общественная мысль отозвалась на тревожное писательское Слово.

Со второй половины шестидесятых годов писатели «фронтового поколения» все реже и реже стали обращаться к жанру рассказа, и тому были свои причины. Война никоим образом не поставила под сомнение идеи гражданственности и патриотизма, напротив, она их упрочила и наполнила истинным содержанием, а вот что касается нравственных проблем, то они, естественно, в период войны в значительной мере осложнились, и, чем дальше уходили в историю суровые испытания военных лет, тем глубже и интенсивнее шло постижение их нравственного смысла. Великая Отечественная война самым непосредственным образом повлияла на судьбу нескольких поколений и тем самым во многом предопределила последующую жизнь этих поколений, повлияла на всю нашу духовную жизнь, обозначила главное направление нравственного поиска народа, а все это в совокупности и обусловило пути развития литературного процесса. В шестидесятые годы писатели «фронтового поколения» уже прекрасно освоили жанр повести (Василь Быков, Константин Воробьев, Виктор Курочкин, Виктор Астафьев и другие), а в конце десятилетия увидели свет роман Юрия Бондарева «Горячий снег» и первая книга романа Ивана Акулова «Крещение».

«Лирическая проза», или, как ее стали называть к концу шестидесятых годов, «деревенская проза», шире всего в тот период была представлена в жанре рассказа, но вот в 1966 году журнал «Север» публикует повесть Василия Белова «Привычное дело», а «Новый мир» — повесть Бориса Можаева «Из жизни Федора Кузькина» — и стало ясно, что «деревенская проза» не является в нашем литературном процессе каким-то попутным или боковым течением. О ней в конце шестидесятых начались бурные дискуссии, которые, в общем-то, не утихли и до нынешних дней.

С середины шестидесятых годов «военная проза» и «деревенская проза» становятся главными направлениями в отечественной литературе, и между этими направлениями существует нерасторжимая связь. И дело не только в том, что такие писатели, как Виктор Астафьев и Михаил Алексеев, Евгений Носов и Константин Воробьев, Иван Акулов и Виктор Курочкин, Сергей Крутилин и Василь Быков, обращались и к военной теме, и к деревенской, но и в том, что эти «темы» неразделимы в своей исторической судьбе.

Литература обратилась к периоду Великой Отечественной войны потому, что этот период был одним из важнейших этапов в развитии нашего национального характера и без глубокого философского осмысления Великой Отечественной войны вряд ли возможно было проникнуть в подлинвую сущность последующих непростых событий и жизненных явлений, ее растеряться под напором разрозненных фактов современной действительности. И тут уместно вспомнить стихотворение К. Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…», написанное им в первые же месяцы войны. Представьте себе: молодой, до мозга костей городской человек, и вдруг:

Откуда это? Война! Война дала то прозрение, к которому можно идти долгие годы, всю жизнь, но так к нему и не прийти. И биография этого прозрения уложена здесь же, в строках стихотворения: «Не знаю, как ты, а меня с деревенскою дорожной тоской от села до села, со вдовьей слезою и песнею женскою впервые война на проселках свела». Вот тот маршрут по родной земле, который позволил поэту без тени фальши и без какого-либо верноподданничества сказать о Родине высокие и пронзительно-искренние слова.

Удивительные стихи! Их можно читать хоть тысячу раз, но все равно в них не исчезнет звучание пронзительного драматизма, которое невозможно придумать, которое можно только исторгнуть из самых сокровенных и заповедных мест души. И если такие стихи «пришли», их невозможно ее написать. И главное тут вовсе не то, что вот, дескать, городской человек наконец-то додумался, что родина — это не городской дом… Нет, и «дом городской» — это родина, и никакая не вторичная, а самая настоящая, самая п е р в и ч н а я.

Читая современную прозу о деревне, невольно вспоминаешь стихи: «Ты знаешь, наверное, все-таки родина…» Тут важно то, что в душе городского человека, который празднично жил, произошел сдвиг в сторону подлинной демократизации чувств и мыслей, сдвиг бескорыстный, хотя, разумеется, не столь очевидный, как нам это представляется теперь, спустя десятилетия. И позднейший интерес наших писателей к деревне, к ее судьбе, объясняется прежде всего тем, что талантливые писатели, естественно, наиболее чуткие к важнейшим жизненным событиям и процессам современности, увидели здесь узел таких противоречий и конфликтов, которые нельзя не назвать историческими, что в первую очередь связано с ломкой старого (в чем-то еще патриархального) уклада жизни, ломкой, вызванной интенсивной индустриализацией деревни и одновременной ее разрухой. Конечно, прогресс дело хорошее, однако не дай бог забыть нам уроки минувшей войны, которая многим открыла истину, что Родина — это не только «дом городской».

Нет то чувство не погибло, оно глубоко ушло в почву народного сознания и через два десятилетия, то есть в шестидесятые годы, окончательно созрев, отозвалось многими совершенными произведениями художественной литературы. В продолжение этих двух десятилетий растущий ствол давал боковые побеги (как сильные, так и слабые), однако сезон плодоношения был еще впереди, и пришелся он на середину шестидесятых годов, совпав с началом окончательной ломки самого деревенского уклада. И город тут не был сторонним наблюдателем. Поэтому-то мы и не можем считать ни Федора Абрамова, ни Михаила Алексеева, ни Виктора Астафьева, ни Василия Белова, ни Виктора Лихоносова, ни Бориса Можаева, ни Валентина Распутина, ни Владимира Солоухина, ни Василия Шукшина, ни Александра Яшина «деревенскими» писателями, если они даже своим происхождением или своими нынешними интересами были связаны с деревней, они в не меньшей степени интеллигенты, нежели писатели, пишущие на темы «недеревеиской» жизни, и, в общем-то, не деревню они показывают, а выражают отношение современного городского человека к укладу деревенской жизни и к истории крестьянского миросозерцания. А то, что они во всех подробностях знают деревню, не может быть поставлено им в упрек, как не может им быть поставлена в упрек их искренняя любовь к трудовому человеку земли.

Радикально мыслящий критик Д. Писарев еще в прошлом веке заметил: «Писатели с посредственным талантом и с ограниченным даром наблюдательности не умеют воссоздавать народное миросозерцание и часто вовсе не подозревают его существования. Они подмечают только внешние угловатости и резкости, и поэтому их сцены из народной жизни, при бедности и бесцветности внутреннего содержания, отличаются аффектацией и подделкой народного разговорного языка…»

Если могут существовать в природе такие писатели, то вполне оправданно предположить, что существуют также и читатели (и критики), даже не подозревающие о существовании народного миросозерцания и о его многовековой эволюции. А если говорить об интеллигентности, то степень ее всегда определяет не предмет изображения, а отношение к предмету изображения.

И мы с удовлетворением можем отметить, что уже в шестидесятые годы литература о деревне поднялась над тем, чтобы замечать лишь «угловатости и резкости» деревенской жизни. Не обходя их стороной, она в центр своего внимания взяла человека, миросозерцание которого формировали суровые исторические события (в частности, ее герой, как правило, — вчерашний солдат Великой Отечественной войны). И уж литература о деревне никак не противостоит ни городу, ни его подлинным интересам.

Объективные противники «деревенской прозы» с непадающим упорством пытались хоть как-то принизить ее значение в современном литературном процессе. И термин-то какой придумали — «деревенская проза» Одним этим термином можно было убить всякий к ней интерес. Однако не убили. И дискуссии следовали одна за другой. Но все попытки отодвинуть «деревенскую прозу» на периферию литературного процесса желаемого результата не дали.

Между прочим, ошибка многих как раз и состояла в том, что увиденные в деревне проблемы они считали чисто деревенскими, а увиденные в городе — чисто городскими, не подозревая, что большинство проблем, как правило, давно уже носит общий характер.

«Никогда русская деревня и даже «деревенская глушь» не пользовалась в такой степени благосклонным вниманием образованного русского общества, как в настоящее время. Одни, убедившись в бесплодии своего интеллигентного существования «в одиночку», ищут или, вернее, полагают найти под соломенными крышами недостающее им общество, среди которого и надеются растворить остатки своих умственных и нравственных сил… Другие, напротив, полагают найти под теми же крышами нечто совершенно новое, небывалое, спасительное чуть ли не для всего человечества, погибающего от эгоистически направленной цивилизации Третьи интересуются ею просто с эгоистической точки зрения, стремясь доподлинно знать, что именно можно взять у деревни для улучшения своего интеллигентного существования… Но, вообще, для каждой из заинтересованных групп совершенно ясно стало в последние дни, что деревня начала играть значительную роль и что мой карман, мой ум, мой душевный мир все это как будто находится в самой тесной связи с карманом, умом и душой деревни. Оказалось, что пустота деревенского кармана опустошит и мой; темнота деревенского ума не даст хода и моему уму, довольно просвещенному…»

Эти слова были сказаны Г. Успенским еще сто лет назад. И если уж тогда «деревенские» вопросы вовсе не были сугубо деревенскими, то теперь, спустя целый век, тем более. И современные острые вопросы деревни — это наши общенародные вопросы, от правильного решения которых зависит судьба всего народа, а не только одного крестьянина.

Безусловно, некоторые понятия, вкусы и отдельные стороны крестьянского быта не во всем совпадают с нашими, городскими, что обусловлено самой формой крестьянского труда, но вот чтобы покушаться на них, в первую очередь следует их знать во всех подробностях и общей взаимосвязи. И не только знать, но и уважать. Современная литература о деревне — это наша общенациональная литература, и достижения ее способствовали и продолжают способствовать расцвету всей отечественной литературы, в том числе и литературы о городе. И в этой связи уместно вспомнить слова, сказанные покойным Федором Абрамовым еще на VI писательском съезде: «Старая деревня с ее тысячелетней историей уходит сегодня в небытие. А это значит — рушатся вековые устои, исчезает та многовековая почва, на которой всколосилась вся наша национальная культура. Ибо, перефразируя известные слова Достоевского, можно сказать: все мы вышли из деревни».

В нашей литературе немало говорилось о миграции из деревни и о людях, покинувших деревню. Эти люди давно уже живут в городах, но с годами их все больше и больше тянет думами в оставленные когда-то родные места. Собственно говоря, и сам термин «малая родина» возник в связи с проблемой «человека из деревни», приобретя затем универсальное содержание. Ведь все мы в определенном смысле эмигранты, так как все мы покидаем страну своего детства, покидаем ее навсегда, и потом, идеализируя детство, невольно переносим эту идеализацию на дорогую нашему сердцу «малую родину», будь то Тимониха или Овсянка, Красная Пресня, Замоскворечье, Арбат или Чистые пруды. Для городского и даже столичного жителя столь же дорога его «малая родина».

А нравственно-философский мотив «малой родины» зародился еще в лучших произведениях «военной прозы», ибо на фронте человек, постоянно ощущая непрочность личного бытия, стал уноситься памятью на свою «малую родину», которая и дала ему первичное ощущение личного бытия; выкристаллизовался в самостоятельную нравственно-философскую категорию в произведениях «деревенской прозы», когда в небытие начала уходить сама «малая родина»; и стал наполнять новым нравственным содержанием и новыми нравственными конфликтами литературу о современном городе.

Ни один писатель не в силах выразить всю правду своего времени, тем более ни одна концепция не может претендовать на исчерпывающее воспроизведение живой действительности. Духовный портрет эпохи создается усилиями многих и многих художников, работающих в разных жанрах, и жанр рассказа играет здесь далеко не последнюю роль. Конечно, в коротком эпическом жанре невозможно дать широкую панораму жизни, однако и в частных проявлениях живой действительности, пусть неполно, но при талантливом изображении всегда достоверно отразятся существенные признаки своего времени. Да, эпические времена давно и безвозвратно прошли, и способ создания художественных произведений действительно стал сугубо индивидуализированным, однако это вовсе не означает, что природа самого творчества утратила свои эпические, коллективистские начала.

В настоящий сборник включены рассказы писателей разных поколений, то есть отражены мысли и чувства современников, имеющих неодинаковый духовный и жизненный опыт, однако при всем своем разнообразии рассказы имеют достаточно точную временную прописку — шестидесятые годы.

Суждения о жизни не могут заменить живую жизнь, но и без общих суждений о ней ее частные проявления могут показаться всего лишь отдельными житейскими случайностями.

Думается, при внимательном чтении рассказов шестидесятых годов нельзя не увидеть, как чувства и мысли лучших писателей развивались в сторону их демократизации и поиска универсальных духовных ценностей. И это касается не только тех писателей, что писали об уходящей деревне, но и тех, чье внимание было приковано к городу, и в этом общем устремлении — главный итог литературного процесса шестидесятых годов.

Анатолий ЛАНЩИКОВ