Арабский Халифат в раннее Средневековье

Источники

Основным источником наших сведений и представлений об экономическом состоянии, общественном строе и быте арабов V–VI веков является древнеарабская — доисламская — поэзия. Ценность этой поэзии как исторического источника заключается в том, что она «с фотографической точностью отражает все стороны жизни арабского племени с окружающей его природой»^{3}.

Также при изучении географической среды Аравии V–VI веков, чтобы дополнить картины аравийской природы, нарисованные арабскими доисламскими поэтами, не только допустимо, но и обязательно использование обильных и разнообразных материалов, собранных путешественниками Нового времени. Сведения же социально-экономического характера, которые дают путешественники XIX и XX веков, мы вправе привлекать только для констатации пережитков прошлого, равно как для сравнений и аналогий путем исторической ретроспекции. Это вызывается тем обстоятельством, что природа Аравии, в общем, осталась неизменной за истекшие полторы тысячи лет, а экономическое состояние этой страны и общественные отношения ее населения такой неизменностью не отличались. Хотя для них и характерна известная застойность, они тем не менее пережили процесс изменения и развития, особенно начиная со второй половины XIX века.

Доисламская поэзия арабов была создана как раз в изучаемый нами период, и ее произведения, дошедшие до нас, подверглись, как можно полагать, только незначительным изменениям, внесенным в них собирателями и редакторами VIII–X веков.

При изучении этой поэзии как исторического источника, для которого характерна «насыщенность жизнью», исключительное значение приобретает вопрос о подлинности ее произведений. В основном этот вопрос сводится к следующему: действительно ли произведения доисламской поэзии созданы в V–VI веках поэтами арабских племен (как утверждает арабская историко-литературная традиция) или же авторами этих произведений являются более поздние поэты и ученые-филологи, жившие в культурных центрах Халифата в VIII–IX веках; другими словами, не являются ли эти произведения искусной литературной подделкой? Этот вопрос был поставлен в западноевропейской науке в 1850—1870-х годах и впоследствии неоднократно поднимался применительно к отдельным доисламским поэтам и к целым антологиям. Европейские исследователи по-разному подходили к этому вопросу, но подлинность доисламской поэзии в целом оставалась неопороченной. Весьма остро этот вопрос был вновь поставлен в 20-х годах XX века английским ориенталистом С. Марголиусом и египетским ученым Таха Хусейном. Оба этих ученых объявили всю доисламскую поэзию продуктом литературного творчества более позднего времени. Но такое крайнее утверждение осталось личным убеждением двух названных ученых, а наука по-прежнему признает доисламскую поэзию арабов подлинной в смысле времени и места ее происхождения, не отрицая в то же время подложности некоторых ее произведений. В частности, академик И. Ю. Крачковский, крупнейший специалист по истории арабской поэзии, вполне определенно считает ее подлинной. Следовательно, при современном состоянии интересующего нас научного вопроса нет достаточных оснований для того, чтобы отказываться от использования доисламской поэзии арабов в качестве исторического источника при изучении периода, предшествовавшего возникновению ислама.

В обширных трудах многочисленных средневековых арабоязычных историков и географов, отличающихся, как правило, обилием и разнообразием фактов политической, военной и религиозной жизни, мы не находим таких обильных и ярких материалов, какие содержатся в доисламской поэзии, отразившей социально-экономический строй и общественный быт арабов V–VI веков. Особое положение как источник для изучаемого нами периода занимает труд Шахрастани (умер в 1153 году) «Китаб алмилал ваннихал» («Книга религиозных сект и философских школ»), в котором имеется специальная глава, посвященная описанию религиозных верований, обрядов и обычаев доисламских арабов; в этой главе автор сообщает (что для нас представляет особый интерес) о пережиточных формах семьи и брака.

Другим трудом, заслуживающим особого внимания при изучении первобытно-общинного строя арабов, является «Мукаддима» Ибн Халдуна. В этом выдающемся произведении арабской феодальной историографии содержатся наряду с интересными познавательными материалами ценные обобщения и выводы. Великий автор «Мукаддимы» проявлял особый интерес к хозяйству и общественному быту арабских племен, видя в них наиболее типичных представителей кочевых народов.

В отличие от арабских источников сведения об арабах V–VI веков, содержащиеся в сочинениях писателей и в документах сопредельных с Аравией цивилизованных стран, имеют случайный характер и не всегда достоверны. Это объясняется тем, что для этих писателей и для их осведомителей внутренние области Аравии в то время оставались недоступными, а следовательно, и неведомыми. Некоторый интерес у историка арабов могут возбуждать только сирийские хроники и юридические материалы.

Географическая среда

Невозможно представить Аравию без арабов. Уже исторические источники, относящиеся к глубокой рабовладельческой древности, сообщают об арабах как об исконных обитателях Аравийского полуострова.

Аравия — огромный полуостров, площадь которого достигает 3 млн квадратных километров. Сами арабы всегда называли Аравию «Джазират алараб», что значит «остров арабов». Такое название они обосновывали тем, что моря и реки окружают Аравию со всех сторон. При определении северной границы Аравии всегда наблюдались значительные колебания. Знаменитый средневековый арабский географ Йакут ар-Руми (1179–1229) говорит, что нет единого мнения при определении северной границы Аравии. Другой арабский географ, ал-Хамдани (умер в 945 году), специально занимавшийся изучением географии Аравийского полуострова, считает северо-восточной границей этого полуострова Евфрат в его нижнем течении, а северо-западной — палестинское побережье Средиземного моря. Такое определение северных границ Аравии, за исключением Палестины, вполне приемлемо для V–VI веков. Несомненно, Сирийская пустыня (Бадийат ашшам) тогда входила в состав Аравийского полуострова, составляя его неотделимую часть. В V–VI веках политические границы с Византийской империей и Иранским царством Сасанидов проходили так, что оставляли все пространство Сирийской пустыни в полном обладании населявших ее арабов.

Длина береговой линии Аравийского полуострова более 5500 километров, причем эта линия отличается весьма малой изрезанностью, напоминая в этом отношении соседнюю Африку.

Деление Аравии на отдельные области всегда было неопределенным, а нередко необоснованным. Ал-Хамдани и Йакут предлагают разделение «острова арабов» на пять частей: Тихама, ал-Хиджаз, ал-Неджд, ал-Аруд и ал-Йемен.

Территория каждой из этих основных областей Аравии определялась только приблизительно, так что почти каждый арабский географ считал возможным высказывать собственное мнение о ее границах. Абу-л-Фида (1273–1331), ссылаясь на сочинения своих предшественников, так определяет каждую из этих областей: «Тихама — южная часть Хиджаза; Неджд — страна, расположенная между Хиджазом и Ираком. Что касается Хиджаза, то это горная страна, которая простирается от Йемена до Сирии; Медина и Амман входят в его состав, Аруд — не что иное, как Йемама, то есть страна, которая простирается до Бахрейна»^{4}.

Для историка, изучающего прошлое Аравии, отдаленное от нас почти на полтора тысячелетия, исключительно важным является вопрос: изменились ли географические условия (и прежде всего климат) в этой стране за последние полторы-две тысячи лет. Современная географическая наука отвечает на этот вопрос отрицательно. Можно вполне определенно сказать, что за это время никакого уменьшения осадков и никакого усыхания почвы в Аравии не произошло^{5}. Поэтому для изучения географической среды Аравии V–VI веков мы вполне можем пользоваться не только средневековой литературой, но и современными сведениями.

Географическое обследование Аравии было завершено только в период между двумя мировыми войнами. Еще в конце XIX столетия о некоторых внутренних областях этого обширного полуострова европейцы имели менее точное представление, чем о видимой стороне Луны.

В XVIII веке историк Эдуард Гиббон, отражая наивные представления современных ему европейцев об Аравии, писал: «В страшной аравийской пустыне беспредельная песчаная равнина перерезывается остроконечными и обнаженными горами, а лишенную всякой тени или прикрытия степь опаляют жгучие лучи тропического солнца. Ветры… не только не освежают, но распространяют вредные и даже смертоносные туманы; они то вздымают, то развевают по воздуху песочные горы, которые можно сравнить с высоко вздымающимися волнами океана… Вода… служит там предметом желаний и споров»^{6}. И даже в начале XX столетия итальянский арабист Л. Каэтани сообщал: «Аравия — скалисто-песчаная пустыня, только изредка покрытая скудной растительностью… Мрачная и негостеприимная страна, без рек, без лугов, без деревьев; на нее страшно смотреть, и в ней ужасно жить; кажется, что почва пылает от двойного огня, ибо жаре раскаленного неба соответствует ослепительное отражение пылающих песков и скал»^{7}.

С другой стороны, датский ученый-путешественник Кар-стен Нибур, побывавший в юго-западной части этой страны в 1762–1763 годах и открывший эпоху ее научного изучения, писал: «Пересеченная песчаными пустынями и широкими цепями гор Аравия, с одной стороны, являет собой картину полного запустения в его наиболее страшном виде; в то же время, с другой стороны, она разукрашена всеми красотами наиболее плодородных стран»^{8}.

Наименее привлекательными районами Аравийского полуострова являются его побережья. Это бесплодные песчаные низменности на западе и востоке и столь же бесплодные обрывистые скалы на юге. Дурная слава о почве и климате Аравии как раз и происходит от того, что европейцы в течение столетий могли судить обо всем полуострове преимущественно на основании впечатлений, полученных мореплавателями по Красному морю и Персидскому заливу.

Наиболее изученной и известной частью Аравии поэтому оказывалась, начиная с раннего Средневековья, гористо-пустынная область, прилегающая к Красному морю. Крайне неблагоприятные почвенные и климатические особенности этой области, которую ежегодно посещали десятки и сотни тысяч мусульманских паломников из многих стран, были приписаны (без всякого на то основания) всем другим областям полуострова. Сведения европейцев о Центральной Аравии основывались почти исключительно на сообщениях англичанина В. Палгрева, который в 1862–1863 годах предпринял путешествие через Аравийский полуостров по диагонали, от Мертвого моря до побережья Персидского залива. Но, как окончательно выяснилось во втором десятилетии XX века, Палгрев дал неточные сведения о ряде внутренних районов Аравии, которые он, возможно, и не посещал^{9}.

Только в XX столетии с Центральной и Южной Аравии совлекся покров незнания и устранились связанные с этим превратные представления. Исследования англичан Гарри Филби и Бертрама Томаса открыли последнюю главу в книге научного изучения Аравии.

По рельефу Аравия — обширное, массивное плато или плоскогорье. Оно круто поднимается за прибрежной полосой Красного моря и понижается к востоку в виде непрерывной покатости в сторону Ирака и Персидского залива. Высокие горы у берега Красного моря постепенно переходят в низкие холмы у берега Персидского залива. Такой наклон с запада и юго-запада к востоку и северо-востоку нарушается только тремя исключениями: 1) на крайнем востоке, в Омане, возвышаются гранитные горы Джебел Ахдар, достигающие 3020 метров высоты к западу от Маската; 2) на севере горная цепь Джебел Шаммар (около 1400 метров над уровнем моря) и 3) цепь Джебел Тувейк, в виде полукруга, охватывающего Центральное Аравийское плоскогорье с востока.

Горный хребет, проходящий по Западной Аравии параллельно берегу Красного моря, начинается на севере гористой области Мадиан. Горы между Мааном и Акабой достигают высоты 1600–1700 метров над уровнем моря. Горы вплотную подходят к берегу Акабского залива, а затем цепь гор постепенно отступает к востоку, уступая место низменному песчаному побережью, которое расширяется по мере продвижения на юг. Расстояние между берегом моря и западными подошвами гор редко превышает 20 километров, а иногда уменьшается до 8,6 и даже 2 километров.

К югу от Акабского залива, приблизительно до района города Таифа, тянутся Хиджазские горы, не представляющие непрерывной цепи, поскольку они несколько раз пересекаются (в широтном направлении) глубокими долинами, которые служат проходами, соединяющими побережье с Центральной Аравией. В районе Таифа горная цепь имеет название Сарат; ее средняя высота — не более 2000 метров; наиболее высокая вершина — около 3000 метров. Название Сарат арабы нередко прилагают к цепи гор Западной Аравии на всем протяжении этой цепи. Поскольку Сарат (в широком смысле этого названия) отделяет Центральное Аравийское плато Неджд от приморской низменности Тихамы, или Гаура, арабы дали этой горной цепи название Хиджаз, что значит «преграда» или «барьер».

Город Таиф, расположенный на высоте около 1500 метров над уровнем моря, считался одной из наиболее привлекательных местностей Аравии, особенно вследствие того разительного контраста, который создавали обильные влагой и богатые растительностью его живописные окрестности с соседними песчаными и каменистыми пространствами. В окрестностях Таифа плодородные и хорошо орошаемые долины чередовались с зеленеющими склонами гор, а поля, засеянные злаками, находились рядом с фруктовыми садами и рощами финиковых пальм; соседние горы были известны своими пастбищами^{10}. Таиф славился на всю Аравию красотой своих садов; они раскинулись у подошвы гор, окружающих песчаную равнину, среди которой расположен город^{11}. Хребет Сарат между Таифом и Меккой вызывает своими красотами величественного горного пейзажа восхищение европейских путешественников. Вид с Джебел Куры на панораму гор напоминает «желтый окаменевший океан»^{12}.

Юго-Западная Аравия, отделяемая от Африки Баб-эль-Мандебским проливом, известна под названием ал-Йемен. Эта горная страна, весьма плодородная, в древности славилась высокой культурой. Обычно Йемен отождествляют со «Счастливой Аравией» древнегреческих и латинских писателей. Такое отождествление теперь вполне можно рассматривать как недоразумение… Арабский корень «й-м-н» означает пребывание справа, на правой стороне. В свое время арабы (как и все народы, поклонявшиеся солнцу) ориентировались на солнечный восход, то есть на восток. Поэтому юг был у них правой стороной, а север — левой. Это получило выражение в географической номенклатуре: южная страна стала называться правой — Йеменом, а северная страна, то есть расположенная к северу от Аравии, — левой, по-арабски — Шам (Сирия). По первобытным верованиям, правая сторона считалась счастливой, а левая связывалась с представлением о несчастье, злополучии.

Система гор Йемена по имени страны называется Йеменскими горами. Они являются завершением станового хребта Западной Аравии и наиболее высокой частью этого хребта. Высочайшей точкой страны является Джебел Хадур (около 3200 метров над уровнем моря) к западу от Саны, которая расположена на высоте 2250 метров над уровнем моря. Склоны гор покрыты пышной и разнообразной растительностью. Отсюда второе название Йемена — ал-Хадра — «зеленая страна».

Йемен разделялся на две основные зоны: 1) Тихама, равнина шириной от 40 до 70 километров, и 2) горная зона (или нагорный Йемен), более возвышенная в южной половине страны.

Итак, Западная Аравия состоит из двух обширных областей: Йемен на юге и Хиджаз на севере. Самый Хиджаз по признаку рельефа можно подразделить на три полосы, или зоны, идущие параллельно с запада на восток: 1) приморская зона — Тихама, песчаная низменность, совершенно пустынная, если не считать очень редко встречающиеся акации и мимозы; 2) зона гор с крутыми, часто обрывистыми и совершенно голыми склонами и с глубокими ущельями; 3) волнообразная пустынная поверхность с уклоном на восток, являющаяся зоной перехода от горной цепи к Центральноаравийскому плато. Протяженность Хиджаза с запада на восток колеблется от 100 до 200 километров; его протяженность с севера на юг — около 1000 километров.

Тихамой арабы называли всякую низменную местность с жарким и нездоровым климатом. Поэтому взятое в широком смысле это название прилагалось к низменным побережьям как на западе, так и на востоке и на юге Аравийского полуострова. Для большей точности арабы различали Хиджазскую Тихаму и Йеменскую Тихаму. Западное побережье Персидского залива, равно как и южное побережье полуострова, они тоже называли тихамами (но только в нарицательном смысле).

Центральное плоскогорье Аравии — Неджд (что и значит «плоскогорье») состоит в значительной своей части из известняковых образований, но встречаются также гранитные скалы. Высота этого плоскогорья — от 600 до 900 метров над уровнем моря. Вся площадь его перерезана долинами, расходящимися в разных направлениях. С севера Неджд ограничивается гранитной горной цепью Джебел Шаммар (около 1400 метров над уровнем моря), с востока — песками ад-Дахны, или Малого Нефуда, а с юга — Великой пустыней. Арабы противопоставляли Неджд как «высокую страну» прибрежной равнине — Тихаме; Северный Неджд — довольно суровая каменистая страна, местами песчаная; Южный Неджд не так страдает от песков и сравнительно обильно снабжен водой, местами имеет богатую растительность.

Полоса песков, простирающаяся к востоку от Неджда, отделяет это плоскогорье от низменного побережья Персидского залива. Эта приморская область, с песчаной почвой у побережья, с холмистой поверхностью на западе, известна под названием ал-Хаса, или ал-Ахса; сокращенно — Лахса.

Ал-Хаса в большей своей части представляет безотрадную пустыню. Отрадным исключением являются несколько оазисов. От самого побережья Персидского залива расстилается волнистое море песка, печальное однообразие которого немного оживляют карликовые пальмы; растущие на них маленькие и тощие финики могли есть только часто голодавшие кочевники. Сравнительно обильная растительность имеется по склонам песчаных гряд и во впадинах между ними; преобладают различные сорта пустынных трав^{13}. Западная часть ал-Хасы представляет собой преимущественно бесплодное известняковое плато, на котором изредка встречаются пятна колючего кустарника.

К востоку от Йемена, от моря на юге и до Великой пустыни на севере расположена обширная страна Хадрамаут. Восточная часть этой страны, граничащая с Оманом, известна под названием Махра. Хадрамаут по рельефу можно разделить на три зоны, идущие, в общем, параллельно берегу моря: 1) побережье — сахил, 2) горы — джибал и 3) внутренние долины. В западной половине сахила горы очень близко подступают к морскому берегу, будучи отделены от него узкой и неровной полосой песчаной тихамы. Склоны гор, обращенные в сторону побережья, обрывисты и совершенно голы. Сахил значительно расширяется в Восточном Хадрамауте, в области Дуфар. По мнению Бертрама Томаса, Дуфар после Йемена имеет наибольшее право на название «Счастливой Аравии». Это «Аркадия роскошных лесов, которыми покрыты крутые горы, возвышающиеся над морем; область непересыхающих потоков и солнечных лугов, красивых ландшафтов и зеленых долин»^{14}.

Юго-восточную часть Аравийского полуострова составляет Оман. Это массивное плато, имеющее наклон к северо-востоку в виде круто спускающихся склонов. Склоны гор, обращенные в сторону моря, мрачны и бесплодны, лишены растительности, а склоны внутренних долин покрыты сравнительно густыми лесами и сочными лугами и вполне заслуживают названия «Зеленые горы». Побережье представляет собой равнину шириной до тридцати километров. Оманское плато опоясано оазисами, почти непрерывные линии которых тянутся у подошв гор как на прибрежной равнине, так и вдоль границы Великой пустыни.

Вади

Значительное своеобразие придают аравийскому рельефу многочисленные большие и малые вади, пересекающие полуостров в различных направлениях. В большинстве случаев вади представляет собой сухое русло потока, проходящее по долине.

Из наиболее значительных и известных вади, идущих в северо-восточном направлении, прежде всего следует упомянуть Вади-р-Румма и Вади Давасир. Первый из них берет начало на возвышенностях к востоку и юго-востоку от Медины, у северного тропика. Далее он идет без значительных отклонений в северо-восточном направлении и достигает окрестностей Басры. Его общее протяжение — около 950 километров. В некоторых местах арабы затрачивали целый день, чтобы пересечь этот вади. В годы, отличающиеся исключительно обильными дождевыми осадками, Вади-р-Румма на короткое время превращается в настоящую реку; но это случается всего два-три раза в столетие. Обычно же этот вади имеет сухое дно, но богат подпочвенными водами, которые местами выходят на поверхность.

Вади Давасир начинается двумя долинами с целым рядом более мелких ответвлений. Одна из этих долин начинается на восточных склонах Сарата, южнее Мекки. Другая берет начало в Северном Йемене. Немного южнее тропика обе эти долины соединяются в одну, уже значительно более широкую, которая пересекает тропик и направляется на северо-восток, к Персидскому заливу.

Вади-л-Хумс, имеющий многочисленные ответвления, проходит по Северной Аравии. Этот вади извивается между возвышенностями, имея в основном направление на север. Затем он поворачивает на запад и направляется к Красному морю. Сирийскую пустыню пересекают два больших вади, идущих с запада на восток, к Евфрату. Это Вади Сирхан, который проходит через оазис Джауф (Джоф), и Вади Хаураи.

Помимо этих больших вади в каждой области Аравии насчитываются десятки, а то и сотни более мелких и совсем маленьких вади. Каждая система возвышенностей имеет несколько вади, которые разрезают склоны гор или холмов и расходятся от их подошв в разных направлениях. Арабы образно называли такие вади «хвостами ущелий».

В далеком геологическом прошлом на месте нынешних вади протекали многоводные реки и ручьи, питавшие обильную растительность. В наше время русла очень многих вади почти совершенно лишены растительности, для которой нет питания в их каменистом или песчаном грунте. Многие вади, по определению доисламского поэта, «голы, как брюхо осла»^{15}. Нередко бесплодное ложе вади ограничено с обеих сторон скалистыми, обрывистыми, иногда совершенно отвесными берегами, что придает им вид мрачных, даже зловещих ущелий, вызывающих у путника жуткое чувство.

Большую часть года вади служили дорогами, и караваны верблюдов оживляли их дикое безмолвие. Для арабов вади представляли более надежные гарантии не сбиться с пути, чем небесные светила. В период дождей вади «оживают», когда по ним проносятся бурные потоки. Конечно, далеко не все вади бесплодны и безжизненны: там, где подпочвенные воды близко подходят к поверхности земли, встречается богатая и довольно разнообразная растительность, в том числе рощи финиковых пальм.

Из печатных трудов европейских путешественников по Западной и Центральной Аравии можно сделать вывод, что многие вади были средоточием земледельческой культуры и значительного скопления оседлого населения. Так, английский путешественник Ч. Доти пишет, что Вади Давасир снабжал финиками кочевников, живших к югу от него. Насаждения финиковых пальм в этом вади тянулись с небольшими перерывами на протяжении трех дней пути на быстроходном верблюде. Вади Давасир, равно как и соседний с ним вади, имел много хороших деревень^{16}. Филби сообщает, что в вади Юго-Восточного Неджда имеются поля, засеянные пшеницей и ячменем, и рощи финиковых пальм^{17}.

Однако некоторые вади производили на путешественников гнетущее впечатление своей пустынностью и безлюдьем. «В этом вади нет ничего, кроме змей»^{18}, — передает Доти слова араба-проводника о Вади Фатима. Еще более безотрадное чувство вызывает вади Сирхан, проходящий по Северной Аравии. «Нам сильно надоел Сирхан, — пишет Лоуренс Аравийский. — Его ландшафт порождал больше безнадежности и тоски, чем все открытые пустыни, через которые мы раньше проходили… Было что-то зловещее и зловредное в этом кишащем змеями Сирхане, изобилующем соленой водой; бесплодными пальмами и кустарником, который не годится ни на корм, ни на топливо»^{19}.

Пустыни

Только по незнанию или недоразумению возможно представлять Аравию как сплошную песчано-каменистую пустыню, лишенную воды и растительности, а следовательно, необитаемую. На самом деле значительная часть тех обширных пространств, которые на школьных картах еще до сих пор окрашены в цвет пустыни, — это степи или полупустыни. Аравийские полупустыни при наличии достаточных осадков (то есть в период дождей и некоторое время после него) превращаются в степи. Географические области Аравии, за которыми утвердилось название «пустыни», можно разделить на три вида: 1) дахна, 2) нефуд и 3) харра.

Дахна (что значит «красная», «багряная») занимает огромное пространство, приблизительно 1 млн квадратных километров, простираясь от Неджда до Хадрамаута и Махры и от Йемена до Омана. Это обширное море песка известно под названием Руб ал-хали («пустая четверть»); местные арабы называли его ар-Римал («пески»); его западную часть иногда выделяют под названием ал-Ахкаф (что значит «дюны») или Бахр ас-сафи.

Руб ал-хали, или Великая южная пустыня Аравии, долгое время представлялась в виде особенно страшной и таинственной области. Считалось, что зыбучие или летучие пески непременно засосут или занесут любого безрассудного смельчака, который отважится углубиться в эти необозримые безводные пространства. Даже в XIX веке некоторые арабы (очевидно, полагаясь на легковерие иностранцев) уверяли, что сыпучие пески в ал-Ахкафе способны поглотить целые караваны.

Немецкий путешественник фон Вреде, более ста лет назад положивший начало научному изучению Хадрамаута, сообщил о предательских пропастях в песках Бахр ас-сафи. С лотом, прикрепленным к веревке в 12 метров длиной, он подошел к одному из белых пятен, выделявшихся на песчаной поверхности. «С величайшей предосторожностью, — рассказывает он, — я приблизился к краю, чтобы рассмотреть песок, который оказался мельчайшим порошком, и забросил лот насколько мог дальше; он непрерывно погружался с убывающей быстротой, и через пять минут конец веревки исчез в этой всепоглощающей могиле»^{20}.

Однако известно, что арабы-кочевники еще в XIII веке проходили через страшный Руб ал-хали (возможно, следуя по его окраинам), провозя товары из Ирака в приморские города Махры.

Первым европейским исследователем Руб ал-хали был англичанин Бертрам Томас, который зимой 1930/31 года с небольшим отрядом арабов на верблюдах за 58 суток пересек эту пустыню с юга на север, от Дуфара до Катара. Вторым исследователем южноаравийского «песчаного океана» был Филби, обследовавший в январе — марте 1932 года с арабами на верблюдах пустыню, пройдя по ней с севера на юг и с востока на запад.

Рельеф Руб ал-хали разнообразен. Его образуют песчаные холмы и дюны, которые напоминали Б. Томасу то многочисленные мечети с тысячью куполов, то огромные амфитеатры, а некоторые своей изящно округлой формой — девичью грудь. Ветер легко перекатывает сухие песчинки или переносит их в воздухе. Поэтому в некоторых местах создается впечатление, что гребни высоких дюн курятся. Верхний слой песка находится в постоянном движении, вследствие чего следы людей и животных быстро исчезают с поверхности, и даже местные опытные и искусные проводники-следопыты лишены возможности «читать пески». Сильный ветер со свистом и воем поднимает тучи песка, который слепит глаза путника, проникает в уши, нос, засоряет весь багаж.

Растительность и животный мир в Руб ал-хали весьма скудны. Вследствие крайнего недостатка влаги в этой пустыне постоянно могут произрастать только наиболее засухоустойчивые травы и кустарники. Однако достаточно самого маленького зимнего дождя, чтобы мертвая пустыня ожила. Но бездождие может продолжаться семь-восемь лет подряд. Тогда, как пишет Филби, «засуха и голод шествуют по стране с обнаженным мечом пылающего огня»^{21}.

Зыбучие пески Руб ал-хали совершенно непроходимы для лошади, и даже верблюд на склонах некоторых дюн проваливается по брюхо. Но наибольшее препятствие порождается отсутствием пресной воды: в очень редких колодцах далеко не всегда можно обнаружить хотя бы солоноватую воду, которую отказывается пить даже крайне неприхотливый верблюд. Страх смерти от жажды, по выражению Филби, «превращает мужчин в женщин»^{22}. Но при наличии молочной верблюдицы песчаные пространства Руб ал-хали вполне проходимы; верблюжье молоко восполняет отсутствие воды.

Фантазия арабов населила эту труднодоступную пустыню сказочными джиннами, голоса которых якобы нарушают временами ее безмолвие. Б. Томас слышал такой «голос пустыни» и сравнивает его с пароходной сиреной. Но Руб ал-хали вовсе не так безжизнен и недоступен, как это представляли до недавнего времени. Европейские путешественники обнаружили в нем немало различных растений и животных, особенно в его южной и восточной частях, которые во время дождя превращаются в степи. Даже в наиболее бесплодных районах центральной части Руб ал-хали встречаются лисица, заяц, волк, дикая кошка и песчаная крыса.

На север от Руб ал-хали расположена Дахна (собственное имя), иногда называемая Малый Нефуд. Начавшись к северо-востоку от Джебел Шаммара, она обтекает, подобно широкой песчаной реке, Джебел Тувейк с востока и как бы впадает в песчаное море Руб ал-хали. В Дахне, между песчаными грядами и на холмах, немало травы и низкорослого кустарника. Поэтому в ней находятся излюбленные пастбища местных кочевников. Местные арабы часто пересекают ее пешком, не беря в дорогу ни пищи, ни воды^{23}.

В Дахне имеются хорошие пастбища даже летом. Еще до сезона дождей здесь можно увидеть зеленые пятна высокой травы, а колючие кустарники, служащие кормом для верблюдов, встречаются в изобилии. Конечно, в ней немало и таких мест, где нет ни пастбищ, ни воды и путник чувствует под ногами затвердевшую почву и видит над головой пылающее небо^{24}.

Большой Нефуд, чаще называемый просто Нефудом, расположенный к северу от горной области Джебел Шаммара, значительно беднее Дахны растительностью и животными. По рельефу Нефуд представляет собой беспорядочное сочетание песчаных гор, холмов и хребтов, местами достигающих высоты 100 метров и больше. Нефуд является обширной областью дюн, которые образовались в результате наносной деятельности целой сети вади, спускающихся с Джебел Шаммара и с Хиджазских гор во впадину Северной Аравии.

Массы песка, нанесенные дождевыми потоками вади, сформированы в высокие горы дюн западными и восточными ветрами. При постоянном участии этих ветров образовались фулджи, придающие характерную особенность ландшафту Нефуда. Фулдж (которому более соответствует его другое название — кар — углубление, яма, дыра) представляет собой глубокую воронку, проходящую через толщу песка до твердого (скалистого или глинистого) грунта. Своей внешней формой фулдж напоминает след огромного лошадиного копыта. Если посмотреть с высоты гребня любого фулджакара на расстилающееся вокруг песчаное море Нефуда, создается впечатление, будто по нему с востока на запад прошел табун гигантских лошадей. Крупные фулджи имеют 450–500 метров в диаметре, а самые большие из них — около 2 километров; глубина их колеблется от 30 до 70–80 метров^{25}.

Песчаная пустыня Нефуда изобилует кустарником и даже деревьями, а после дождей она богата пастбищами, на зеленеющей поверхности которых верблюды и овцы находят обильный корм. После дождливой зимы Нефуд становится «раем для скотоводов», которые особенно охотно пасут стада в покрытых травой впадинах между дюнами^{26}.

На север от Нефуда находится Сирийская пустыня (Ба-дийат ашшам), представляющая собой обширную наклонную плоскость, постепенно понижающуюся к северо-востоку в сторону Евфрата. Западная, более возвышенная, половина этой плоскости также носит название ал-Хамад. Восточная же называется «страной вади», так как вся она перерезана многочисленными вади, проходящими в северо-восточном направлении, к правому берегу Евфрата. Зимой Бадийат ашшам превращается в настоящую степь. Но и в жаркие и засушливые летние месяцы в многочисленных вади ее восточной части сохраняется немного растительности. В течение нескольких недель после зимних дождей вода встречается здесь почти повсеместно на поверхности, а подпочвенную воду можно найти на небольшой глубине в любое время года.

Третий тип аравийских пустынь представлен районами, известными под названием «харра». По определению средне вековых арабских ученых, харра — это земля, покрытая черными камнями и как будто обожженная огнем.

Название этих каменистых местностей происходит от арабского корня «х-р-р», имеющего значение «быть горячим», «жарким». Это отражает представление арабов о харрах как об областях огня или жара. Харры образовались в результате вулканических явлений.

Последнее извержение вулкана, засвидетельствованное арабской исторической литературой, произошло в 1256 году под Мединой. Оно длилось четверо суток; потоки раскаленной лавы подошли почти к самому городу; яркий свет, исходивший из кратера, превратил безлунную ночь в светлый день^{27}.

Районы харр разбросаны в виде лавовых островов и островков на территории от Юго-Восточного Хаурана до Мекки. На лавовых полях каждой харры возвышаются своеобразные холмы, обычно имеющие форму усеченных конусов или многогранников, суживающихся к вершине. Обилие камней делает переход по харре исключительно утомительным и весьма опасным предприятием. Кроме того, летнее солнце нагревает камни настолько, что они кажутся горячими, как раскаленные угли. Только верблюд, выросший в районе харры, способен совершать переходы по ней, не рискуя покалечить свои конечности. Песок из соседних степей, постоянно перекатываемый ветром по поверхности харры, местами отполировал ее настолько, что она ослепительно блестит под лучами солнца.

На Доти харра произвела впечатление «железной пустыни»^{28}. Другой европеец, проезжавший по району харры к востоку от Хаурана, определяет ее как безотрадную и страшную каменистую пустыню, как море лавы, в окаменевших волнах которой вода и растительность исключительно редки^{29}.

Однако харра не абсолютно бесплодна. В углублениях и лощинах, где скапливается достаточно влаги, могут попадаться различные представители пустынной флоры: деревья акации и безлистный кустарник, похожий на воткнутые в грунт метлы. В расщелинах лавового покрова почти всегда (а особенно в дождливый период) можно нарвать охапку травы на корм верблюду и наломать хвороста для костра. В тех исключительно редких случаях, когда в харре есть источник, значительное пространство по соседству с ним бывает покрыто зеленой травой. Всюду, где имеются клочки земли, орошаемые дождем или подпочвенной водой, глаз приятно поражает наличие травы и цветов, которые не выжигает даже июльское солнце. Как ни скудны ресурсы харры, их оказывается вполне достаточно, чтобы прокормить верблюдов и мелкий скот некоторых племен, проводящих в харре большую часть года.

Климат

Аравия находится в жарком поясе, то есть в той темпе-хжратурной зоне, северной и южной границами которой служит годовая изотерма +20 градусов. Если же принять деление Земли на пять термических зон, то почти вся Аравия оказывается в субтропической зоне. В этой зоне среднемесячная температура опускается ниже 20 градусов в течение от одного до четырех месяцев, и наблюдается вполне определенная разница между временами года. Только самая южная часть Аравии — побережье Индийского океана — находится в тропической зоне, которая характеризуется высокой температурой с крайне незначительными температурными колебаниями в продолжение года.

Если исходить из гидрологической схемы классификации климатов, то климат Аравии следует отнести к группе сухих, в которых испарение поглощает все выпадающие осадки. Сухие климаты подразделяются в основном на климат степей и климат пустынь. Исходя из такого деления, большую часть Аравии следует отнести к климату степей, а Руб ал-хали, отчасти Дахну и в меньшей степени Нефуд — к климату пустынь. В странах с климатом пустынь за год выпадает в среднем не больше 250 миллиметров осадков, и сухой период без дождей продолжается не меньше восьми месяцев.

Термический экватор, пересекая Африку, выходит через Эфиопию и Сомали в Индийский океан. Под действием тепла, образуемого песками великой пустыни Руб ал-хали, он изгибается к северу и идет вдоль южного побережья Аравийского полуострова.

В Западной Аравии, на восточном берегу Красного моря, в Тихаме, большую часть года господствует тяжелая жара, только иногда умеряемая ветрами. Температура часто превышает +45 градусов и редко опускается ниже +15. Красное море, этот узкий и горячий коридор, отличается очень высокой испаряемостью. Европеец даже в октябре здесь чувствует себя как в бане. Горячий и неподвижный воздух сильно насыщен водяными парами. В Джидде, например, влажность воздуха настолько велика, что в сентябре, в жаркий день, при совершенно безоблачном небе одежда, оставленная вне дома, через два часа становится совсем мокрой.

На побережье Омана действие исключительно высокой температуры воздуха усиливается отражением солнечных лучей от темных отвесных склонов гор, являющихся как бы зеркалом для палящего солнца. В Маскате термометр показывает +87 градусов на солнце и даже ночью не опускается ниже +42. Искатель приключений и наживы голландский парусный мастер Стрейс, бывший проездом в Маскате в 1673 году, писал: «В августе и сентябре здесь стоит невероятная жара… По вечерам с берега дуют такие знойные ветры, что чувствуешь, как будто на тело льют кипяток»^{30}. Температура Омана стала предметом явных преувеличений в Средние века. Так, один перс писал в середине XV века: «Жара была настолько сильной, что сжигала мозг в костях, меч в ножнах размягчался, как воск, а драгоценные камни, украшающие рукоять кинжала, превращались в уголь. На равнинах охота была исключительно легким делом, так как пустыня была наполнена жареными газелями»^{31}.

Вообще в климатическом отношении (как и в отношении рельефа) побережья Аравии являются наиболее безотрадными и тяжелыми районами полуострова. Уже в восточной части Хиджаза, защищенной горной цепью от испарений, идущих с Красного моря, климат значительно суше. Правда, здесь большую часть года царит палящая жара, но нет в дополнение к ней гнетущей влажности.

Следует заметить, что температура Аравии подвержена очень резким колебаниям не столько в продолжение года, по сезонам, сколько в течение суток. Европейские путешественники по Аравии чаще жаловались на холод ночью, чем на жару днем. Так, Элдон Реттер без всякого удовольствия вспоминает о жестоком, пронизывающем холоде, который он ощущал в декабрьское утро, перед восходом солнца, в горах Сарата, недалеко от Таифа. Даже в апреле в районе Медины ночи бывают довольно прохладными. В знойной песчаной пустыне Руб ал-хали ночной холод (по крайней мере в декабре и январе) — обычное явление, и местные кочевники сильно страдают от него, когда нет под рукой топлива для костра. Здесь целую неделю может держаться по ночам довольно низкая температура (до +8 градусов).

В Северо-Западной Аравии (в частности, к юго-востоку и востоку от Мертвого моря) в декабре и январе ртуть термометра подолгу держится ниже нуля. Снег может выпадать (с некоторыми перерывами) в течение нескольких дней, чередуясь с холодным дождем. Грязь сильно затрудняет движение; ее верхний слой затвердевает от мороза. Иногда опускается густой туман; камни становятся как бы седыми от инея. Временами снег несколько часов покрывает землю и лежит на крышах домов, создавая впечатление зимнего пейзажа, характерного для более северных широт. Крайне неприятное ощущение, вызываемое такой погодой, становится особенно скверным, когда по голым равнинам дуют ветры с севера или востока. Такая зимняя погода обычно приводит арабов в состояние полной безнадежности; если у них нет возможности спастись под крышей или развести костер, они пытаются избавиться от мучительного ощущения холода, плотно прижимаясь к бокам своих верховых животных.

Вообще арабы (и особенно кочевники) очень чувствительны к холоду. Даже в теплые августовские вечера и ночи в Сирийской пустыне можно наблюдать, как местные кочевники тесным кольцом окружают ярко пылающий костер. Доисламская арабская поэзия сохранила образ витязя, который бросает свой лук и стрелы в костер, потухающий от недостатка топлива; он готов скорее остаться беззащитным, чем страдать от ночного холода. Только исключительно сильные телом и духом арабские витязи, такие как бесстрашный, неутомимый и неукротимый Шанфара, могли сказать о себе:

В наиболее суровые зимы снег на некоторое время покрывает тонким белым покровом районы харры, расположенные на высоте около 1000 метров. В горном районе, находящемся в двух днях пути на юго-восток от Маана, снег подолгу лежит почти каждую зиму. В Центральной Аравии снег — уже гораздо более редкое явление: по утверждению местных жителей, он выпадает здесь раз в сорок лет, но, выпав, может лежать в течение трех суток.

В остальной Аравии мороз и снег исключительно редки. Известны только две местности, где замерзает вода: эта гора близ Таифа и город Сана в Йемене. В Йемене же имеется гора, на которой снег выпадает почти каждую зиму. По непроверенным слухам, в весьма жарком Омане в одном месте, удаленном от моря, земля иногда покрывается тонким слоем снега.

Важными факторами, вызывающими изменение температуры, являются ветры, облачность и выпадение осадков.

Арабы называли ветры по странам света. Страшным и жестоким обитатели Сирийской пустыни и Хиджаза считали шималь — северный ветер. В Хиджазе он вытеснял приток теплого воздуха, поступающего из Эритреи и с Индийского океана. Арабская поэзия сохранила яркие картины бедствий, которым подвергались хиджазцы от ветра. Толпа детей и вдов осаждала палатку предводителя племени, прося помощи, дрожа от холода. Северный ветер (даже когда по окончании зимы он бывал теплым) считался у арабов вредным для здоровья людей и животных. Западный ветер, который чаще всего дул летом, не пользовался такой плохой репутацией. Южный ветер арабы и вовсе считали благотворным — он, по их мнению, способствовал росту трав. В то же время горячий восточный ветер самум высушивал бурдюки, вызывая почти моментальное испарение содержавшейся в них воды, и поэтому считался губительным. Люди, застигнутые им в пустыне, часто погибали от жажды.

Но в общем, за исключением самума, который нередко приносил гибель людям и животным, ветры в Аравии играли положительную роль, поскольку приносили дождевую влагу в страну, где (если не считать Йемена) не было ни постоянно текущих рек, ни пресноводных озер. Правда, осадки (дождь и роса) выпадали неравномерно. Пожалуй, только в нагорном Йемене регулярно шли дожди.

В Хиджазе дожди идут обычно зимой и в начале весны — неравномерно, через большие промежутки времени. Но бывали и такие годы, в которые не выпадало ни капли дождя, а иногда дождей не было три-четыре года подряд. Такие годы арабы называли «серыми», так как лишенные влаги пространства приобретали серый цвет.

В Неджде дожди выпадают летом и зимой — иногда это обильные ливни, сопровождаемые грозами. Они обладают исключительной разрушительной силой, порождая обильные многоводные стремительные потоки, способные смыть с лица земли и занести песком земледельческую культуру целых областей. Голые скалы с крутыми склонами, лишенными земли и растительности, не могут ни впитать, ни задержать массу воды, стремительно падающую с неба. С шумом и ревом вода устремляется в сухие вади, несется по долинам и ущельям, все захватывая и сокрушая на своем пути. При особенно сильном и продолжительном дожде широкие и глубокие вади ненадолго превращаются в реки, напоминающие Нил и Евфрат^{33}.

Нередко неудержимый и всесокрушающий сель, катящий камни и куски лавы и несший стволы деревьев, сметал на своем пути целые становища кочевников, захватывая в свой бурный водоворот людей, животных и палатки. На расстоянии двух переходов к востоку от Медины в XI веке печальной известностью пользовалось место, о котором рассказывали, что «один год там собралось очень много паломников, внезапно хлынул горный поток, и все они погибли»^{34}.

Дожди оказывали исключительно благотворное влияние на аравийскую флору. Степи к концу дождливого периода покрывались пестрым ковром трав и цветов; кустарники оживали, одевались листвой, пускали свежие побеги; дикорастущие деревья получали новый запас влаги; в траве появлялись в изобилии съедобные споровые растения.

Во впадинах почвы, куда стекала дождевая вода, образовывались временные пруды и озера. Наиболее значительные из таких естественных водоемов арабы называли гадирами. Известен гадир, длина которого доходила до 15 километров. Но сухость воздуха и действие солнечных лучей способствовали быстрому испарению воды, и уже через несколько недель все мелкие резервуары совершенно высыхали. Только наиболее крупные гадиры сохраняли постепенно убывавшую воду в течение трех месяцев после прекращения дождей.

Далеко не во всех гадирах вода была пригодна для питья. Высокое содержание соли и других минеральных частиц, принесенных дождевыми потоками, делали ее не просто неприятной на вкус, но и вредной для человеческого организма.

С твердой, высушенной солнцем и особенно с каменистой поверхности вода быстро стекала, но в песчаных местах она уходила под почву и держалась там сравнительно долго, так как слой песка служил надежной защитой от испаряющего действия солнца. Эти подпочвенные запасы воды иногда находятся так близко к поверхности почвы, что достаточно разгрести песок руками, чтобы до них добраться. В степях Хиджаза существует разветвленная сеть подпочвенных потоков, которые питают многочисленные колодцы. По своему составу и на вкус грунтовая вода обладает высоким качеством, поскольку фильтруется через толстый слой песка. Поэтому арабы предпочитали запасаться водой из колодцев и избегали пить из наземных открытых бассейнов.

Кочевое скотоводство

В изучаемый нами период подавляющее большинство населения Аравии составляли кочевники-скотоводы.

Они населяли обширные пространства аравийских степей и полупустынь, известных под общим названием «бадв» или «бедв» Отсюда произошло название аравийского кочевника — «бадави» или «бадауи», перешедшее в европейские языки в форме арабского множественного числа — бедуин. Это слово не является синонимом слов «араб» и «аравитянин». Оно вполне соответствует русскому слову «степняк» и приложимо только к обитателю степи и полупустыни, следовательно, это название не распространялось ни на земледельцев, ни на горожан.

Бедуины занимались скотоводством, преимущественно верблюдоводством; коневодство и овцеводство имели у них, в общем, второстепенное значение, а козоводство было развито мало. Своеобразные климатические условия пустынно-степной Аравии (и прежде всего режим осадков) и специфические особенности растительного мира придавали аравийскому скотоводству своеобразные формы.

Бедуин всецело зависел от окружающей его природы. После зимних дождей наступала весна — раби, сезон изобилия и благоденствия для бедуинов и их стад. В это время люди и скот нагуливали жир, служивший резервом организма на будущие скудные и тяжелые времена года. После непродолжительной весны бедуины попадали в пекло аравийского лета. Тропическое солнце быстро выжигало весенний ковер зелени, еще быстрее испарялись надпочвенные воды. Тогда бедуины были вынуждены искать новые пастбища, так как вследствие недостатка корма верблюдицы переставали давать молоко. В конце лета бедуины все чаще прибегали к такому средству борьбы с голодом, как привязывание плоского камня к впалому животу.

С наступлением зимы бедуины все внимательнее всматривались в горизонт в надежде обнаружить признаки приближающихся дождей, все чаще спрашивали каждого встречного, шедшего с севера, в каком состоянии там небо. Получив благоприятное известие, а то и просто под влиянием слухов бедуины быстро снимались с места и гнали стада в поисках пастбищ, орошенных дождем. Когда после жаркого лета зимние дожди запаздывали, бедуины буквально метались по степям и пустыням в поисках воды и корма для скота.

Географическая среда давала возможность жителям аравийских степей и полупустынь заниматься только скотоводством и только в форме кочевничества. Кочевое скотоводство было основным источником существования, основной отраслью производства у подавляющего большинства населения пустынно-степной Аравии.

Та же географическая среда поставила бедуина в полную зависимость от верблюда. Вполне правильно мнение, что большая часть Аравии осталась бы необитаемой, если бы там не было верблюдов. Австрийский востоковед Алоис Шпренгер назвал бедуина «паразитом верблюда»^{35}. Верблюд может оставаться без воды пять суток летом и двадцать суток зимой. Имея сравнительно сочный корм на весенних пастбищах, он обходится без воды несколько недель. Не только соленая и горькая вода, но также зловонная жидкая грязь, добываемая со дна почти совершенно пересохшего колодца, может служить ему пойлом. Летом и зимой, во время длительных перекочевок или утомительных переходов по глубоким пескам, с тяжелым грузом на спине, верблюд питается жесткими, горькими и колючими растениями пустыни.

В районах, где много фиников, верблюдов кормили толчеными косточками этих плодов, а на побережье Южной Аравии — сардинами и саранчой.

Требуя очень мало, верблюд давал бедуину очень много: обслуживал и кормил его в тяжелых условиях пустыни; пищу одежду, обувь, жилище, топливо и многое другое житель пустынно-степной Аравии мог получить только от верблюда. Верблюжье молоко наряду с финиками было основным и часто единственным питанием аравийского кочевника. Для него хлеб и прочие мучные изделия были слишком дорогой, а следовательно, очень редкой пищей. На пастбищах, расположенных далеко от колодцев, верблюжье молоко оказывалось единственным средством утоления жажды.

Правда, верблюжатина не могла служить постоянной пищей бедуина — поголовье верблюжьих стад было ограниченным; верблюды размножаются сравнительно медленно, поскольку верблюдица приносит не более одного верблюжонка в два года. Поэтому ели верблюжатину только в особых случаях.

Бедуин одевался в ткани, сотканные из верблюжьей шерсти. Из этого же материала изготовлялся войлок для палаток, служивших его жилищем. Поэтому бедуинов называли «людьми войлока» и противопоставляли «людям глины», то есть оседлым жителям, обитавшим в мазанках.

Кожа верблюда шла на изготовление обуви. Из нее же изготовляли седла, сбрую и ремни для упаковки товаров, перевозившихся в большом количестве караванами. Помет верблюда служил топливом, а моча употреблялась как косметическое средство и лекарство — арабская народная медицина рекомендует принимать ее при лихорадке; она также служила как средство против паразитов. Верблюжьей мочой, при отсутствии воды, бедуинки подмывали младенцев и мыли себе волосы для придания им пущего блеска. Желудочный сок, извлеченный из молодого верблюда, считался очень хорошим средством при болезнях желудка.

В Аравии распространен только одногорбый верблюд, или дромадер. Другой вид этого животного — двугорбый (бактрийский) верблюд здесь никогда не встречался.

Зоологи не относят верблюда к числу умных животных; его считают равнодушным, глупым и трусливым. Арабы же всегда высоко ценили верблюда, считая его не только самым полезным, но и красивым животным. В арабской доисламской поэзии обычны сравнения телесных достоинств красавицы с частями тела верблюдицы. В твердо установленной композиционной форме касыды арабский поэт изображает себя едущим по пустыне на верблюде и дает его описание. «Иногда он делает это так подробно, — пишет академик И. Ю. Крачковский, — что нужно быть действительно знатоком и любителем благородного животного, чтобы по достоинству оцепить описание»^{36}. Верблюд наряду с конем давал арабскому поэту неиссякаемый запас эпитетов.

В Аравии всегда отличали верхового верблюда (дромадера в узком смысле слова) от вьючного, который был наиболее распространен. Обычный верблюжий караван идет по шесть часов в день со скоростью 5,5 километра в час, а хороший дромадер пробегает до 130 километров в сутки без остановок. Обычный груз, который песет вьючный верблюд, не превышает 270 килограммов, хотя наиболее сильные могут нести более 450 килограммов. Арабы очень давно обнаружили у верблюда такое, казалось бы, неожиданное качество, как музыкальность. Оказывается, верблюд более музыкален, чем кавалерийская лошадь. На этом основании возникла «верблюжья» теория происхождения арабской поэзии. Некоторые востоковеды считают, что арабские стихотворные размеры сложились в непосредственной зависимости от ритмичного движения верблюда, когда ехавший на нем бедуин приноравливал свое пение к размеренному шагу животного; в то же время ритм этого пения вызывал соответствующий ритм шага у музыкально восприимчивого верблюда.

Тем не менее в своем отношении к верблюду бедуин никогда не проявлял такой трогательной заботы и нежности, какие характерны для его обращения с лошадью. Хорошая лошадь всегда являлась предметом гордости и славы не только для ее владельца, но и для всего рода и племени. Особенно ценились быстроходные кобылицы, бег которых обычно сравнивался с ветром. «Она поджара и горяча, — говорит арабский поэт о своей лошади, — и когда разгорячится, храп ее подобен кипению котла. У нее подвздошная часть газели, голени страуса, бег волка, а скок лисенка». Каждый владелец хорошей лошади гордился чистотой ее крови и твердо хранил в памяти ее самую подробную генеалогию.

В западноевропейской беллетристике и живописи еще недавно склонны были изображать арабов неотделимыми от их коней, своего рода кентаврами. На самом деле бедуины в массе своей верблюжатники, а не конники. Лошади были сравнительно редки в Аравии, и только немногие арабы имели возможность ездить и сражаться на конях. Районы распространения лошадей в Аравии были ограничены природными условиями. В отличие от нетребовательного верблюда лошадь необходимо поить чистой и свежей водой два-три раза в сутки. Основным кормом для лошади в Аравии служит ячмень, производство которого там тоже ограничено. Овес же в Аравии редок. При скудных фуражных ресурсах, которыми могли располагать аравийские коневоды в Центральной и Восточной Аравии, лошадей кормили финиками, смешанными с сушеным клевером, в Неджде лошадей приучали есть мясо, как сырое, так и вареное, и даже жареное. Такой невероятный, по нашим понятиям, корм значительно увеличивал их выносливость. В некоторых местах в Аравии лошадей кормили саранчой и считали, что этот корм укрепляет мышцы. В Хадрамауте кормом для лошадей служила даже сушеная рыба. Во многих местах вследствие недостатка воды основным лошадиным пойлом стало верблюжье молоко. Наиболее зажиточные владельцы лошадей обычно «прикрепляли» молочную верблюдицу к определенной лошади, которая и становилась единственной потребительницей ее молока. Рядовой бедуин, владевший конем, поил своего коня верблюжьим молоком часто в ущерб питанию своей семьи. Вообще выращивание и содержание лошади в пустынностепной Аравии были чреваты серьезными трудностями. Недаром у арабов сложилась пословица: кто имеет жену и лошадь, тот никогда не знает покоя.

Лошадь в Аравии никогда не имела хозяйственного значения. Ее роль ограничивалась областью военных предприятий и состязаний.

Земледелие

Сравнительно с бедуинами, кочевниками-скотоводами, оседлое население в Аравии в V–VI веках составляло меньшинство. Хотя, конечно, для этого времени совершенно невозможно добыть хотя бы самые приблизительные статистические данные о численном соотношении кочевников и оседлых.

Оседлое население занималось преимущественно земледелием — выращиванием злаков, финиковой пальмы, виноградарством. В большей части Аравии это было возможно только при условии искусственного орошения.

Наиболее развитой земледельческой областью Аравии, с весьма продолжительной традицией оседлой жизни, был Йемен. Еще в I тысячелетии до н. э., то есть во времена существования рабовладельческих цивилизаций в Передней Азии и Северо-Восточной Африке, Южная Аравия была процветавшей страной. В этой стране наряду с земледелием (высокий уровень которого обеспечивала сложная система ирригации) получили развитие ремесленное производство и торговля.

Население древнего Йемена, говорившее на особом языке семитской группы, создало свою оригинальную культуру, в том числе самобытную буквенную письменность; ее памятники сохранились до наших дней в виде надписей на камне и металле. Помимо этих эпиграфических произведений о былой высокой культуре древнего Йемена свидетельствуют развалины великолепных дворцов и храмов и остатки грандиозных оросительных сооружений — плотин и водоемов.

По ряду причин, не вполне еще выясненных, в рассматриваемый период материальная и духовная культура Йемена вступила в период упадка. Это произошло во время правления царей южноаравийского второго (позднего) государства химьяритов (гомернтов греко-латинских писателей), существовавшего с 300 до 525 год; это государство включало в свой состав не только Йемен, но и Хадрамаут. Важнейшими событиями, способствовавшими упадку Химьярского царства, следует признать переселение йеменских кочевых племен на север и нашествие эфиопов из Аксумского царства. Эфиопские нападения на Южную Аравию, начавшиеся еще во II веке н. э., приводили к установлению временного господства аксумитов в отдельных частях государства химьяров. Ко второй четверти VI века династия химьярских царей, носивших титул тубба, прекратилась, и Йемен перешел под управление наместника эфиопского негуса до появления военно-морской экспедиции сасанидского шахиншаха Хосрова I, которая в 570-х годах установила в Йемене господство Сасанидов.

В V–VI веках Йемен, утративший свое былое экономическое значение, а затем и политическую независимость, продолжал оставаться земледельческой страной. В хозяйстве Йемена сочетались богарное земледелие и искусственное орошение. Периодически выпадавшие дождевые осадки давали достаточное количество влаги для посевов и садов, а система плотин и водоемов обеспечивала хранение дождевой воды и ее постепенное расходование по оросительным каналам в течение всего года. Самое крупное водохранилище в горах Йемена было ограждено знаменитой Марибской плотиной. В VI веке эта плотина прорвалась, что причинило большой ущерб сельскому хозяйству. Но эфиопский наместник сумел мобилизовать трудовую энергию населения, чтобы восстановить ее. Видимо, после этого бедствия размеры оросительной системы уменьшились, орошение ухудшилось, и йеменские земледельцы были вынуждены расширить посевы засухоустойчивых растений вроде дурры (проса), которую стали сеять наряду с пшеницей.

До наших дней со времен глубокой древности в Йемене сохранилось террасное земледелие. Посевы расположены по плодородным склонам гор в виде террас, возвышающихся одна над другой и орошаемых из запасов дождевой воды, собранных в водоемах и постепенно поступающих на поля по маленьким каналам. В наше время на многих таких террасах расположены кофейные деревья, ввезенные в Йемен из Эфиопии в XIV веке. Прежде на их месте были финиковые пальмы и виноградники. Большое значение имело выращивание растений, дававших красители для ткацкого ремесла.

Наряду с текстильным ремеслом в Йемене было развито дубление и обработка кожи, которая славилась по всей Аравии своим высоким качеством. Арабский поэт, чье имя не сохранилось, описывая физические достоинства своей верблюдицы, говорит, что «ее губы как будто выделаны из йеменской кожи, которая не морщится»^{37}. Высоко ценилось также йеменское оружие, особенно мечи, и панцири. Другой доисламский поэт — Тааббата Шарран, описывая фантастическую встречу в пустыне с оборотнем, злой ведьмой, которая сделала прыжок в его сторону, говорит:

Соседний с Йеменом Хадрамаут был известен европейским античным писателям как страна, производящая благовония. Средневековые арабские географы дают мало сведений о Хадрамауте — расположенный на отдаленной периферии Халифата, вдали от его экономических и культурных центров, он не особенно их интересовал. Но можно с уверенностью полагать, что в изучаемый нами период в этой стране, как и в соседнем Йемене, было развито ирригационное земледелие, продолжавшее существовать там и в XIX веке. Открывший эту страну для Европы ученый-путешественник фон Вреде был поражен и очарован развитым земледелием и богатой растительностью внутреннего Хадрамаута. В большой долине, проходящей по этой стране с востока на запад, и в ответвляющихся от нее многочисленных вади он любовался хорошо орошенными и обработанными полями, на которых произрастали пшеница и дурра, пальма, арей (род тополей) и другие деревья, обвитые лианами; на лугах он видел много домашнего скота. Сообщения фон Вреде в Европе были встречены с недоверием и даже насмешками. Но последующие европейские путешественники по Хадрамауту положили конец неверным представлениям об этой стране как «обители смерти»^{39}.

К востоку от Хадрамаута расположена Махра, бедная область, в которой нет ни пальм, ни посевов. Зато Махра издавна славилась быстроходными верблюдами-мехари, которых охотно покупали в других областях Аравии и за ее пределами. Быстрый бег и бурный темперамент этой породы верблюдов их заводчики объясняли тем, что верблюдиц покрывали джинны, от которых, дескать, и получается такое быстроногое потомство. Некоторые востоковеды полагают, что, вероятно, роль джиннов исполняли одичавшие верблюды, жившие в пустыне.

В Омане земледелие было развито на плодородной прибрежной равнине ал-Батина, где наряду с финиковой пальмой население занималось выращиванием хлебных злаков (в том числе пшеницы) и овощей. Значительная часть Омана, занятая горами и пустынями, непригодна для земледелия. Однако и в этой части страны встречались оазисы, в которых под финиковыми пальмами были раскинуты возделанные поля и огороды. Богатая природа и высокая земледельческая культура Омана давали средневековым арабам основание сравнивать эту страну с садом. Земледелие (особенно в оазисах) было возможно благодаря наличию обильных подпочвенных вод, во многих местах находившихся на незначительной глубине^{40}. По сообщениям средневековых арабских географов, Оман — страна, в которой много пальм и фруктов (бананы, гранаты и др.).

Очень важной земледельческой областью Аравии в V–VI веках была Йемама, или Джавв ал-Йемама (долина ал-Йемамы). Территория и границы этой области точно не известны. Возможно, она простиралась по склонам Арида и вдоль вади Ирд в юго-восточной части Неджда, а с востока ограничивалась Дахной. Несомненно, это был очень обширный район, так как арабские географы IX–X веков приводят длинный список населенных пунктов, находившихся в Йемаме, и указывают, что с ее населения взималась очень высокая сумма податей (510 тыс. динаров). Некоторые полагают (в их числе Филби), что в Средние века значительная часть этой цветущей земледельческой области была разрушена сильным наводнением, причиненным ливневыми дождями.

В Йемаме земледелие (преимущественно выращивание пшеницы) было основано на искусственном орошении. Проходивший через Йемаму вади содержал обильные грунтовые воды, находившиеся недалеко от поверхности. Йакут говорит о Йемаме как о земледельческой области, целые районы которой заняты под посевы. Филби сообщает об обширном оазисе Дилем, всецело засеянном пшеницей и ячменем. В начале VII века Йемаму населяло племя бенуханифа, которое получило большую известность в период начального ислама благодаря деятельности местного пророка Мусейлимы. Этот идеолог йемамских земледельцев, обращаясь к своим соплеменникам, говорил: «Засевающие пашню, собирающие жатву, молотящие пшеницу, мелющие муку, пекущие хлеб, разрезающие его на куски, съедающие куски с жиром и топленым маслом, вы лучше людей войлока и не хуже людей глины; свои пашни обороняйте, ищущему милости давайте убежище, дерзкого прогоняйте»^{41}. Из этих слов можно вывести заключение, что аравийские земледельцы считали, что они лучше кочевников и не хуже горожан.

Наряду с обширными земледельческими областями немалое значение в экономике Аравии имели оазисы. Под ними не следует понимать клочки земли, орошаемые родниками и дающие жизнь нескольким пальмам. Такие ничтожные островки растительности, разбросанные в огромном песчаном море, существовать не могли, так как их заносили бы летучие пески. Лермонтовские «Три пальмы» — плод художественного воображения, не соответствующий реальной действительности.

Оазис — это значительный по своему пространству район, в котором возделанные поля, сады и пальмовые рощи обильно орошаются водой из непересыхающих колодцев; их оседлое население проживало в деревнях, имевших базары, места привала караванов и святилища местных божеств; некоторые из этих населенных пунктов разрастались в города. О размерах и значении оазисов можно судить по таким земледельческим районам, как Касым и Джауф (Джоф).

В Хиджазе наиболее крупным оазисом был Иасриб (Ясриб), который еще до возникновения ислама стали называть Мединой, то есть городом. На территории оазиса, ограниченной бесплодными харрами, было разбросано несколько даров (совокупность жилищ, находившихся в совместном владении какого-либо рода) и отдельных домов. Эти поселения и жилища были отделены одно от другого пальмовыми рощами, огородами и возделанными полями с посевами пшеницы и ячменя.

Другим крупным населенным пунктом был Таиф, славившийся своими садами и иногда называемый городом-садом. Его искусные садоводы и огородники снабжали фруктами и овощами жителей Мекки. В Северо-Западной Аравии, недалеко от южных границ Сирийской пустыни, была расположена группа оазисов, каждый из которых имел сходство с Мединой, но уступал ей размерами своей культурной площади.

При изучении хозяйства Аравии V–VI веков нельзя упускать из виду наличие и деятельность полуоседлого-полукочевого населения. Несомненно, что здесь в течение тысячелетий происходил процесс медленного оседания кочевников на землю. Речь идет о племенах, кочевья которых обычно прилегали к большим оазисам или к земледельческим областям. Засеяв участок плодородной земли, племя откочевывало со своими стадами в степь, оставив несколько семей для охраны и ухода за посевами. Ко времени жатвы племя возвращалось к засеянному полю и производило уборку и обмолот. Иногда оно оставалось при своем поле на всю зиму, а весной, после посевных работ, снова переходило к кочевничеству. Некоторые племена владели только пальмовыми рощами, к которым они прикочевывали на время сбора плодов.

Родоплеменная организация арабов

B V–VI веках арабы (по крайней мере подавляющее большинство их, за исключением оседлого населения Йемена) находились в стадии первобытно-общинных отношений. Они жили в условиях родоплеменного строя, при котором единственной организацией было объединение людей, основанное на кровно-родственных связях. Все население Аравии, как кочевники, так и оседлые, распадалось на отдельные племена, а каждое племя (в зависимости от его численности и размеров территории его расселения) состояло из большого или малого числа кланов и родов.

По представлениям арабских «знатоков родословий» VII–VIII веков, все арабы вели свое происхождение от Ибрахима (библейского Авраама). Родоначальником северных арабов считался его сын Исмаил (Измаил), а южных арабов — Кахтан (Иоктан). Южных арабов считали «настоящими арабами» — ал-араб ал-ариба, а северную — «арабизированными арабами» — ал-араб ал-мутаар-риба или ал-араб ал-мустариба. Каждая из этих двух основных групп состояла из многих племен. Каждое племя имело свое название, а наиболее крупные племена в ходе расселения на Аравийском полуострове и за его пределами распадались в свою очередь на самостоятельные племена, каждое из которых принимало новое название. Расселение племен, начиная со второй половины I тысячелетия до н. э., происходило с юга на север и захватило степные и полупустынные области соседних стран — Месопотамии, Сирии и Египта. Сведений о движении арабских племен в обратном направлении, то есть с севера на юг, нет ни в народных преданиях, ни в письменных источниках.

Теперь уже вполне доказана несостоятельность старых понятий, что род, входивший в состав племени, является не чем иным, как только естественно разросшейся семьей. Британский востоковед У. Робертсон-Смит показал, что «теория» арабских генеалогов, разработанная ими в I веке хиджры, не соответствует исторической действительности, отраженной в доисламской поэзии. Он полагал, что арабский род не был объединением кровных родственников, а представлял собой группу, среди членов которой были запрещены вражда и столкновения, приводившие к кровопролитию. Признание взаимного родства членами группы, которые называли друг друга «братьями», не может служить доказательством действительного родства. «Брат» и «братство» в семитских языках — слова с довольно неопределенными и расплывчатыми значениями; у арабов «братьями» могли считаться по взаимному соглашению люди, кровно не связанные между собой. В то же время в этой группе, носившей свое собственное название, каждый взрослый мужчина был обязан участвовать в кровной мести: мстить убийце своего сородича и защищать убийцу, принадлежащего к его роду.

И кстати, далеко не все племена назывались по имени их родоначальников, хотя бы и легендарных. Названия большинства племен происходили от названий тотемных животных, от топонимических наименований и имен божеств. Генеалоги же превратили все это в имена фиктивных родоначальников.

Впрочем, нельзя отрицать и того факта, что родственная связь — не кровная, но приобретенная иным способом, — была мощной общественной силой. Таким, во всяком случае, было побратимство, при котором член другого племени и даже чужак из другой страны мог стать «братом» одного из членов рода после выполнения некоторых сакральных действий. Ритуал побратимства у арабов был известен уже Геродоту (V век до н. э.)^{42}. Покровительство, оказанное родом какому-нибудь иноплеменнику и даже иностранцу, также давало право родства.

Иногда в состав племени путем клятвенного соглашения включался целый род или группа людей, ранее принадлежавшие к другому племени. Следовательно, племя являлось не только родственным, но и политическим союзом.

Арабский род, или клан, жил в своем становище, состоявшем из палаток (байтов); каждый байт служил жилищем отдельной семье. В обычном становище насчитывалось 100–150 палаток, но иногда их число доходило до 500^{43}. Оседлые арабы жили в мазанках, составлявших деревни или городские кварталы. Все члены таких территориально-родственных объединений составляли ахл. Бедуины каждого становища кочевали совместно. Племена состояли из родов, или кланов, от численности которых зависела влиятельность того или иного племени.

Во главе каждого племени стоял его предводитель-сейид; в более близкое к нам время его стали называть шейхом. Отдельные кланы и большие группы кочевников тоже имели своих сейидов. В мирное время сейид ведал перекочевками, выбирал место для становища, вел от лица племени переговоры с другими племенами, разбирал (если в племени не было судьи) споры и тяжбы своих соплеменников, иногда (очень редко) выполнял обязанности служителя религиозного культа. В набегах и на войне сейид командовал вооруженным отрядом своего племени; тогда он назывался раис (глава).

Сейид председательствовал на собрании (меджлис), на котором наиболее богатые, знатные или влиятельные члены племени разрешали текущие дела. Обязанностью сейида был прием гостей и угощение всего племени. Еще большие расходы вызывали у сейида выкуп соплеменников, попавших в плен к другому племени, и уплата виры (дайа) за убийство родственникам убитого иноплеменника. При сейиде обычно находился поэт — шайр (в то время это арабское слово значило «ведун»), постоянно проживавший в племени или временно пользовавшийся его гостеприимством; по понятиям тогдашних арабов, стихотворные произведения шайра могли оказывать магическое воздействие, так как считалось, что он имел общение с джиннами. При сейиде всегда находился кахин (жрец), если племя имело идола.

Каждое племя (а то и большой клан) было вполне самостоятельной, ни от кого не зависимой организацией. Безопасность его членов и неприкосновенность их собственности обеспечивались неизменной взаимной защитой всех соплеменников. Любой житель Аравии, оказавшийся вне рода и племени и лишенный их защиты, мог быть безнаказанно убит, а его имущество разграблено. Поэтому араб, изгнанный из своего рода и племени или бежавший из него (например, после совершения какого-либо преступления), искал покровительства и защиты в другом племени. Он становился маула (клиентом) сейида или другого влиятельного члена этого племени; его называли дахил (буквально «вошедший», то есть ищущий покровительства). Этим же обстоятельством объясняется сохранение древнего института побратимства. Это же побуждало рабов, получивших освобождение, оставаться в племени на положении маула, чтобы не оказаться без защиты.

В случаях убийства, ранения или физического оскорбления члена племени все его соплеменники были обязаны мстить, причем не только виновнику убийства, ранения или оскорбления, но и всем членам рода и племени, к которым принадлежал виновник. Это было наиболее сильным проявлением родоплеменной солидарности и взаимопомощи, при которой каждый член племени считал себя ответственным за поступки своих соплеменников. Как сказал поэт Дурейд ибн ас-Симма: «Я — один из племени джазийя; если оно блуждает, я блуждаю вместе с ним, а если оно идет правильным путем, я иду вместе с ним»^{44}. Кровная месть (cap) между отдельными племенами, иногда затягивавшаяся на несколько десятилетий, приносила большой людской и материальный ущерб. Поэтому в изучаемый нами период стали прибегать к выкупу крови (дийа) из расчета до ста верблюдов за человеческую жизнь.

Родоплеменная солидарность выражалась в понятии «аса-бийя», которое Ибн Халдун определяет как чувство общности, основанное на кровном родстве. Это чувство, говорит другой арабский писатель, настолько сильно, что заставляет мужа пожертвовать женой.

Каждый род распадался на большое или малое число семей. Семья жила в отдельной палатке, хозяином которой признавался глава семьи. Взрослый сын, вступив в брак, уходил из палатки отца и ставил рядом с ней свою палатку, в которой становился хозяином.

Арабская семья была патриархальной; вся тяжесть домашних работ в такой семье ложится на плечи жены и дочери, если у них нет рабыни. При этом женщина у бедуинов пользовалась свободой и относительной самостоятельностью; во всяком случае, она не была объектом частной собственности.

Ранее существовавшие формы брака и семьи сохранялись у доисламских арабов только в виде незначительных и быстро отмиравших пережитков. Промискуитет не оставил никаких следов, полиандрия в ее чистом виде тоже не сохранилась. Тогдашние арабы могли бы воспринимать как исторический анекдот сообщение Страбона, что одна йеменская царевна одновременно состояла в браке с пятнадцатью братьями.

Пережитки матриархата выражались, например, в нередких случаях, когда женщина, вступив в брак, оставалась жить в своем роде, у своих родителей, а муж временами навещал ее; дети, родившиеся в результате такого супружества, оставались в племени жены и назывались по матери (сын или дочь такой-то, а не такого-то). Сохранение этой формы брака объясняется частыми и продолжительными отлучками мужчин, сопровождавших верблюжьи караваны. Сходным можно признать брак с женщиной, владевшей собственной палаткой. Такой женщине могла принадлежать инициатива развода: она поворачивала палатку так, что вход в нее оказывался в противоположной стороне, и это показывало, что брак расторгнут; или же она вручала мужу свернутую палатку и копье, давая ему понять, что их сожительство кончилось и что он отныне должен жить и охотиться самостоятельно.

Пережитки полиандрии выражались в форме брака, при которой женщина, владелица палатки, состояла в супружеских отношениях с несколькими мужчинами. Каждый из них жил в ее палатке в течение периода между двумя месячными очищениями; во время регул она вывешивала над палаткой красную тряпку, и ни один из мужей не входил в ее жилище; если у нее рождался ребенок, она указывала, кто его отец.

Пережитки полиандрии в VII веке уже не наблюдались. Но полигамия сохранилась и после распространения ислама. Многоженство, осуществить которое далеко не каждый араб имел материальные возможности, объяснялось, между прочим, желанием мужа иметь многочисленных сыновей. К этой форме брака следует отнести также связи женатых мужчин с рабынями. Сыновья, происходившие от таких связей, если отец признавал их своими детьми, получали все те же права, что и сыновья от жен.

Еще одной формой многоженства были временные браки, заключавшиеся на условленный срок в несколько месяцев, дней или даже часов. Распространение таких браков объяснялось участием многих мужчин в караванной торговле; они обзаводились временными женами в населенных пунктах, в которых караваны делали иногда довольно продолжительные привалы. Богатые мекканские купцы-караванщики имели в некоторых таких пунктах целые гаремы. Впоследствии временный брак был легализован в шиитском исламе под названием мута.

В изучаемый нами период арабы допускали как экзогамные, так и эндогамные браки. Пожалуй, они оказывали предпочтение первым из них, так как, по их наблюдениям, от браков с девушками и вдовами из других племен получалось более здоровое и сильное потомство. К тому же брак с женщиной из своего племени допускал вмешательство родителей и близких родственников жены в ее семейную жизнь, что приводило к ссорам и недоразумениям. Поэтому широкое распространение получил обычай умыкания невест, конечно, с их предварительного согласия.

Как сообщает Шахрастани, при выходе женщины замуж за иноплеменника ее сородичи могли проводить ее таким неблагожелательным напутствием: «Да не будет легким разрешение твое, да не родишь ты мальчиков! Ты приблизишь к нам чужаков и родишь врагов!»^{45} Бедуин радовался рождению сына не меньше, чем появлению на свет жеребенка от породистой кобылицы (если она у него имелась). Но рождение дочери бедуин (особенно бедный) воспринимал как несчастье и даже позор. В ряде произведений доисламской поэзии ярко отразились горести отца и жалкое положение дочери. Известны случаи (правда, видимо, редкие) убийства в тяжелые голодные годы младенцев женского пола; их живыми зарывали в землю. После возникновения ислама подобные проявления исчезли.

Разложение первобытно-общинного строя

Идиллические представления о равенстве, свободе и независимости, якобы царивших в бедуинском обществе, не имеют никаких исторических оснований. Совершенно иные представления дает арабская доисламская поэзия.

Среди арабов в V–VI веках (как кочевников, так и оседлых) вполне ясно проявлялись последствия и результаты имущественного расслоения. В каждом племени и клане выделилась верхушка в виде родовой аристократии, владевшей большим поголовьем скота и претендовавшей на право преимущественного пользования племенными пастбищами и водопоями. Как известно, скот раньше, чем земля, стал объектом частной собственности. Напомним, что следует отличать личную собственность от частной собственности. Личной собственностью владел каждый житель Аравии (жилище, одежда, обувь, утварь, разнообразный инвентарь, скот и оружие). Что же касается частной собственности, то она служит основой извлечения доходов, получения прибавочного продукта ее владельцем. Родовая аристократия, состоявшая из крупных скотовладельцев, конечно, не могла потреблять всего мяса и молочных продуктов принадлежавших ей стад. Она продавала верблюдов и лошадей не только в Аравии, но и на рынках соседних стран, за что получала звонкую монету и товары.

Огромное значение в скотоводческом хозяйстве и в ирригационном земледелии имел труд рабов. Рабы в Аравии были преимущественно из иноземцев. Набеги одних племен на другие не могли служить достаточным источником рабства. Захваченных в плен соплеменников племя считало себя обязанным выкупить или обменять на имевшихся у него пленников. Набеги на соседние византийские и иранские области предпринимались редко и далеко не всегда успешно завершались, так как границы этих областей хорошо охранялись. В Аравии имелись «аджамские» рабы, захваченные в Ираке, но большинство рабов происходило из Африки — они были известны под названием «ахабиш» (абиссинцы).

В то время невольничьи караваны из Африки проходили через Аравию, и часть рабов оседала здесь: их покупали или захватывали, нападая на караваны. Не такой уж редкой фигурой выглядит доисламский поэт Антара, отцом которого был известный сейид, а матерью — чернокожая рабыня. Будучи рабом по матери, он отказался принять участие в отражении набега враждебного племени, заявив: «Раб не умеет сражаться; его дело — доить верблюдиц и подвязывать им вымя»^{46}.

Использование рабского труда позволяло родовой аристократии увеличивать поголовье своих стад, к чему ее побуждало стремление к получению доходов, так как на скот (особенно на верблюдов и лошадей) существовал большой спрос. Рост доходов, в свою очередь, приводил к тому, что власть сейидов с какого-то времени стала основываться не только на обычаях, авторитете и уважении, но и на богатстве. Пастбища и источники оставались общеплеменной или общеродовой собственностью, но родовая аристократия, владевшая непропорционально большим количеством скота, естественно, пользовалась большей частью этой собственности.

Развитие имущественного неравенства в племенах привело к появлению салуков. Это были бедуины, лишенные средств производства (в первую очередь скота). Они представляли для родовой аристократии опасный общественный элемент. Не имея верблюдов, салуки добывали себе средства к существованию охотой на степного зверя, а также пробавлялись случайными заработками в торговых городах. Они напоминали античную бедноту; только никто не давал им ни хлеба, ни зрелищ. Побуждаемые голодом и ненавистью к богатым салуки нередко покушались на их собственность, за что племя (вернее, его верхушка) изгоняло их из своей среды и лишало своего покровительства. Так появились тариды — изгои, которые были вынуждены жить вне рода и племени; иногда они скрывались в пустыне, откуда в одиночку или группами предпринимали стремительные набеги на становища, чтобы угнать скот и захватить какую-либо добычу.

Ктаридам принадлежал поэт Шанфара, который, скитаясь в пустыне, надменно заявлял, обращаясь к соплеменникам: «У меня ближе вас есть семья: неутомимый волк, пятнистый короткошерстый [леопард] и гривастая вонючая [гиена]»^{47}.

В поэме «Песнь пустыни» Шанфара с презрением говорит о живущих в становище щеголях, женских угодниках и трусах, которых он приводит в трепет своими неожиданными налетами^{48}. Знаменитым таридом был и еще один известный поэт — Тааббата Шарран, «ведомый Матерью запутанных созвездий», то есть Полярной звездой; одно его имя вселяло безотчетный страх в сердца современников^{49}.

Европейские арабисты представляют таких изгоев как крайних индивидуалистов, которые из-за непомерной гордости и честолюбия не желали подчиняться общепринятым обычаям и нормам и поэтому отвергались соплеменниками. Но нам представляется, что природа салуков и таридов не так проста. Как бы то ни было, и те, и другие появились в результате противоречий в бедуинском обществе.

Материальные преимущества родовой аристократии (и прежде всего сейидов и раисов) позволяли ей вести такой образ жизни, который резко контрастировал с существованием рядового бедуина. Шатер сейида был самым просторным в становище; его ставили, как правило, на возвышенном месте, отдельно от палаток других кочевников. В шатре были разостланы ковры, развешана искусно сделанная сбруя и дорогое оружие, стояла металлическая и стеклянная посуда; все это было привезено странствующими купцами из соседних стран. Неотъемлемым качеством сейида была щедрость, проявлявшаяся в широком гостеприимстве. Но она далеко не всегда выражала широту его натуры или тщеславие. Главный ее смысл был в том, чтобы хотя бы внешне сгладить экономическое неравенство, вызывавшее недовольство соплеменников. Угощения, время от времени даваемые сейидом и его родственниками, равно как и материальную помощь, оказываемую ими вдовам и сиротам, бедуины рассматривали не как одолжение, а как обязанность своего предводителя. Сам сейид, понимая социально-политическое значение проявляемой щедрости, делал все, чтобы слава о ней распространялась по округе. Очень часто пускалось в ход такое действенное средство, как поэзия. Хорошо оплачиваемый сейидом шайр (поэт) не смущался самыми невероятными гиперболами. В своих хвалебных стихотворениях он рисовал фантастические картины изобилия и щедрости. Если верить сочинениям шайров, то позади шатров сейидов никогда не потухали костры, подобные огнедышащим горам, и котлы на этих кострах своими размерами не уступали водоемам во дворцах сказочного Сулеймана.

Значительные доходы приносил сейидам и их окружению широко распространенный институт ухуввы («братство», «побратимство») — по сути, одна из форм покровительства. Обычно какое-нибудь малочисленное (и вследствие этого маломощное, захудалое) племя посылало в соседнее более сильное племя своих представителей, которые всячески стремились вступить в отношения побратимства с его членами. Если это удавалось, слабое племя приобретало могущественного союзника и защитника. Ведь если два человека из разных племен становились «братьями», их племена тоже как бы вступали в родственные отношения со всеми вытекавшими из этого правами и обязанностями. Но несмотря на «побратимство», за защиту и покровительство следовало платить, и большая часть такой платы доставалась сейидам.

Особенно важна и даже необходима была ухувва земледельческим племенам, жившим на границе с территорией кочевников. В засушливые годы бедуины, побуждаемые нуждой и голодом, грабили своих оседлых соседей. Чтобы обезопасить себя, земледельцы вступали в отношения ухуввы с одним из кочевых племен, отдавая его сейиду обусловленную часть урожая с полей, садов или финиковых пальм. Взамен кочевники ограждали земледельцев от нападений других племен.

Культурное состояние Аравии

Принимая периодизацию доклассового общества, даваемую Ф. Энгельсом в его труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», мы можем определить уровень производства и культуры у арабов V–VI веков (за исключением оседлого населения Йемена) как соответствующий высшей ступени варварства. Эта ступень «начинается с плавки железной руды и переходит в цивилизацию в результате изобретения буквенного письма…»^{50}.

В арабо-мусульманской литературе этот период, предшествовавший распространению ислама в Аравии, получил название «джахилийя»^{51}, что значит «незнание», «невежество», «варварство». Мусульмане придали этому слову специальное значение: незнание «истинной веры» в форме ислама. В научной литературе это название применяется для обозначения периода, непосредственно предшествовавшего возникновению ислама.

Еще до джахилийи у арабов завершился процесс первого крупного общественного разделения труда — отделение скотоводства от земледелия. В период же джахилийи завершился процесс второго крупного общественного разделения труда — отделение ремесла от земледелия. К тому времени арабы не только вполне освоили гончарное производство и ткачество, но и достигли совершенства в горячей обработке металлов. В Западной Аравии были известны рудники на территории племени сулейм, которое называли «племенем кузнецов» (куйун); оно славилось искусством плавки железной руды. Добываемые в Аравии серебро и золото служили сырьем для ювелиров, из которых более других были известны еврейские мастера из Медины.

В земледелии применялся довольно разнообразный металлический инвентарь, в том числе плуг с железным лемехом. При искусственном орошении полей, финиковых пальм и виноградников использовалась тягловая сила верблюдов, приводивших в движение оросительные приспособления, посредством которых добывали воду из колодцев. В Медине и некоторых других населенных пунктах освоили искусственное опыление пальм в период цветения, что значительно повышало урожай фиников.

Развитие различных отраслей производства привело к оживлению обмена, при котором добавочный продукт превращался в товар. Получила широкое развитие караванная торговля, причем арабы выступали посредниками в международном торговом обмене между Индией и Китаем, с одной стороны, и странами Средиземноморья — с другой, а это в свою очередь способствовало установлению и закреплению культурных влияний в Аравии. Из соседних стран сюда проникали не только товары, но и знания, навыки и идеи, способствовавшие совершенствованию местного производства. В Мекке, например, ощущалось довольно значительное и длительное влияние иранской культуры.

Среди арабов периода джахилийи было немало опытных мореплавателей, пересекавших Красное море в разных направлениях, а иногда, возможно, выходивших и в Индийский океан. Плавали арабы на легких парусниках, изготовлявшихся без применения металлических гвоздей, — составлявшие их доски были связаны веревками из пальмовых волокон.

Установившееся в научной литературе представление, что доисламские арабы боялись пускаться в море и только их отдаленные потомки через два-три столетия после возникновения ислама постепенно освоили искусство кораблевождения, не соответствует имеющимся у нас сведениям о постоянных сношениях Западной Аравии с Африкой по Красному морю. Можно полагать, что уже в древности жители оманского побережья и йеменской Тихамы изучили пути каботажного плавания в Индию и на Цейлон. Маскатские капитаны водили свои суда по маршруту, проложенному флотом сподвижника Александра Великого полководца Неарха в IV веке до н. э. Доказательством знакомства доисламских арабов с морем может служить и Коран^{52}.

Наконец, очень крупным достижением арабской культуры периода джахилийи следует признать доисламскую поэзию. Произведения этой поэзии, отличающиеся разнообразием жанров и стиля, вполне можно поставить на один уровень с поэтическим творчеством античных народов Средиземноморья. Как пишет академик И. Ю. Крачковский, «эта оказавшаяся такой могучей и жизненной поэзия встает перед нами еще в эпоху до появления Мухаммеда в полной законченности и совершенстве одинаково со стороны языка, метрической формы, объема тем и композиционных приемов… Некоторые лингвисты не без основания видят в ней апогей семитского языкового творчества; при первом взгляде бросается в глаза колоссальный запас слов, разработанность форм, гибкость синтаксических оборотов»^{53}.

В период джахилийи язык этой поэзии, достигший высокой степени совершенства, стал единым для всего населения Аравийского полуострова (за исключением Йемена, Хадрамаута и Махры), а также для арабов, расселившихся в Сирии и Месопотамии. Диалектальные особенности, являющиеся отражением местных говоров отдельных арабских племен, встречаются в доисламской поэзии крайне редко. Такое языковое единство в эпоху первобытно-общинных отношений и исключительно высокий уровень языковой культуры вызвали у некоторых арабистов сомнение в подлинности этой поэзии.

Но тут надо сказать, что ее произведения в течение двух-трех столетий хранились в памяти равиев, арабских рапсодов, и передавались только устным путем. Записывать их начали не ранее VIII века и, разумеется, в формах характерных для этого времени.

Буквенная письменность, изобретение которой является признаком перехода из варварства в цивилизацию, появилась у северных арабов в IV веке. В Сирии и Иордании обнаружены надписи, сделанные так называемым набатейским письмом, которое вскоре вытеснило в Аравии южноарабскую (сабейскую) письменность и послужило основой для развития средневековой арабской письменности.

Религиозные верования арабов в период джахилийи

В период джахилийи у арабов (и особенно у кочевников) религиозные представления еще не были объединены в идеологическую систему; продуктивность их религиозной фантазии была ничтожной, как это свойственно доклассовому обществу. Пантеон божеств сложился только в воображении оседлого населения цивилизованного Йемена, где существовали храмы и получил развитие религиозный культ. Что же касается жителей других областей Аравийского полуострова, то их религиозные верования представляли собой довольно беспорядочную смесь фетишизма, тотемизма и анимизма.

Наиболее древней формой арабских верований и культа можно признать фетишизм, выражавшийся в почитании камней метеоритного и вулканического происхождения; был развит культ бетилов (священных камней), пережитки которого сохранились в исламе в виде культа «черного камня»; еще древнегреческие авторы сообщали, что арабы поклоняются камням. Тотемические верования, видимо, получили меньшее развитие, но явные следы их сохранились в названиях многих племен, например: асад — лев, келб — собака, бекр — верблюжонок, салаб — лисица, са-ур — бык, дубб — медведь, зиб — волк и т. д. Запрет убивать и употреблять в пищу тотемное животное не получил распространения вследствие частой нехватки пищи. Наоборот, распространился обычай совместного поедания верблюда или другого животного всеми членами рода по суеверному побуждению воспринять заключенную в нем силу. Этим же (а не только голодом) следует объяснять поедание идолов, сделанных из теста; такие случаи следует рассматривать как проявление богоедства, чтобы ввести в человеческий организм скрытую в идоле божественную силу.

Представления арабов о душе и загробном существовании были очень смутными; многим они напоминали соответствующие представления древних греков доклассового периода. При отсутствии определенных представлений о посмертном состоянии людей не получил развития культ предков. Некоторые бедуины, представляя посмертное существование человека как продолжение земной жизни, убивали на его могиле верблюда, чтобы облегчить умершему существование в потустороннем мире.

Почти повсеместной была вера в джиннов, которых арабская фантазия рисовала в виде разумных существ, созданных из воздуха и бездымного огня. Эти существа, как и люди, делились на два пола и наделялись разумом и человеческими страстями. Поэтому они часто покидали безлюдные пустыни, в которые поместило их воображение арабов, и вступали в общение с людьми; иногда от этого общения получалось потомство, обладавшее выдающимися физическими и умственными качествами.

В период джахилийи получило развитие идолопоклонство, выражавшееся в жертвоприношениях и несложном ритуале. Наиболее полный перечень божеств-идолов различных племен содержится в сочинении Ибн ал-Калби «Китаб ал-аснам» («Книга идолов»^{54}); о некоторых идолах сообщает также Шахрастани. Из этих сочинений видно, что доисламские арабы не создали мифологической системы, а имели мифологию только в самой зачаточной форме.

Как сообщает Шахрастани, среди арабов было немало скептиков, умонастроение которых выразил один из поэтов, сказав: «Жизнь, потом смерть, потом воскресение — все это россказни и небылицы»^{55}.

Интересное, но еще недостаточно изученное явление представляли собой химы. Так назывались небольшие оазисы, в которых находились святилища, почитаемые каким-либо племенем; сюда бедуины этого племени совершали паломничество. Хима считалась священным местом, находившимся под особым покровительством божества, или даже его владением. Регулярное скопление паломников в химе, как правило, приводило к возникновению рынка, где кочевники вели торговый обмен с оседлыми. Религиозные паломничества в Аравии всегда были связаны с торговлей. В некоторых химах разводили лошадей; возможно, здесь проводились случки лошадей в целях улучшения породы.

Среди арабов в период джахилийи получили распространение религии, проникшие из соседних цивилизованных стран, — главным образом христианство и иудаизм. Христианство (в виде монофизитства и несторианства) восприняли арабские племена, обитавшие в Месопотамии, Ираке, Сирии и Палестине; оно нашло также немало последователей в племенах Северной и Западной Аравии. В доисламской поэзии сохранился образ христианского отшельника (рахиба) — свет лампады, идущий из его кельи в пустыне, привлекал путника^{56}.

Иудаизм, выступая конкурентом христианства, получил распространение в Иасрибе и некоторых других оазисах Северо-Западной Аравии; в Йемене в начале VI века он стал государственной религией.

Отчасти под влиянием этих монотеистических религий, а главным образом вследствие стремления арабских племен к политическому объединению в Аравии сложилась самостоятельная форма монотеизма в виде ханифизма.