Армия жизни

Ситуация пятая Команда

Чем больше я встречался с фанатами: и на улицах, в засыпающих скверах, и при свете дня, в стенах редакции, тем больше убеждался, что нет, не в футболе дело.

Футбол скорее символ, вокруг которого можно объединяться и который можно защищать.

Ранняя весна. Вечер. Сижу в гостях у друзей. Вдруг — шум за окном, непонятные крики, топот. Быстро куртку на плечи, в лифт, и вниз — на улицу. По тротуару, оттеснив к стенам домов прохожих, идет колонна ребят в одинаковых красно-белых шапках и такого же цвета шарфах. Впереди какой-то парень, пятясь, дирижирует красно-белым зонтиком, и в такт взмахов колонна выкрикивает: «„Спартак" — чемпион», «„Спартак" — чемпион».

Человек лет сорока-пятидесяти возмущенно говорит: «Из-за них теперь на стадион не хожу; сомнут — и не заметишь. Вон уже и на улицу вышли».

Покричав еще немного, ребята разбежались.

Кто они? Откуда взялись? Где умудрились собраться вместе такой толпой? Почему вышли на улицу?

Неужели, думал я, именно любовь к спортивному клубу так соединила ребят? Но давали ли повод для подобного идолопоклонства «Спартак», другие спортивные клубы, чьи болельщики, вслед за спартаковцами, начали громко заявлять о себе в крупных городах? Слишком уж несоизмеримыми представлялись фанатичные вопли ребят в поддержку футбольной команды с куцыми успехами самих футболистов.

Но время шло, и оказалось, что футбольные страсти перерастали арены стадионов и вырывались на улицы и скверы. Стены домов, заборы, телефонные будки покрывались призывами и лозунгами, прославляющими любимую команду, или, наоборот, унижающими команду соперников. Ерунда, мелочь: цвета шапок и шарфов — превращала подростков одного двора, одной школы в противников, готовых ради «своих» цветов позабыть и школьные компании, и дворовые привязанности. Футбольные матчи нередко заканчивались конфликтами между юными болельщиками или приводили к неожиданным уличным происшествиям, свидетелем одного из которых я стал однажды весной. Стало казаться, что футбольное боле-ние и хулиганство — одно и то же, только одно более организованно, а другое — более стихийно.

Что футбол — лишь символ, я понял впервые, когда познакомился с семнадцатилетним Кириллом, тем самым парнем с красно-белым зонтиком, под дирижерские взмахи которого толпа скандировала: «„Спартак" — чемпион». С того весеннего вечера я видел его не раз: и на стадионе, и на улицах. И всегда он громче всех кричал, активнее всех размахивал руками или зонтиком в такт крикам, был наиболее ярким в толпе одинаковых подростков. Однажды я пригласил его прийти в редакцию и рассказать, ради чего весь этот сыр-бор, и он, к моему удивлению, с легкостью согласился (потом я уже привыкну, что ребята не только хотят подобного разговора с взрослыми, но и стремятся к нему; просто мы, к сожалению, не всегда хотим этих диалогов и не всегда готовы к ним).

То, что рассказал Кирилл, было, конечно же, интересно: выезды с командами в другие города, стычки с местными болельщиками, неожиданный автограф Рената Дасаева, популярный диск, проданный ради билета на самолет в Тбилиси (там матч!), реакция мамы, визит участкового, сорванная шапка противника, синяк под глазом. Какая бездна жизни, незнакомой нам, взрослым, открывалась за обычным футбольным болением! Но больше всего меня поразил тогда сам Кирилл. Как он представился: «Кирилл, спартаковский фанат», как высказывался о болельщиках других команд: будто это и не его сверстники, а какие-то инопланетяне, которые неизвестно где живут и непонятно чем питаются; как повторял вновь и вновь слово «команда», относя его не только к команде футболистов, а и к своей — команде фанатов. Он, почувствовал я тогда (и это чувство не покидает меня все время знакомства с представителями разных команд), осознавал себя не просто семнадцатилетним парнем, выпускником школы, городским жителем и т. д., а представителем определенной группы подростков, защищающей определенные символы. Он почувствовал тогда, при первой нашей встрече, что я могу не понять этих символов и наверняка не пойму: не из этой команды; и потому, очевидно, тем более горячо доказывал: он — фанат, их — много, они — вместе. Этим-то, конечно, и объяснялась та легкость, с которой он согласился на визит в редакцию: доказать, объявить всему миру.

Подобную, открыто декларируемую принадлежность к той или иной группе я не встречал раньше и потому-то сам для себя назвал Кирилла, других подобных ребят, представителями новой волны подростков.

Футбольные фанаты были первыми. Вслед за ними появились другие «команды», соединенные иной символикой: у одних были коротко остриженные виски; другие отличались друг от друга булавками, прикрепленными на курточках и джинсах; третьи поражали странной не очень приятной одеждой.

Сколько потом было встреч с подростками новой волны!

Вот визит родителей в редакцию: «Наш сын связался со „скейтбордистами". Они не просто катаются на досках: у них свои места сборов, скейты — только повод собраться вместе».

Вот письмо учителя: «Старшеклассники создали группу „Суд“ — измываются над теми, кто не с ними». Заметка в городской газете, полученной мной из Сибири: группа подростков носит рубашки одинакового темного цвета, украшает их всякими зловещими символами.

И чем дальше я сталкивался с подобными ребятами, тем больше понимал: неважно, как сами ребята называют свои команды, какими словами, из каких языков определяют свое положение среди сверстников. Им было важно то, что им хотелось называться, выделяться и из среды взрослых, и из толпы своих сверстников.

А что же делать при этом взрослым? Тем, кто растит и воспитывает? Не заметить? Отойти в сторону? Позвать на помощь «дядю милиционера»?

Сначала — понять, а для этого выслушать, услышать, вызвать на диалог. Ведь часто все наши недоразумения происходят как раз из-за нежелания и лености выслушать тех, кто моложе нас по возрасту и жизненному опыту.

В телефонной трубке шум улицы, рокот машин, сквозь все эти звуки города — голос семнадцатилетнего Андрея.

— Мы называем себя группой «Рок на колесах».

— То есть вы рокеры? Катаетесь на мотоциклах?

— Да. Мы собираемся каждый вечер на одной площадке.

— А кроме того, что вы мотоциклисты, что вас еще объединяет?

— Ну как что? Вас это интересует?

— Да, конечно.

— Вы, может, про нас напишете?

— Не обещаю, но может быть…

— Странно… Ну, ладно. Мы собираемся каждый день, ребята почти одни и те же. Но некоторые приезжают впервые. Тут же становятся нашими. У нас даже есть и молодожены.

— А какие ваши отличительные признаки? Как вас можно узнать?

— Преимущественно кожаные куртки. Шлемы синие или черные.

— И часто вы собираетесь?

— Я же сказал, каждый день. Обычно в 9 или в 10 вечера.

— Собираетесь, и дальше что?

— Ну, рассуждаем, может, друг к другу в гости рванем, или просто катаемся по Москве.

— А как к вам относятся окружающие?

— Иногда милиция появится, скажет: не собирайтесь! Мы отнекиваемся, что, мол, стоим просто так, случайно… Мы и в самом деле никого не трогаем. Когда приказывают разъезжаться — разъезжаемся, потом собираемся снова.

— И зачем?

— Нам хорошо вместе. Хотите, приезжайте к нам сами убедитесь.

— Спасибо за приглашение.

Новый звонок. Настя, 16 лет.

— Во всяком случае, странно… Насколько я знаю, отношение ко всем этим группам у взрослых резко отрицательное… У нас в школе парня выгнали за то, что он панк.

— Так прямо за это и выгнали?

— Естественно нашли какую-то другую причину, но мы-то все знаем. И он знает.

— А вы, Настя, сами в какой-нибудь группе?

— Я сочувствующая…

— Кому именно?

— Я — панкам.

— И что же такое эти ваши панки?

— Панки — это отбросы общества, как они сами считают. У них знаете какой девиз? Мы плебеи, нам все можно.

— Ага… Это как бы нормальные ребята, которые играют в хулиганов?

— Вот именно. Они считают, что человек — это худшее порождение природы, и не стоит ничего стесняться… Я видела одного мальчика — у него были зеленые волосы. Очень симпатичненький. Во всяком случае, оригинально. Не такой, как все. Зеленые волосы, широченные красные штаны, сколотые булавками с двух сторон, и какая-то хламида-монада.

— Но это внешние отличия. А внутренние?

— Вообще-то они гнилые ребята.

— А говорите, что сочувствующая…

— Но не оставаться же одной? Хочется отличаться от остальных и с кем-то быть вместе.

— «Литературная газета»?

— Да.

— Меня зовут Лена.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Слушаю вас…

— Странно… Прочитала вашу статью и удивилась. У вас какой-то тон странный.

— Не понимаю? Почему странный тон?

— Обычно наставляют, поучают: «Вот это, детки, надо делать, а это нет», а ваша газета не поучает, а спрашивает нас.

— Мы пытаемся разобраться. Нам одним, без вас, это сделать очень трудно. Можем ошибиться.

— Вы хоть знаете, кто входит во все молодежные группы?

— Примерно да, знаю. Но, возможно, ошибаюсь. Вы — представитель какой-нибудь команды?

— Да. Я — фанатка «Спартака».

— Ваши уже звонили в редакцию.

— Ну и как? Боевые ребята, правда?

— Разные…

— Ну так вот, Юрий, во всех этих командах — сыновья и дочери преуспевающих родителей. Им просто нечего делать.

— Лена, не согласен. Как я знаю, в молодежные группы входят дети самых разных родителей, не обязательно, как вы говорите, «преуспевающих». Что из фанатских групп, что из групп хиппи…

— Хиппи? Бить их мало.

— Бить? За что?

— Я их ненавижу. Овечки.

— А… Но, Лена, и хиппи, по-моему, в первую очередь хотят чем-то выделиться из окружающих.

— Но мы все хотим выделиться, все играем. По крайней мере, насколько я знаю нашу группу. Излюбленная фраза нашего вожака: «Скучно жить на этом свете, господа, ох, как скучно…»

— Лена, мне казалось, что все наоборот. Именно вам, как вы себя зовете, фанатам, не может быть скучно. За вами — футбол. А там происходят постоянно всякие события: то выигрывают, то проигрывают, то выгонят игрока с поля или из команды.

— Большинство наших абсолютно не интересуется спортом. Фанатение — это способ выделиться и установиться. Кто-то выделяется одеждой, кто-то — знанием музыкальных групп, кто-то, как мы, фанатством.

— Так, выходит, вы и на матчи не ходите?

— Мы обычно собираемся на спортплощадке возле школы.

— И начинаются приключения?

— Я сама мирный человек, никого не бью и ни к кому не лезу.

— А ваша команда?

— Ребята поймали одного… Понимаете, тех, кто не выступает, мы не трогаем. Но здесь ходили и скандировали всякие нехорошие четверостишия про «Спартак». Наши одного поймали, вломили, чтобы не высовывался.

— Лена, а как вы стали фанатом? Или фанатичкой… Не знаю уж, как сказать точно?

— Как-то вечером я не знала, чем себя занять. Пошла в кино, а там — Колумбия. Я думаю, что — упала, что ли, на колумбийский фильм идти? Потом увидела ребят. Они мне предложили билеты на дискотеку в какой-то клуб. Но там же шпана одна! Черт знает что! Туда зайдешь — обратно не выйдешь. И вдруг познакомилась с одной компанией. Ребята пригласили в кафе и сказали, что они фанаты. Мне понравилось. И я стала такой же, как они.

— Лена, а легко ли попасть в вашу команду новому человеку?

— Новый человек проходит испытания.

— Испытания? Впервые слышу. Что это еще такое?

— Нового испытывают на стойкость и веру.

— Веру во что?

— Веру в команду. Допустим, в прошлом году наши ребята стояли в подъездах и спрашивали, за кого болеешь. Если человек струсит, скажет, что, допустим, он фанат «Динамо» (если наши себя выдадут за динамовцев), то, значит, не наш.

— А если будет отстаивать свое, спартаковское, то, выходит, свой?

— Конечно…

В свои 25 лет я считаю себя неким «средним звеном» — человеком, еще помнящим себя в юности, но уже способным смотреть на нее «извне», хотя и не заразившимся страхами и предубеждениями против молодежи многих сорока-пятидесятилетних. Но вот что происходит с ребятами сейчас, я понимаю с трудом.

В 18 лет я с любопытством глядела на длинноволосых людей с пацифистскими значками и лохматыми сумками через плечо. Их мир казался мне заманчивым и недостижимым, а когда мне объяснили, что пацифизм — это идеология всеобщей любви и непротивления злу, своеобразное толстовство, она показалась мне очень привлекательной. Читая об английских хиппи, вставлявших цветы в стволы направленных на них пистолетов, испытываешь восторг. Но вот недавно человек, который когда-то общался с нашими пацифистами, говорит, что круг интересов большинства из них не шире алкоголя и наркотиков, а слово «идеология» им, как правило, просто неизвестно. Этому тоже веришь. Или еще. На стене дома, недалеко от нашего, мелом сделана надпись: «Россия юбер аллее». Это — «нацисты». Человек, сделавший такую надпись, явно не ведает, что творит — ведь он немногим моложе меня, в его семье наверняка кто-нибудь воевал или был в блокадном Ленинграде. Мне это явление непонятно. Как, например, непонятно поголовное увлечение молодых ребят Востоком и оккультными науками, когда двадцатилетняя студентка то и дело «выходит в астрал».

А теперь я расскажу о том, что мне известно и понятно, что я видела сама и в чем участвовала. Может быть, это как-то вам пригодится?

Наша группа называлась ЛЛАС — Ленинградская Лига Автостопа. Члены Лиги, или «гонщики», занимались именно автостопом. Мы путешествовали по стране на попутных машинах (некоторые доезжали до Сибири, до Средней Азии), но не ради новых мест, а ради самой дороги, ради скорости. Хороший «гонщик» зимой добирался до Мурманска за сутки, а добравшись, сразу поворачивал назад. То есть это был не способ передвижения, а спорт. Устраивали мы и гонки на попутных — кто быстрее проедет по выбранному маршруту (километров 500 или больше). Выезжали одновременно несколько человек, обгоняли друг друга, клеили марки с указанием времени прибытия на определенный километровый столб, возвращались. Были свои правила, своя тактика и стратегия — очень азартная игра! Каждый «гонщик» имел свой номер (разрешите представиться — гонщик ЛЛАС № 3 или «троечка»), количество членов перевалило за 30. Мы сами делали себе снаряжение, было нечто вроде «формы гонщика» с мотошлемом и номером на нем, постоянно изобретались способы останавливать машины ночью, в туман, в городе, и т. д., разрабатывались маршруты, существовал свой жаргон, и тому подобное. Это был не спорт уже, но образ жизни, потому что на Лигу уходило все свободное время (а у самых фанатичных и не только свободное), все физические и духовные силы, для многих это был главный, если не единственный интерес, люди оценивались по тому, какие они «гонщики». Похожее отношение я встречала у альпинистов — кстати, горные походы были почти обязательны для членов Лиги, я сама неоднократно бывала в Хибинах; причем походы эти носили чисто самодеятельный характер — никаких альпинистских секций и альплагерей (мы их поначалу презирали), это потом уже в Лигу вошли ребята, занимающиеся в секциях, тогда отношение изменилось. А КСС (Контрольно-Спасательная Служба) — вообще личный враг гонщика. Не вся, конечно. «КСС делится на две службы — контрольную, это и есть враг, и спасательную», — считает Алексей В., президент нашей Лиги, (гонщик № 4.)

Пишу в прошедшем времени, так как старые гонщики многие вышли из Лиги — у них семьи, дети, работа, но, говорят, Лига еще существует, появилось новое поколение гонщиков, и «президент» лично приезжает устраивать гонки в Ленинград из Волгодонска, где он теперь живет.

Интересно еще, что наша Лига Автостопа была не единственной в Ленинграде. Мы встречались с другими группами того же типа — в них ребята просто увлекались туризмом, номера заменяли клички, иерархию («президент» и пр.) — своеобразные «степени родства» (например: «Граф» — сын «Кори» и «Садко», брат «Дока», и т. п.) — но суть оставалась та же — «образ жизни». Были, помню, «Универсалы», «Атасы», какие-то «Вши», кто-то еще…

Причина именно таких увлечений мне более-менее ясна: в лесу, в Саблинских пещерах, на «трассе», в горах — холод есть холод, тепло есть тепло, друг это тот, кто с тобой в одной кабине или связке, враг — ночь, камнепад, мороз и КСС. То есть все ценности абсолютные при минимуме нюансов и тонкостей — жизнь делалась труднее физически, зато нравственно гораздо проще, все ясно: где добро, где зло. «Думать не надо. Сел — и едешь» — Алексей В.

Теперь пора рассказать об этом самом Алексее В., нашем «президенте». По-моему, это и есть «неформальный лидер». Он создал Лигу, ему принадлежат все начинания в ней, благодаря ему Лига до сих пор существует.

Я опишу этого человека таким, каким я его знала, когда участвовала в Лиге, — мы уже больше года не встречались, говорит, он изменился (женился, работает). А познакомились мы 8 лет назад, когда ему было 16. Это был ярко выраженный романтик — уже тогда ходил в походы (с самого детства), ездил на попутных машинах и товарных поездах и отличался крайней радикальностью суждений. Он не говорил: «Ты дурно поступаешь», но «Ты — подлец!», не «Он помог мне», но «Он спас меня» и т. д. Все это типично подростковый максимализм, в 16 лет нормально, но таким я его знала все последующие годы. Причем романтизм его носил весьма мрачный характер: разговоры о самоубийстве были постоянной темой с 14 лет. Были случаи, когда его знакомые девушки (просто знакомые!) жаловались, что их приятели слишком много себе позволяют при ухаживании, и наш Алексей тут же пускался на поиски оружия, чтобы убить подлеца. Это он на заседаниях Лиги предлагал вооруженную борьбу с обывателями.

Выжил, не попал в тюрьму за убийство (пистолета так и не достал), стал старше и обратил свою энергию на создание Лиги Автостопа. Попутную машину Алексей считал панацеей от всех бед: поездка лечила («спасала») от дурного настроения, от неприятностей, закаляла для борьбы с предстоящими трудностями. Поэтому Алексей активно обучал автостопу всех своих друзей (в том числе и меня), он же со своим ближайшим другом впервые съездил за тысячу километров в Хибины, открыв эру дальних поездок. Он пытался работать — сперва у нас в библиотеке, потом на заводе — и отовсюду уходил, так как «не терпел насилия над личностью» — попросту ссорился с начальством, к тому же дальние поездки требуют времени большего, чем 2 выходных. Поступил в институт — та же история, не доучился даже до конца первого семестра…

Алексей объездил всю страну и давно нигде не работал. Какие-то деньги давали ему родители, а на мой вопрос, чем же он питается в своих путешествиях, он отвечал: «Трасса прокормит», — то есть, где-то водитель накормит, да и друзья у него появились во многих городах. Он ездил не просто так, ради развлечения — у него всегда находилось дело: то навестить знакомую девушку, работающую в Туве с геологами, то — друга, служащего в армии в городе Фрунзе или в Калининграде («Ему там очень плохо, ты представляешь, как он обрадуется?»), то достать снаряжение в Челябинске, то организовать поход по Кавказу (он уже вовсю занимался альпинизмом) с ребятами из Донецка. Многим он помогал — совершенно бескорыстно, например, отвозил жену к мужу в воинскую часть или знакомую альпинистку в альплагерь. Но помощь его всегда была только такой: обычно он лучше человека знал, что этому человеку нужно, а нужно, по его мнению, всем было только одно: дорога. И поэтому с людьми его отношения были сложными: он легко находил друзей, людям было с ним интересно, подкупала его готовность всегда прийти на помощь, и путешествия были очень увлекательны, но так же легко он друзей и терял. Стиль его общения с людьми педагоги называют авторитарным. Ему всегда надо было руководить, быть лидером, «президентом», и любое непослушание вызывало у него искренний гнев. Еретик объявлялся подлецом и обвинялся в предательстве всего самого святого: «Недорого же стоили твои разговоры о горах, если ты даже не можешь пойти на конфликт с родителями и поехать с нами». И так далее. Причем, это не была жажда власти, но искреннее убеждение, что он «спасает» людей, и «кто не с нами» был не столько «против нас», сколько дурак, не видящий своего счастья. Когда в 22 года я отошла от Лиги — не хотела больше ссориться с родителями, да и другие интересы появились — он искренне жалел меня и уговаривал вернуться (он считал меня перспективным гонщиком и говорил, что я зарываю талант в землю).

Несмотря на свой трудный характер, он никогда не был один (хотя одиночество всегда было одной из главных составляющих его мировоззрения — как средство воспитания Настоящего человека) — уходили старые друзья, появлялись новые, к тому же всегда были 2–3 человека, товарищи с детства, которые прощали ему все слабости.

Что же привлекало в этом человеке? Что делало его все-таки лидером? Его романтизм, отношение к жизни как к фронту? Или его способность везде, в любой ситуации сориентироваться, не растеряться — он всегда знал, что надо делать. И делал, может быть, глупость, но делал. И это внушало уважение.

И вот мне кажется, что наша Лига Автостопа — это маленькая модель тех молодежных объединений, которыми занимаетесь вы. Интересно вообще стремление объединяться и как-то себя называть. Одна моя хорошая знакомая, бывший член Лиги (создатель ее, тоже обладающая качествами лидера) и гонщица № 5 (вышла из Лиги из-за хронических ссор с Президентом, «нашла коса на камень»), говорила как-то: «Мы хотим быть чем-то более значительным, чем отдельная личность. Человеку плохо одному. А в компании, не объединенной общим делом, вскоре становится не о чем разговаривать: даже мои ровесники, умные, образованные люди — каждый в отдельности, — собравшись вместе, начинают обсуждать знакомых и кто с кем где пил, чего и сколько…»

А о чем говорилось в Лиге? О маршрутах, о снаряжении, о гонках — все же не так скучно. Хотя, бывает, общее дело есть, а разговоры все равно о том, где, кто и с кем… И, мне кажется, важно не столько дело, сколько объединяющий мотив, позволяющий уважать себя: «Мы — Универсалы, мы не просто так…»

И сделать тут, наверное, ничего нельзя, да и не надо делать. Я не говорю о тех случаях, когда объединяющим мотивом становится что-нибудь вроде фашизма. Тут, я думаю, что если молодой человек уважает своего прошедшего войну деда (или просто знакомого старика), то он поймет, что такое нацизм, почувствует это и никогда не напишет нацистскую гадость на стене. Но есть одна грустная деталь: если орденоносный дед сегодня склочный, скупой, злой и несправедливый старик, хотим мы или не хотим, но внук его уважать не станет. Одного факта участия в войне ему мало. Потому что для подростка война — история, а противный дед — реальность.

Не мне судить и перевоспитывать стариков, я о другом: у меня двое детей, пока что они не умеют ходить, но если я хочу, чтобы они, когда вырастут, не рисовали свастики и не кидались скопом на одного, мне надо будет заслужить их уважение.

Пожалуй, это все, что я хотела вам рассказать.

Елена, 25 лет, Ленинград

И снова четверг, телефонный час. Из разговора с Алексеем, (18 лет, бывший фанат, панк, потом скейтбордист).

— Алексей, твой переход из команды в команду меня очень озадачил. Я думал, что все более постоянно, особенно у фанатов. Расскажи по этапам, как, куда шел. И что где привлекало, и что где отталкивало.

— Первым был фанатизм.

— Какой команды?

— «Динамо» Москва. Причем я очень много слышал о спартаковских фанатах, пришел на стадион, не зная, что есть фанаты каких-то других команд. Смотрю, сидят ребята в бело-голубых шапочках (а я еще с детства болел за «Динамо») и хлопают, кричат. Мне так поправилось!

— Ты, наверное, был тогда в классе восьмом?

— Да. Естественно, мне это понравилось. И после этого матча я стал ходить с ними. Я полностью погрузился в это дело.

— А на выезды ездил?

— Один раз. В Минск. Отталкивало меня то, что очень часто ни за что попадал в милицию.

— Ты долго пробыл фанатом?

— Годик. Причем про панков я узнал очень поздно, хотя они появились довольно рано, просто я на них не обращал внимания. Я полностью был погружен в фанатизм. Знаете, на Пушкинской раньше собирались, а был случай один… Нацисты — слышали про таких?

— Да.

— Ну, были нацисты, пацифисты, панки… Нацисты были против фанатизма, и были такие трагические случаи, когда они двух спартаковских болельщиков повесили на шарфах.

— Алексей, ничего этого не было. Это я точно знаю. Специально выяснял.

— Ну, мы думали, что это было. И естественно, все собрались, уже неважно кто ты, динамовец, или спартаковец, или ЦСКА.

— А панки?

— Нет, я вам объясню, как я познакомился с панками. Все договорились, все фанаты, прийти на Пушкинскую площадь — тогда был день рождения Гитлера, мы знали, что они будут его справлять. Пришли их бить. Там я увидел всего двух нацистов, на них набросились, тут же милиция оцепила все.

— Они что, были со свастикой?

— Понимаете, толпа набросилась на них, милиция оцепила, их увели, я так и не успел разглядеть. Одного я помню. Он был полностью в черном, в черных очках и сбоку свастика.

— И тогда были панки на Пушкинской?

— Да, конечно.

— Они тоже пришли бить нацистов?

— Тогда я не знал, есть там панки или нет. Но я могу сказать, что панки всегда ненавидели нацистов. Может быть, на Западе по-другому, но, по крайней мере у нас, в том обществе, в котором я общался, мы их ненавидели. С того дня я не покончил с фанатизмом, но стал ему меньше уделять внимания. У меня были неприятности в школе, неприятности дома, и в милицию меня вызвали. В общем, со всех сторон на меня набросились. То есть мне было нужно окунуться в какую-нибудь другую атмосферу, чтобы отвлечься от всего, что на меня накинулось.

— И ты стал ходить на Пушкинскую, как на работу, каждый вечер.

— Да ну не то что как на работу. Как-то влекло все это. Совершенно другая обстановка там была. Ничего хулиганского там не было. Это некоторые считают: Пушкинская — это все.

— А панки — они кто?

— Панки… Это двоечники, короче.

— Мне казалось, что двоечники — это фанаты.

— Фанаты — это пэтэушники. У нас как? Много времени уделялось Пушке, на занятия времени не хватало, в школе становились отстающими.

— В чем выражалось то, что ты был панком?

— Мне нравилось, что на нас обращают внимание. Мы все ходили разукрашенные.

— Я лично не видел ни одного разукрашенного по Москве.

— Естественно. Мы, как только видели милицию, тут же вот так заслонялись. Поэтому я от этого и отошел, потому что в нашем обществе невозможно панковать.

— А еще в чем?

— Понимаете, какое-то свободное поведение. Одежда яркая, безвкусная. То есть каким-то образом обратить на себя внимание. То, что я — необычный человек. Какая-то прическа такая. Сбритые виски. И стоячие волосы такие. Были ребята, которые красили волосы в фиолетовый цвет, зеленкой красились. Я могу вам сразу сказать, это ничего противозаконного под собой не имело.

— А отношение панков с фанатами?

— На Пушке и панки, и фанаты собирались. Друг друга не трогали.

— А отношения панков к пацифистским группам?

— Отрицательное. Резко отрицательное. Понимаете, почему я не люблю пацифистов? Это, конечно, хорошо, мир, дружба, но они борются против любого вооружения, а надо бороться против НАТО. В этом их ошибка. Естественно, и среди пацифистов у меня тоже были друзья. Драк тоже никаких не было. Просто панки не любили пацифистов.

— Сколько ты панковал? Тоже год?

— Панковал я побольше. До прошлого лета.

— А почему перестал?

— Я вам объяснял, что стало трудно с той же милицией. Если ты панк… Не будем говорить плохими словами. Я просто понял, что бесполезно панковать, только наживать всякие неприятности. Лучше быть нормальным человеком. Хотя, как это ни парадоксально, хочется чего-то такого.

— Как ты думаешь, много ребят отошло от всего панковского?

— Из тех, с кем я общался в этом кругу, ни одного человека не осталось.

— Пришли новые?

— Как вам сказать… Не то что пришли новые… Сейчас можно по пальцам пересчитать, сколько панков осталось. Ну а то, что из наших старых панков никого не осталось, не только потому, что они поняли, что это бесполезно. Просто не с кем панковать. Не будешь же ты один? К тому есть всякие лимитчики, пьяные… Ну вся какая-то такая, как мы выражаемся своим языком, урла. Слышали?

— Конечно.

— Которые просто, если панк, они готовы убить. И опасно это, и тебя люди не понимают. Они тоже, так же, как и я, отреклись от этого дела.

— Дальше скейты? Но это же вообще никакая не группа? Это же просто увлечение?

— Я должен сказать, что это увлечение очень прогрессивное. Все большие и большие массы этим увлекаются. Не стандартное, оригинальное очень. Для того чтобы научиться, нужно очень долго осваивать это дело. Я на себе знаю, что это очень жестоко. Я очень много раз падал.

— Яне сумел проехаться.

— Очень трудно. Но регулируется вестибулярный аппарат. В общем, такое полезное дело. И я не понимаю тех людей, которые не одобряют скейты. Я помню, был такой один случай… Девятого мая было народное гуляние. Мы своей компанией собирались на площади Ногина. Там катались по скверу и после салюта. смотрим, идет толпа вот таких буров здоровых. А я, к счастью, был без скейта. И они говорят: «Вы что, тоже скейтисты?» Правильно надо говорить скейтбордисты. Мы, естественно, сыграли в дурочку. «А кто это такие? Что это такое?» Смотрите, говорят, вы тоже у нас получите. Как мы потом выяснили, это были ребята из пригорода. Они приезжают к нам на всякие разборы. Я не понимаю этого: какое тебе дело, чем занимается другой? В частности, кататься на скейтах, для них это вообще… Как они ненавидят панков, теперь они ненавидят скейтбордистов. Отнимают скейты… Ладно, там для себя, а то они на их глазах ломают их. Я этого просто не понимаю.

— А почему скейтбордисты вызывают такую неприязнь?

— Вы знаете, я до сих пор не могу этого понять. То ли зависть, то ли что…

— А ты считаешь скейтбордистов аналогами панков, фанатов и прочее? Или это совсем из другого ряда?

— Мне кажется, это совсем другое. Если у предыдущих течений была не то чтобы вера, но что-то под собой имелось, здесь просто все собираются, проводят свободное время. Ничего под собой не имея.

— Ты такое слово слышал — «попперы»?

— Да, конечно. Попперы — это как раз было во времена и панков, и пацифистов, и нацистов. Было очень модным быть поппе-ром. Если хотите, я могу вам назвать течения, которые я знаю…

— Очень интересно. Давай.

— Ну, остаются фанаты у нас, хотя на стадионе и тихо, их много. Есть постоянные места, где они собираются. Панков я уже не считаю за течение… Нацистов, вы знаете, я тоже не вижу последнее время. Попперы. Сейчас припомню… Рокеры, были даже «Зеленые братья».

— А о коммунарских группах ты ничего не слышал?

— Нет. А… Ну еще пацифисты. Но они мало чем отличаются от хиппи.

— Но хиппи уже сегодня нет.

— Неправда. Их полно.

— Но все-таки есть разница между хиппи и пацифистами?

— Разница, в принципе, небольшая, так как хиппи сейчас ни за что не борются. Так, наркоманы. Притом моего возраста — это пацифисты. А хиппи — им уже далеко за 20, хайраты, как мы их называем. Что меня в них отталкивает? Эта их вера в то, что не надо мыться и надо жить в грязи. Дома из них никто не живет, живут по чердакам. Один хиппи недавно похвастался, что он уже 3 месяца не мылся. Я просто этого не понимаю.

— А музо-фанаты?

— Я тоже к ним сейчас отношусь, хотя и нигде не состою.

— Сейчас время «металлистов»?

— Всегда были фанаты тяжелого рока, и были течения, исключающие все остальное. Тяжелый рок — отдельное течение, которое я не люблю. Я не понимаю его, ни музыкальности, ни мелодичности. Одни вопли и визги.

— Алексей, каково твое отношение к ВЛКСМ?

— Если говорить честно… Я вступил в комсомол не потому, что я в душе весь комсомолец и без комсомола я жить не могу… Таких чувств у меня вообще не было… Я вступил только потому, что вступают все. Если я не вступлю, то меня будут разбирать там, сям. Один у нас не вступил, вы не представляете, что с ним только не делали. Зачем это надо? Чисто таких комсомольских чувств у меня, естественно, не было, вступил, чтобы не вызывать лишних подозрений к себе. К тому же, чтобы не пропасть в жизни, я собираюсь и в партию вступать. А без комсомола, сами понимаете… Что вы смеетесь?

— Ну ладно… А вообще, каковы твои оценки сегодняшней молодежи? Мира взрослых? Что тебе хочется от этого мира? Что, наоборот, вызывает негодование?

— Понимаете, в чем дело. По единицам нельзя судить о всех.

— Да, конечно.

— И то, что кто-то написал на стене «панк», не означает, что все панки такие. Меня больше всего поражает отношение старших к этому. Если они воспитывались в других условиях и вели себя по-другому — это не значит, что нынешняя молодежь, воспитавшаяся по-другому, должна вести себя точно так же, как и они. Что касается фанатизма, например. Так хорошо было, когда основали эти клубы болельщиков! У нас на стадионе «Динамо» были такие вещи. Мы заранее собирались, за час на трибунах. И вот перед матчем к нам подходят местные органы милиции, директор стадиона. С нами провели беседу. И все было хорошо. А потом резко назад. Я просто таких вещей не понимаю. Как так, не разобравшись…

— Скажи, а тебя не смущает процесс поглощения людей вещами? Что иногда уходит из жизни духовное начало.

— Это сложный вопрос… Мне кажется, это зависит не от молодежи. Какими мы видим старших, такими и мы становимся. Волей-неволей. Вы хоть чуть-чуть знаете, откуда пошли панки?

— Да, знаю.

— Молодежь там уходила из дома из-за непонимания родителями. А это и у нас бывает. По себе знаю. Когда тебя не понимают, хочется уйти куда-то. Не понимают самые родные, естественно, тебя влечет туда, где бы тебя всегда понимали, где ты был бы всегда своим. А то тебя дома не понимают, на стадионе не понимают, что еще остается делать? То есть мир взрослых становится для тебя какой-то полосой отчуждения. А это, я считаю, очень плохо.

— Скажи мне, как ты думаешь. Пройдет время, ты вырастешь. Будет ли какая-то польза от того, что ты был фанатом, потом панком, музо-фанатом и т. д. Останется от этого какой-нибудь след в жизни?

— А вы думаете, мы об этом будем судить?

— Но сейчас ты как думаешь?

— Я, допустим, своим детям ничего не буду запрещать. У меня есть брат двоюродный. Мать у него такая паникерша: вот он фанат, он общается незнамо с кем. А его отец говорит: «Света, это все детство, это пройдет». Эти слова ощутились на мне. Я один раз вышел из возраста, другой раз вышел из возраста… То есть, я вам скажу, такие вещи запрещать никогда не надо. Запрещать надо нацизм, когда подростки, не знаю, чего хотят, и из удовольствия кричат: «Гитлер наш папа». Атакие течения, как наши… Со временем это все равно пройдет. А что касается следа в жизни… Вы считаете конкретно для меня или вообще?

— И для тебя, и для поколения. Для твоего круга.

— Мне кажется, что мы очень часто будем об этом вспоминать, но особого места вжизни это не займет.

— Алексей, как, по-твоему, твое поколение отличается от нашего, допустим, поколения?

— Конечно.

— Чем?

— Когда вы вырастали, не было такого достатка, как сейчас. Ваше поколение — только комсомол образовался, у вас был ваш личный энтузиазм.

— Алексей, что мне 100 лет, что ли? Комсомол-то образовывался намного раньше.

— Нет, я имею в виду тех, кто был молодым лет 40 назад.

— А, ну да…

— Ну, как мой дед. Комсомольские стройки, энтузиазм. Сейчас все по-другому. Попробуйте сегодня кого-нибудь отправить на стройку, не заплатив ему.

— Ты был на БАМе?

— Нет.

— Я там провел месяц. Там удивительные ребята. Они были одиноки в своих больших городах, а там они все на виду, там они общественно важны. Так что все сложнее, чем просто деньги.

— Но все равно, огромная разница между нами и вами. Именно поэтому у нас возникают все конфликты со старшим поколением. Мы живем в иное время, чем они, и разные вещи вокруг нас происходят. Я всегда говорю родителям: если бы вы жили в наше время, то с вами было бы то же самое. Я просто уверен в этом. От этого никуда не денешься.

Еще разговор. Нелегкий для меня. Каждый четверг обязательно звонили взрослые, чаще всего с советами и пожеланиями, как надо воспитывать молодежь. И каждый раз мне приходилось, извиняясь, напоминать, что телефон этот — для молодежи. А то им будет трудно пробиться сквозь наши длинные серьезные размышления.

Но этот разговор я не посмел прервать:

— Они называют себя системой и обычно собираются в (мне назвали кафе, о котором я давно слышал). Я спросила, что вы там делаете? Она отвечает: пьем кофе, едим коржики.

— Но, как я знаю, в этом кафе больше ничего и нет.

— Она нам говорит: там все хорошие люди, интересные люди… Но у нас есть знакомые, которые были за границей, видели таких же хиппарей. Ходят ободранные, непричесанные. Муж сказал: все, мать, у нас с тобой больше нет дочери.

— А вы не преувеличиваете опасность?

— Как только она начинает говорить со своими подружками по институту, у меня волосы дыбом встают: «герл», «гуляем на стрите».

— Но когда мы были молодыми, у нас тоже были всякие жаргонные словечки.

— У нас ничего такого не было.

— Уверен, что были. Ведь слово «чувак» вошло в употребление среди молодежи вашего поколения, сегодняшних сорокалетних.

— Сравнили… «Чувак» — это безобидно. Шутка, не больше.

— Словечки — это все-таки не самое страшное. По аналогичным историям знаю, что самая большая беда наступает тогда, когда человека отлучают от собственного дома и тогда родной дом становится чужим и холодным.

— Именно этого я и боюсь. Вчера был такой страшный разговор. Она сказала: «Вы меня не понимаете, вы меня не любите, я для вас лишняя». И пообещала уйти из дома.

— Так, может быть, вам попробовать позвать ее друзей в гости?

— Я сказала вчера, чтобы их ноги у нас не было.

— То есть прямо противоположное. Но когда так говорят, то ребята непременно начинают искать место для сборов, заменяющее дом.

— Думаете, стоит их позвать?

— Да, стоит. Другого выхода нет!

Многие причины побудили нас к созданию этого манифеста…

Когда в тексте сказано «мы» — это значит мы трое. «Хиппи» — это наш идеал человека. Мы не претендуем на то, чтобы называть себя хиппи, пусть люди по делам нашим решают, насколько мы близки к своему идеалу или насколько далеки от него.

…«Жить надо разумом», — утверждает значительная часть современной нам интеллигенции, имея в виду при этом, очевидно, интеллект. «Жить надо чувствами!» — в противовес тому чуть ли не вопит большая часть системы (имеется в виду система «хиппи» — Ю.Щ.). Оба этих утверждения кажутся нам ошибочными. Жить надо высшим, что есть в человеке. А высшее — это отнюдь не чувства и не интеллект (вернее, не только это). И если из нашего манифеста можно сделать хоть какие-то практические выводы, то вот первый из них: поменьше слушайте других, меньше значения придавайте словам, откройте свое сознание для голоса бога, который, мы уверены, есть в душе каждого человека.

…Хотим напомнить системе о Махатме Ганди, которого хиппи Запада считали образцом поведения и о котором нынешняя наша система, по-видимому, напрочь забыла. Ганди в одиночку начинал какое-то дело, и если оно отвечало назревшим общественным потребностям — а выбирать он умел такие дела, — то к нему присоединялись десятки, сотни, тысячи людей, увлеченных силой его примера. Ганди был лидером, но он не был всеведущим вождем, который ведет свое погрязшее в невежестве племя по пути абсолютной истины к светлым и непоколебимым идеалам. Нам кажется, что именно так должны обстоять дела и в системе. Вожди не нужны никому, от вождизма до фашизма — один шаг. Настоящему хиппи не нужны и лидеры, потому что он сам лидер, но системе лидеры необходимы — люди, проявляющие хоть какие-то инициативы и своим примером увлекающие за собой других.

Но что же делать? — вопрос, который волнует других. Ответ прост — творите!.. Ибо только в акте творчества человек свободен по-настоящему. Творите! — и тем самым вы будете нести добро людям. Если вы хотите быть свободным, не ждите ответного результата от вашей деятельности. Если вы их ждете, значит, вы уже скованы, вы привязаны к этим результатам, это опять железная детерминация, хотя и детерминация будущим, а не прошлым, то есть внешним условиям. Творите добро бескорыстно, и вообще не зацикливайтесь на результатах любой деятельности, чем бы вы ни занимались…

Хиппи не отказываются от высших достижений мировой культуры (тенденцию к такому отказу, которая проявлялась иногда как на Западе, так и у нас, мы считаем устаревшей и бесперспективной), не отказываются и от высших достижений мирового искусства, но изобилию льющихся на них помоев масс-культуры они противопоставляют свою собственную контркультуру. Важными компонентами этой контркультуры являются рок-музыка, сюрреализм и абстракционизм. Почему именно эти компоненты, а не какие-нибудь другие? Рок-музыка — потому, что это могучее средство эмоционального и духовного объединения людей. Рок — если это настоящий рок — музыка протеста и бунта, разрушающая в человеческом сознании то, против чего восстают хиппи, и созидающая новое… Той же цели служат сюрреализм и абстракционизм…

Искусство несет людям красоту. Красота есть гармония… И здесь мы хотим сказать несколько слов о гармоничности самого человека. Уродлив, дисгармоничен немощный телом интеллектуал, как уродлив и бездуховный спортсмен. Ни тому, ни другому никогда не откроется путь к высшему. И досадно, что при слове «хиппи», — а ведь хиппи — это дети-цветы, как они себя называют, — у людей возникает в сознании образ какого-то тощего, грязного, покрытого прыщами, вызванными нарушением обмена веществ от употребления наркотиков. Но система все-таки не стоит на месте, за 20 лет она прошла немалый путь развития, и мы надеемся, что в будущем слово «хиппи» не будет ассоциироваться с этим образом.

Мы живем в сером урбанистическом мире. И жаль, что уходят в прошлое разнообразнейшие хипповые прикиды, что, несмотря на то, что мы по-прежнему — и даже, пожалуй, больше, чем раньше, — носим украшения, наши феньки становятся все более однообразными и безвкусными (конечно, у нас нет денег на приобретение дорогих украшений, а если бы были, то их можно истратить с большей пользой для людей), но ведь надо проявлять хоть какой-то вкус и в самодельных феньках! Росписи на стенах системных флэтов становятся ужасающе похожими друг на друга. К сожалению, стремление к красоте и нестандартности в своих прикидах часто подменяется примитивным желанием продемонстрировать публике свою крутость. Преодолеет ли система эти тенденции? Кто знает…

Некоторые положения традиционной идеологии хиппи ныне представляются нам несколько устаревшими. Их опровергла сама жизнь.

Хиппи, как принято считать, всегда выражали свой протест в уходе. Против этого нам нечего возразить. Однако и «протест», и «уход» можно понимать по-разному. Протест против стандартов и уход от стандартов, как в сознании, так и в реальном мире — это прекрасно! Но к хиппистскому протесту приклеился ярлык «пассивный». Сколь бы прочно ни держался этот ярлык, мы считаем, что пришло время сорвать его. Пассивность — вот что губило и западных хиппи, и нашу систему. Да и что такое «пассивный протест»? Протест в тряпках? Об этом даже не хочется писать… Многих ли людей пассивно протестующие заставили изменить свои позиции или хотя бы задуматься над ними? В итоге способствовал ли пассивный протест духовному развитию человечества, объединял ли он людей? А может быть, наоборот — разъединял?..

К сожалению, затхлая атмосфера последнего десяти- или пятнадцатилетия породила следующий стереотип мышления: активен воинствующий эгоизм, хищное шкурничество. Добро — сторонний наблюдатель, утешитель или благородный мученик…

Точно так же обстоят дела и с «уходом». Уход — экскапизм, бегство от реальности? Но изменили ли мир те, кто ушел в замкнутые коммуны, в наркотики или в себя? Ответ здесь может быть только один. Разобщенность и разъединение — единственные и неизбежные последствия такого ухода. Способствовать объединению, духовному прогрессу общества можно, только находясь внутри него каждый на своем месте. Иного пути нет.

В представлении обывателя, хиппизм неразрывно связан с наркотиками. Они действительно могут служить средством расширения сознания… Но история — как наша, так и западная — показала, что в конечном итоге наркотики губят людей как физически, так и духовно, связывают и порабощают, низводят до уровня животных и разъединяют. Часто приходится выслушивать такое мнение: «Можно (и даже нужно) попробовать все, только „подсаживаться" нельзя». Конечно, каждый человек имеет право делать с собой все, что захочется (не имеет он только права тянуть за собой других), но ведь дело в том, что никто не знает заранее, подсядет он или нет! По этим причинам мы считаем применение наркотиков неоправданным, категорически выступаем против их употребления, а саму концепцию психоделической революции полагаем изжившей себя (но отнюдь не против психоделического аспекта в музыке и вообще в искусстве!).

Ну что же, от психоделической революции рукой подать до сексуальной. Обходить столь щекотливый вопрос нельзя, и мы считаем необходимым высказать то, что думаем по этому поводу. Наверное, «революция» — это слишком громкое слово для обозначения свободной любви в ее сугубо телесном аспекте. Но факт есть факт: не каждому дано искусство любить одного человека. Мы не собираемся оценивать, хорошо это или плохо. Но мы не монахи, не аскеты, наш идеал — естественный человек. И все, что мы можем сказать — поступай постепенно! Ешь, но не обжирайся! И помни, что назначение свободной любви, как одного из видов всеобщей любви, — делать добро другим людям.

…Время требует действия, подвижности мысли и духа (это не значит, что надо торопиться, кидаться действовать очертя голову). Мы не агитируем, не вербуем сторонников. Не зовем всех и каждого идти с нами. Но надо просто идти. Знайте — будущее зависит от нас, как еще не рожденный ребенок уже зависим от мира. Будущее ждет нас.

Сталкер (Саша), Генерал (Дима), Воробей (Лера). 1987 год, март.

Письмо ребят кончалось стихами, которые мне тоже хочется привести (когда я их спросил, чьи стихи — ответили, что прочитали однажды в «Юности»):

Письмо, которое я привел, и стихи, которыми оно заканчивается, еще одно свидетельство того, как неотделима жизнь молодежи от всей так называемой взрослой жизни.

Этот текст написан именно в 1987-м. Десять лет назад вряд ли появились бы такие слова в обращении к своим друзьям, к своей «системе». И выросли ребята, которые эти слова написали.

Четверг, три часа дня. Начали.

Звонок шестнадцатилетнего Димы и пятнадцатилетнего Ильи.

— Мы прочитали вашу статью…

— А вы кто?

— Мы фанаты, но между собой не деремся. Илья за «Динамо» болеет, а я за «Спартак». Но у нас нет разногласий, и мы по другому поводу звоним.

— По какому?

— Надо все группы легализировать, вместо того чтобы всех куда-то загонять.

— А как вы представляете себе «легализацию»?

— Надо создать клубы болельщиков и не обязательно болельщиков. Битломаны, металлисты, рокеры — это все одной масти, что и фанаты.

— А какие еще есть группы?

— Очень много. Фанаты футбольные, фанаты музыкальные, хиппи, пацифисты, анархисты, монархисты…

— А это еще что такое?

— Я с этими монархистами лично не сталкивался, но ребята говорили, что в основном они собираются в Ленинграде… Они его Петербургом называют. И балы там устраивают.

— Балы? В дискотеках, что ли?

— Почему в дискотеках… Не знаем.

— Что-то и я впервые слышу… Ну, ладно, а как, по-вашему, что же надо сегодня сделать, чтобы интересы ребят совпадали с интересами общества?

— Да разобраться вначале!..

Если мы вглядимся пристальнее в жизнь любой команды, то увидим, что за каждой из них скрывается жажда общественной активности.

— А это что за экзотика? — удивился я, когда он позвонил в редакцию и начал, видимо, волнуясь, сыпать словами, значения которых я не мог уловить: «это лом называется», «два креста, а есть и пять крестов, это вообще ого-го!», «раз — и отвадили живняка».

— Подождите, — прервал я его, — о чем, собственно, речь?

— Как о чем? О театре. Я представляю, вернее, — замялся он, — представлял театральную «фирму».

Так и произошло мое знакомство с двадцатитрехлетним Павлом, инженером, вчерашним студентом. Вскоре он появился в редакции.

— Вы когда-нибудь проходили ночью мимо театров? — спросил он. — Приходилось ли видеть ночную очередь за билетами?

— Ну да, — ответил я, вспоминая, что перед некоторыми театрами, положив на асфальт газету или портфель, сидели люди, чаще всего молодые.

По его словам, почти все театры поздно вечером или даже ночью «поделены» между различными группами студентов. Одна группа живет (он так и сказал — живет) в театре «Современник» и называется «фирма „Современник"», — другая — в Театре Вахтангова и называется «фирма „Вахтангов"», третья — у Маяковского, и так далее. Эти «фирмы» контролируют продажу театральных билетов, то есть они заранее знают, что в каком театре будет интересного, и перед началом продаж выставляют своих дежурных. Если особо интересный спектакль — дежурный выставляется с вечера. Котируются спектакли по собственной, придуманной в «фирме» терминологии: 2 креста, 3 креста, 4 креста, 5 крестов — «это вообще ого-го». И обмен билетами, который, по словам Павла, практикуется и между «фирмами», и внутри одной «фирмы», производится по количеству этих самых крестов: на один «многокрестовый» несколько пар «малокрестовых».

— То есть, уточнил я, — «кресты» выше реальной стоимости билетов?

— При чем здесь деньги? — удивился Павел. — Деньги здесь вообще ни при чем. «Кресты» «крестами», а деньги деньгами. Билеты стоят столько, сколько они стоят, а уж значение билета на тот или другой спектакль — это уж извините. Стоит у театра дежурный. Встанет с вечера и стоит. У него есть список, в котором 40 фамилий. И вдруг появляется какой-нибудь заядлый театрал. Приезжает и с удивлением видит, что у касс сидит на земле или даже на стуле человек, то есть какой-нибудь студент. Студент предлагает записать театрала в список. Тот поражен: «Неужели уже есть список?» — «Да, вы будете сорок первым».

— А список, что ли, липовый? — спросил я.

— Ну конечно же. Ведь обычно в продажу поступает от сорока до шестидесяти пар билетов. Не так уж много, согласитесь. Остальные расходятся по районным театральным кассам и киоскам по продаже билетов. Некоторые, самые неиспорченные, верили, что есть список. Записывались. Но чаще, огорченные, отходили. Это у нас называется «отвадить жив-няка». Другие, правда, возмущались и начинали «выступать»: где эти сорок человек? Покажите нам их! И так далее. Дежурный бежит к телефону, и через час у театра — 40 человек. Все они из одного вуза, большинство живет в общежитии. Ребят же поднять ночью — делать нечего. У каждого в руке листочек, на котором записаны его номер и фамилия.

— И ребята едут по любому зову? — не поверил я.

— Те, кто в «фирме», конечно. А как же?! — в голосе Павла появились какие-то новые, чуть ли не торжественные нотки. — Да сами представьте, тебе — 18 лет. Или 20 — разница небольшая. И вот ты живешь и знаешь, что в любую минуту можешь кому-нибудь понадобиться, кто-то поднимет ночью, куда-то надо ехать, где-то тебя ждут. Ведь жизнь, согласитесь, жизнь!..

Он замолчал, как-то вдруг поник, то ли почувствовав, что его торжественный тон будет понят не так, то ли подозревая, что здесь, в редакции, работают люди, которые ну никак не оценят подобного трубного зова на ерунду, шутку, не более. Ведь не утопающих спасать побегут они сломя голову, не пожар тушить! Но мне совсем не хотелось приводить Павлу подобные аргументы! Сам испытываешь неловкость за какого-нибудь всезнающего коллегу, который в ответ на любой запрос ищущего человека советует «найти дело по душе» и не мучиться.

— …Но самое интересное начинается тогда, когда между «фирмами» начинается война, — продолжал Павел. — Дежурный, ничего не подозревая, стережет свой список. Вдруг ночью приезжает другая «фирма». Дежурный бежит звонить «начальству», так сказать. Тот поднимает своих людей. Все приезжают и стараются силой смахнуть чужаков. Бывает, по 150 человек с каждой стороны. Это и называется «лом».

— То есть обыкновенная драка, как на танцплощадке?

— Ни в коем случае! Оттеснить друг друга, но без всяких ударов или какого-нибудь хулиганства. У «фирмы» свои жесткие правила. Те, кто ночью дежурит, никогда ничего не пьют, пьющих в «фирму» вообще не допускают. Зачем подставляться? Еще, например, такое: никаких применений грубой физической силы. Потолкаться — пожалуйста, но ударить соперника! Да никогда! Запрещенный прием.

— Павел, вы пропустили один существенный момент, который как раз и может все объяснить. Куда же деваются те, допустим, 80 билетов (ведь каждому дают на руки по 2 билета, а приезжают 40 гавриков)?

— Выходят из очереди, а у театрального подъезда уже стоит человек из главных, которому ребята сдают билеты. Они ему — билеты, он им — деньги. И все билеты идут в фонд «фирмы».

— Ну, понятно тогда, — разочарованно вздохнул я. — А потом продаются за две или три цены. Еще один вид бизнеса. Типа фарцовки, только как бы поинтеллигентнее.

— Да откуда вы это взяли! — возмутился Павел. — Тут же из «фирмы» вылетишь, если будешь замечен в спекуляции. Был случай, когда один приятель преподавателям билеты дарил. За оценки. Он часа в «фирме» не остался! Билеты идут самим же студентам. Но, так сказать, каждому — по заслугам. В зависимости от того, часто ли выезжаешь ночью. И от положения, так сказать, на иерархической лестнице в «фирме». Все законно: съездил несколько раз в ночные поездки или подежурил — получаешь хорошие билеты на хорошие спектакли. То есть эта-то проблема решена… Но дело даже в другом! Чем все это привлекает? Принадлежностью к своей «фирме», к своей команде. Мы — сила! «Фирмы» даже значки свои делают, чтобы знали: мы — это мы.

Он рассказывал дальше и дальше, вспоминая все новые подробности, окунаясь в воспоминания, и я вдруг почувствовал: он же жалеет о том, что приходится говорить «состоял в фирме», а не «состою». Как говорится, вырос! Есть жена, и сын, и работа. И хотя, по его словам, и работа интересная, о какой мечтал, и дома все нормально, то есть жизнь вроде складывается, как положено, по правилам, но не хватает теперь в ней чего-то, какой-то капельки.

Понимаю, сейчас кто-то запустит в меня камнем: мы годами мечтаем попасть в хороший театр, а предлагают только «нагрузку». Вот, мол, куда уходят наши билетики! Но «билетики уходят» обыкновенным студентам — своим из «фирмы». И не по спекулятивным ценам, а по нормальным. И достается «фирмам» не такая уж значительная часть билетов. А кроме того, увы, часто видел театральных барыг, отнюдь не студенческого возраста, источники приобретения билетов у которых скорее для милицейских разборов, чем для журналистских диагнозов. И еще: кому, как не студентам, и ходить-то в театры!

Я спросил у Павла: «Отражалась ли как-нибудь жизнь в „фирме" на жизни в институте?» Он даже с какими-то удивленными нотами в голосе ответил: «А как же? Авторитет завоевывался, каждый знал свою роль в „фирме" и старался получить новую. Многие преподаватели даже не понимали, почему же, допустим, какой-нибудь пассивный студент, которого на собрании выступить на аркане не затащишь, вдруг взмахнет рукой — и за ним человек 10 пойдут, если не больше».

Нет, все-таки обязательно надо понять, что они ищут.

— Я думаю, могу вам много интересного сказать, почему ребята объединяются в команды.

— Слушаю.

— Чтобы вам было ясно, с кем вы разговариваете, представляюсь. Алексей, мне 18 лет, я 2 года — ну, когда в школе учился, — был секретарем комсомольской организации. И мне эти вопросы во многом знакомы. Ну, в частности, по-моему, одна из причин — это существование так называемых комсомольских активистов.

— То есть как это?

— У нас комсомол интересуется передовиками и отстающими, а среднее звено выпадает. Аэти компании как раз из этого звена и набираются. И дальше одни из них или скатываются вниз и ими начинает заниматься милиция и другие органы, а другие постепенно отходят, и происходит обычное взросление. Тем, чем закончили свой путь хиппи и другие движения. Они становятся обычными респектабельными людьми, чем-то занимающимися, как-то живущими, вспоминающими обо всем, как о какой-то молодости. Часть из них, конечно, пополняет ряды фарцовщиков или тех людей, которых можно увидеть, как они толкутся по магазинам пластинок, и так далее… Вы согласны?

— Видимо, ты прав.

— У нас в школе были такие ребята. Но они дальше того, что сбреют виски или сходят в бар, больше ничего не делали. По крайней мере в школе. Ну, а после школы сами знаете… И знаете, что меня поражает?..

— Что?

— Есть комсомольские работники, которые не хотят знать, что такие группы существуют.

— Алексей, тебе приходилось сталкиваться с подобными комсомольскими работниками?

— Конечно. Они обычно говорят: «Ребята, на эти темы я разговаривать не буду». Такую позицию я лично ненавижу. Вы согласны?

— Ну, в общем, согласен. Вот мы и хотим вникнуть.

— Кто-нибудь с этими ребятами занимался? Никто. Вот говорят о формализме, но как только доходит до дела, забывают о словах, сказанных против формализма, и работают все в тех же старых, скучных формах. Прислушайтесь к моим словам, пожалуйста.

— Меня зовут Алексей, мне 22 года, сам я оттуда.

— Откуда «оттуда»?

— Я имел в виду из центра, два года я просидел на Пушкинской, так что… Это было не самое начало — начало было в конце семидесятых, но и в мое время народ тусовался больше всего на Пушкинской.

— Алексей, а ты-то сам был в какой команде?

— Вначале пацифистом, хиппи. Но потом они мне разонравились: они все грязные и волосатые, я стал просто в команде, которая ни к кому себя не причисляла, а просто сидела на Пушкинской и проводила там массу времени.

— Что-то типа попперов?

— Да… Что-то вроде. Ну а если вы хотите знать подробнее. Дело не в том, что там были люди, которые что-то отрицают конкретно… Это люди, которые вообще ничем не интересуются, кроме своих личных дел: музыка, одежда, девчонки, пиво и т. д.

— Алексей, скажите, пожалуйста, есть ли польза для общественного развития человека в том, что ранний период юности он проводит в команде?

— Я понял ваш вопрос и могу на него точно ответить. Для меня, например, Пушкинская имела огромное значение. Я никогда не буду жалеть, что я там был. Я стал достаточно неплохо разбираться в людях, потому что человек, который проводит вечера в центре, насмотрится такого, что это на несколько томов может хватить: от шлюх и кончая гомосексуалистами. Это я беру крайние точки. Но, кроме всего прочего, увидишь и подлецов, и хороших ребят. И девчонки тоже всякие разные. Ты приобретаешь там какой-то конкретный опыт общения с людьми. По крайней мере, сидел бы я в своей квартире в Кузьминках, я бы никогда не смог что-то говорить о людях.

— Значит, есть какая-то польза от того, что ребята соединялись и соединяются в команды? Есть ролевое деление, есть те навыки, общественные функции, которые могут потом пригодиться вжизни?

— Если у человека есть какая-то положительная основа, которую заложили или в школе, или дома, то сбить это положительное Пушкинская или какая другая тусовка не сможет.

— Алексей, а как ты думаешь, что будет завтра в молодежной среде.

— Завтра будет всех команд еще больше.

— Алло, это Форейнджер.

— Игорь? Привет, старый знакомый. Как дела?

— Недавно мы схлестнулись с торпедовскими фанатами. Они оказались посильнее, но им тоже досталось.

— Да из-за чего драться-то!.. Ведь драка — штука не очень хорошая. Я лично понимаю и позицию милиции, когда она разгоняет ваши драки.

— Но вы же сами написали, что «не надо звать на помощь дядю милиционера», а сейчас я замечаю нечто обратное.

— Но что-то против таких драк надо делать, согласись.

— Я лично был в стычках с ребятами из разных групп. Недавно с какими-то пацифистами. Они объединились против нас с торпедовцами. Это были пригородные пацифисты, я их знаю.

— Какие?

— Пригородные… И с панками я дрался…

— Игорь, не много ли драк?

— Я понимаю, вас это иронирует (это он так сказал. — Ю.Щ). Вот, мол, строит парень из себя какого-то героя.

— Нет, мне просто жалко, что из-за цвета спортивного флага приходится тратить так много сил и энергии. Это же ерунда!

— Ерунда!

— Ладно, не так сказал. Но, понимаешь, нам не только хочется узнать, что происходит сегодня в вашей жизни, но и сделать так, чтобы вам было хорошо. Стоит ли драться?

— Дело в том, что я не вожак. То есть я хоть и вожак, но не такой большой. Драки начинают большие — мы их только поддерживаем. Я тоже считаю, что надо создать клуб болельщиков, и тогда ничего этого не будет.

— То же самое просят и спартаковские фанаты. Но своими стычками вы сами мешаете эти клубы создать. Кому нужны клубы хулиганов?

— Но в этом виноваты не только мы! Обыватели обычно стоят у стеночки, когда у нас происходит драка. И сами тоже, между прочим, хороши. Например, на одной станции метро мы, как всегда, залезли в вагон с криками «Армейцы Москвы». И служительница метро сказала: «Я бы таких болельщиков к стенке ставила». Что это, правильно?

— Но я как-то сам попал в такую ситуацию, честно скажу — ничего приятного.

— Все равно! Это все происходит оттого, что нам запрещают кричать на стадионах, понятно!..

— Думаешь, дело только в том, чтобы разрешить кричать «Спартак — чемпион!»?

— Но нам же хочется быть вместе!..

Игорь звонил еще не раз. В конце концов я привыкну, что во время четверговых сеансов связи обязательно услышу: «Здравствуйте, это Игорь по кличке Форейнджер». Потом он придет в редакцию. Ему уже исполнилось 16 лет. Скажет про ребят из своей команды: «Мои балбесики». Улыбнется. Будет долго размышлять вслух о том, почему команда — это хорошо. Удивит нас тем, что много читает. Любимый писатель Михаил Булгаков. И еще больше удивит тем, что удивится, что и мы читали Булгакова. В конце концов, я позабуду, что наши с ним первые разговоры велись в агрессивном тоне. Но сейчас не могу не привести его. В этом телефонном разговоре присутствует тот элемент нарочитого запугивания собой, своей командой, которым, как можно было убедиться во время наших контактов, многие ребята украшали рассказы о собственной жизни. Будто для начала нас, взрослых, необходимо было запугать, а потом уже и укротить. Иначе не выслушаем, бросим трубку, скажем, что все это «детство», «ерунда», «мальчишеская блажь», «иронирование».

Они очень хотят, чтобы их внимательно выслушали. Но главное все-таки — не запугать бы самих себя…

Мы разговаривали с семнадцатилетним Сергеем уже час, когда я почувствовал, что могу задать ему вот такой вопрос:

— Извини, а тебе не кажется, что ты одинок?

— Трудный вопрос… — он задумался. — Есть ребята, есть единомышленники, но есть и ощущение собственной мизерности перед лицом пошлости. Это и делает тебя одиноким. Мой лучший друг, он не из нашей команды, он говорит так: «Я ращу из себя обывателя, потому что считаю: загружать свой мозг мировыми проблемами не нужно, и, главное, это ни к чему не приведет».

— Но кто же такой обыватель?

— Это человек, который интересуется только самим собой, своей семьей, своим кругом и который бережет свою нервную систему от любых отрицательных эмоций. Он не стремится никому помочь, он не хочет ничего изменить. Это вовсе не зависит от того, какой у него достаток: антикварная мебель или обшарпанная квартира. Обыватель замкнут в своем мирке, ему там уютно. Он живет в пошлости, производит пошлость и защищает пошлость.

— Ты часто размышляешь об этом, Сергей?

— Я думаю об этом постоянно.

Да это же здорово, подумал я, что вырастают ребята, размышляющие не только о сиюминутном, но и о существенном в нашей жизни, болеющие не только за себя одного, но и за всех нас. Разве не близка нам его позиция? Разве не такими, размышляющими, умеющими оценить, что плохо, а что хорошо, что настоящее, а что дешевка, и хотим мы видеть молодых людей?

А я-то настроился на спор с ним еще тогда, когда он позвонил в четверг.

По телефону он представился так: «Сергей, 17 лет, я — панк».

Ну вот, панк… В последнее время словечко начало мелькать в читательских письмах, чаще всего — с интонацией негодования. И несколько телефонных звонков от них или им «сочувствующих» тоже было.

Сергей, судя по всему, был готов обосновать свою позицию. Я предложил ему прийти в редакцию, он согласился, и на следующий день, в пятницу, я столкнулся на лестнице с парнем, который поднимался, издавая мелодичный звон.

— Сергей?

Его нельзя было не узнать в редакционных коридорах.

На шее узкий черный галстук, точнее, черная ленточка. На левом колене — круглый значок с какой-то музыкальной эмблемой. На джинсах, на рубахе, на свитере — штук 15 больших английских булавок. И, наконец, к джинсам сбоку, чуть повыше колен, прикреплен колокольчик.

Это был, так сказать, антураж, за которым можно было увидеть вызов норме или причуду юности, легкую шутку или злой умысел.

Началось все, по его словам, когда он заканчивал восьмой класс.

— Я сам тогда не знал, кто я, но кем-то хотелось быть. Все «мое» выражалось в том, что я надевал бриджи, черную рубашку и черный галстук. Вот этот, — он потрогал концы галстука. — Я подбил нескольких приятелей, мы сбрили виски и ходили по улицам, демонстрируя себя. Внимание публики нас не раздражало. Скорее наоборот.

— Но это — в 15 лет. А сейчас, сегодня?

— Демонстрировать себя — принцип нашей команды. Мы хотим, чтобы на нас оглянулись, чтобы нас заметили. Забавно идти по улице и на лицах прохожих видеть, что они озадачены. Вот какой-то солидный человек прошел, посмотрел на тебя надменно, и ты чувствуешь, что самим своим видом ты его почему-то — это слово Сергей подчеркнул — оскорбил.

— И это приятно?

— Да, приятно. Это согревает душу.

Я хотел было возразить Сергею, сказать о том, что самоутверждаться надо в другом: в учебе, в науке, спорте, знаниях и культуре, что «по одежке», в конце концов, только встречают, но вдруг осекся. Не точно ли такие слова я читал и слышал, когда был в возрасте Сергея?

Может, в этом все и дело? Они новые, а мы предлагаем им слова, которые были в ходу, когда сами были в их возрасте. Они новые, а мы предлагаем им старые, устарелые формы работы, которые и на нас-то не очень действовали, не то что на них. Они новые, а мы заставляем их петь песни, которые и нас-то петь заставляли.

Да почему же они такие новые? Потому что они едва ли не первое поколение советских подростков, чьи родители не испытывали ужаса войны и боли лишений. Они по-настоящему мирное поколение, и потому проходят новое, еще невиданное нами испытание. Испытание благополучием.

Но проходят-то его вместе со взрослыми. Не живут отдельно, а живут вместе с нами. И не такое уж это легкое испытание. Куда тяжелее, чем те, что придумывают они для своих отцов.

Сергей хочет обратить на себя внимание колокольчиком на колене, но он — задумаемся над этим! — куда беззащитнее, чем, к примеру, какой-нибудь деляга, открыто привлекающий к себе внимание особняком, поднявшимся над всеми вокруг, или «мерседесом», купленным неизвестно на какие доходы. Тем-то попробуй скажи, что утверждаться надо в науке или культуре — засмеются в лицо. Никогда раньше самоутверждение маркой автомобиля, доступом к всевозможному дефициту, возможностью заграничных поездок не было таким престижным, и потому можно ли судить Сергея за то, что он хочет быть заметным, выделенным среди всех. Чем еще может он обратить на себя внимание того, допустим, «солидного»? Встать у него на пути и прочитать наизусть «Пиковую даму»?

Вот о чем я думал, когда слушал его. Ведь в молодости хочется быть замеченным, а кто его так заметит? Кому он будет нужен? Кому интересен?

Когда он еще только позвонил в редакцию, я спросил его (как спрашивал каждого), что же заставило его позвонить? Сергей ответил:

— Хочу, чтобы услышали!

Но не звук же колокольчиков?! Не просто же так, чтобы только покрасоваться, шагают он и его приятели сквозь толпу на бульваре?

Большего ему надо! Чтобы увидели и вздрогнули, испытали хоть какое-нибудь потрясение люди, которые, по его словам, «живут в пошлости и защищают пошлость». Что же стоит за обыкновенным колокольчиком, который сам по себе можно принять за шутку? По ком звонит колокольчик?

Сергей учился в училище по специальности, которая ему нравится. У него, по его словам, прекрасные отношения с родителями (спорят, но понимают!), а это случается не так уж часто. У него есть товарищи, то есть он не одинок. Он сыт и одет. Чего же еще не хватает ему в жизни? Чтобы его понимали? Чтобы к его словам прислушивались!

Вот о чем я думал, когда сидели мы с ним в нашей редакции.

Я протянул ему руку на прощание и спросил: «Ну, а сейчас, может быть, уже можно снять?»

Он кивнул: «Пожалуйста» — и отцепил колокольчик, отколол 12 из 15 булавок.

Да, надо предугадывать те опасности, которые несут группы подростков, объединенные различными символами, пресекать хулиганские выходки, если они есть. Предугадывать, то есть изучать, смотреть, спрашивать, чтобы различить одних от других, уметь вести с каждым — и не бояться этого — диалог.

— Честно говоря, я невысокого мнения о ваших статьях. Особенно последней, где вы писали про так называемого Сергея-панка. Что-то вы там перемудрили, по-моему. Что-то там неестественное было, честно говоря.

— Что именно?

— Как это он свои атрибуты ни с того, ни с сего снял? За час-полтора беседы перевоспитался?

— Ты, наверное, все неправильно прочитал. Сергей не перестал быть панком после визита в редакцию.

— Все равно, впечатление, что это вымышлено.

— Нет, это реальный парень.

— Если хотите, я могу кое-что о нас рассказать.

— Давай.

— Может, это вас очень поразит, будет резать слух. Вы, наверное, назовете нас наци. Мы ненавидим людей такого склада, как вы. У вас есть к нам какие-нибудь вопросы?

— А, вот это кто… Представишься?

— Меня зовут Вячеслав, 18 лет, студент.

— А таких, как ты, много или мало?

— По-моему, хватает. Я не знаю, как кто может о себе заявить открыто, но, по крайней мере, тех, кто так думает, намного больше, чем вы думаете.

— А как ты относишься к фанатам?

— А я сам вышел из динамовских фанатов.

— Решил переквалифицироваться?

— Просто осточертело. Там уже не было ничего интересного. Одни пьянки, драки, и больше ничего… В конце концов. надоедает ходить друг за другом с этими шарфами. Или просто повзрослел, осмыслил все.

— Слава, твое отношение к Гитлеру?

— В принципе, я его уважаю, но не поддерживаю. У нас несколько другие идеи.

— Много ребята о ваших рассказывали, но я никак не могу понять, что это? Игра? Маска? Протест? Идеология? Ненависть? Детство? Какова ваша позиция сегодня?

— Только не детство. Какое же детство в 18–19 лет. Это уже детством не назовешь. Но и не игра. Мы хотим показать, что мы существуем.

— Ты хоть понимаешь, где ты существуешь? В какой стране?

— Вы сейчас будете намекать про те 20 млн., которые погибли в Великую Отечественную.

— Почемуже намекать?

— Скажете: как же так, до чего вы дошли. Но мы-то этого не видели. Мы про это ничего не знаем. Может, это и было.

— Ав твоей семье кто-нибудь погиб? Дедушка, бабушка?

— В моей нет.

— Никого?

— Никого.

— И у тебя дома знают, что ты наци?

— Да, знают.

— И ты пытался обосновать свою позицию родителям?

— Да, но мне не повезло. Отец мой на совершенно другом полюсе. Мы с ним довольно часто дискутируем на эти темы. Он очень отрицательно к этому относится. Он сам был на войне.

— А ты знаешь, как ребята практически из всех групп ненавидят таких, как ты?

— Конечно, знаю. Что же поделаешь?

— А у тебя есть цель сегодня? Как бы ты ее сформулировал?

— Именно сегодня?

— Да.

— Пожалуй, привлечь как можно больше ребят на нашу сторону.

— А именно каких групп? Из фанатских?

— Сейчас не до выбора. Мы стараемся показать, что мы есть, дать о себе знать. Чтобы не забывали о нас.

— Меня интересует, как ты относишься к чужому горю, к чужим людям.

— Честно говоря, чужое горе меня мало волнует.

— А, допустим, несчастье с кем-нибудь из ваших ребят.

— Отомстить.

— Ты действуешь или только говоришь?

— Стараемся действовать. По крайней мере, с помощью пульверизатора.

— Знак ваш все-таки свастика или нет?

— Да, свастика.

— А ты состоишь в ВЛКСМ?

— Приходится. Куда же от этого денешься?

— Понятно. Ну а что же тебя заставило позвонить нам?

— Во-первых, я не поверил в достоверность вашей статьи.

— Но в такой же мере можно не поверить и в реальность нашего разговора.

Он помолчал, потом повесил трубку. И прошло время с тех пор, уже немало времени, но я так и не могу ответить на вопрос, почему же он все-таки позвонил? Зачем? Что хотел услышать в ответ на то, что сказал?

Все эти команды — то, чем должен быть для молодых людей комсомол. А пока прием в комсомол и дальнейшее в нем пребывание чисто формально. Могу даже сказать по личному опыту в школе, что где-то в конце седьмого, начале восьмого класса начинается шум-тарарам: не выполняется план по комсомольцам. Но 40 человек едут в райком, получают билеты, и так далее. Чем ребята руководствуются? Чтобы быть как все, что, если не комсомолец, значит, что-то не то. Ну а дальше подливают масла в огонь комсомольские комитеты, сначала в школе, потом, как в моем случае, в институте. Комсомольские собрания, где один человек что-то читает по бумажке, остальные сидят в зале на задних рядах и откровенно зевают. Отсюда — стремление войти в команды. Тем более что команды есть, так сказать, по интересам, начиная от тех же скейти-стов, металлистов и кончая этими же нацистами, если на то пошло.

Алексей, 19 лет, студент, Москва

Но может ли у нас, в нашем обществе, где почти в каждой семье, остались жертвы войны, вырасти такой вот Слава?.. Может, это обычная телефонная бравада? Или нарочитая попытка шокировать собеседника, а вот как я вас?.. Или — лепет больного восемнадцатилетнего человека?..

Часто мне приходилось до ниточки разматывать клубок слухов, которые ребята пускали о нацистах, наших, отечественных. Пускали не специально, просто в юности хочется иметь не только друга, но и врага. Разматывать и убеждаться, что за «нацистами», на которых так хотелось напасть представителям других молодежных групп, миф, ерунда, не больше. Но я видел и парня, на груди которого болталась железная свастика. И группу короткостриженых, в черном, которые с неистребимым упорством доказывали своим сверстникам преимущество одной расы над другой.

Я знал, что корни подобного поведения искать-то надо не в темных подвалах прошлого, оплаканного и проклятого. И уж тем более не подозревать этих ребят, ненавистных для остальных не за действия, а за символику, в том, что они проповедуют идеи и чужой истории, и другого, давно уничтоженного гитлеровского государства.

И эти тоже наши. Наши, а не заброшенные к нам ночью на парашютах. Готовые к тому, чтобы вызвать ненависть окружающих только потому (как чаще всего выяснялось), что ненависть вызывал их собственный, переставший быть родным дом. Дом, в котором слишком огромной оказывалась разница между словами и образом жизни родителей, где только одним еще можно было сломать стену отчуждения и неприязни по отношению к самым близким, казалось бы, в мире старшим: тем, что этих старших повергнет в состояние ужаса та самая свастика.

Может быть, из таких Слава?

Он позвонил: «Меня уполномочили с Вами встретиться». — «Кто?» — «Наша организация».

Через несколько дней он пришел. Запись разговора с согласия восемнадцатилетнего «юного коммунара» Станислава записана на диктофон.

— Меня интересует начало, что вас соединило?

— Что соединило? Общий интерес.

— Когда это было?

— В прошлом году, в девятом. Ну, и общий протест, можно сказать. Общие интересы были специфическими. Мы увлекались нумизматикой — несколько ребят, и собирались создать клуб нумизматов. Но в школе это запретили. Сказали, мол, нечего. Нам это не понравилось. Решили собираться у кого-нибудь на дому. День за днем, монеты уже стали делом второстепенным. Как-то так сложилось, и потом, когда мы уже стали повзрослее, на перепутье, между девятым и десятым классом, мы стали говорить о формах общественного воздействия на нас. В первых днях сентября на Бородинском поле устраивается праздник, приходит много народа, и там мы увидели очень интересное молодежное течение — бонапартистов. Мы подумали, что же их могло объединить?

— А кто это такие? Не слышал…

— Это люди достаточно замкнутые, достаточно скрытные, у них — культ Бонапарта, культ грубой военной силы. Они считают, что сейчас рабочий класс в Западной Европе потерял свою революционность и революцию может совершить только армия.

— А сколько лет ребятам?

— Они старше нас. Старше намного.

— После армии?

— Как я понял, это в основном студенты. Мне их показал знакомый студент-историк, они время от времени перекидывались французскими фразами. Французская символика, сине-бело-красный флаг… Это, говорит, русские бонапартисты. Это, конечно, нас поразило.

— Но уже, Станислав, был рассвет фанатизма.

— Да, но как-то в нашей школе это не проявилось. У нас были изгои и элита. Группа изгоев и группа элиты. Изгои — это ребята, которым не повезло в жизни с родителями, с учебой. Они ударились в фанатизм. Но это у нас в школе быстро прекратили, потому что было их мало, ничего сделать они не могли. Короче говоря, они имели успех в других школах, а в нашей — нет. У нас — спецшкола. А мы… Нам было все равно. Ни элитой нас нельзя было назвать, ни изгоями. У нас не было самомнения о себе.

— Когда вы увидели бонапартистов, тогда у вас все и началось?

— Да. Нас было сначала человек 10, и был еще маленький толчок, когда всю нашу десятку приволокли за не совсем понятное нарушение. Короче, мы все не пришли на комсомольское собрание, явка на которое была строго обязательна.

— Айз ваших никто не входил в комитет комсомола?

— Я входил, но меня тоже вызвали. И тогда мы впервые стали критиковать на комсомольских собраниях. Что же это делается, черт побери? Ребята в нашей группе задорные, это их увлекло. На следующем комсомольском собрании мы уже дали бой. Собрание не пошло по тому руслу, по которому было намечено. Комитет комсомола подал в отставку.

— Да?

— Совершенно серьезно, потому что администрация нашей школы сказала: как же так? как вы смогли такое допустить? Ведь все-таки шло не просто собрание, а отчетно-выборное.

— Вы, что, предложили свой состав комитета комсомола?

— Нет, наш список не прошел. Выбрали тех, кого надо, но с самого начала было не то. Нужно было выбрать для работы президиум. Кто «за»? Тут поднялся наш товарищ. Обычно список такой: директор, завуч, пара учителей, 2 комсомольских лидера, которые там сидят и ничего не делают. И докладчик. Мы внесли в список директора, завуча, а остальные — наши ребята. А там по плану были доклады людей, которые в президиуме. Учителя не понимали, что происходит, колеса, можно сказать, уже крутились, но в другую сторону. Потом стали диктовать состав нового комитета комсомола. Нам, в принципе, уже было все равно. потому что в комитет нас все равно не выбрали после того случая. И я из комитета выходил в любом случае. Все проголосовали за этих друзей. Короче говоря, собрание смяли, отчета как такового не было, сказали несколько общих фраз. После этого собрания на нас косо смотрели, обещали дать нехорошую характеристику, короче, было много чего. Мы стали формироваться, но уже не в школе. Та десятка, которая у нас сформировалась, — там был парень на 2 года нас старше. Несколько человек на год нас младше. Стали собираться по квартирам. И получился у нас идейный раскол. Часть группы говорила, что надо оставаться в том положении, в котором находимся. Открытого выхода делать нельзя. Это будет или человек в пустыне, или человек в море. Другие говорили, что надо приступить к активным действиям.

— Что они под этим подразумевали?

— Отлавливать хайлафистов, панков и т. д. У нас в школе были пацифисты, при том ярко выраженного буржуазного толка. Их тоже. Сначала вежливо предупреждать, а потом дальше. Ну, вот мы раскололись. Это был первый раскол, осталось 5 человек вместе со мной. Промеж себя мы называли себя коммунарами, и решили перенимать тот положительный опыт, который был у Парижской коммуны. То есть идеологию, программу… Наша программа предусматривала отклик на молодежное движение вокруг.

— Как вы это себе представляли?

— Было такое программное заявление — манифест, в котором мы говорили о том, как наша группа расценивала причины происходящего. И основной причиной было то, как указывалось, что идеологический уровень не поднялся вместе с уровнем благосостояния. Возникла диспропорция, которой не должно быть.

— Это в принципе то, что отмечалось и в партийных документах.

— Да. Потом шло образное сравнение нашего общества с кораблем. Даже не корабль, а сухогруз, который перевозит зерно. Какая-то плесень попала в это зерно. Зерно — это молодежь, потому что мы растем и мы будем строить. И постепенно гниль проникает. И если вовремя гниль эту не убрать, то она может проникнуть всюду. Ну, это такая литературная иллюстрация. Потом мы разделили молодежь на 3 части: активная, пассивная, третья — хайлафистов.

— Что вы подразумеваете под хайлафистами?

— Хай лаф — это высокий образ жизни. Отношение такое, что это сынки богатых родителей. Родители могут быть и хорошие, а дети не признают наших культурных ценностей. Есть великолепные ребята с печатью хайлафизма.

— А вы не пытались входить в контакт с фанатами?

— У нас было такое понятие «хождение в народ». Один стал болельщиком «Крыльев Советов», другой — спартаковским, третий — ЦСКовским, четвертый — динамовским. Давно это было, почти в самом начале. Мы пытались понять, что общего, что различного в этих движениях. Стали ходить на матчи, приготовили несколько лозунгов ударных. Пытались затесаться в эти толпы и направить их в другую сторону.

— И что у вас получилось?

— Ничего. Потому что нас было слишком мало, мы не могли воздействовать на большие толпы, у которых уже были признанные лидеры. Наши попытки увести народ от драк не имели успеха. И потом мы переключились на дружинников…

— Не понял?

— Есть такое начинание в школе — отряды юных друзей милиции. Мы все вошли в эту организацию. В школе оценили — о, хороший шаг, исправляются оппозиционеры. И тоже было интересно. На стадионе тоже были. Страшно. Толпа, рев, милиция выхватывает из толпы наиболее рьяных.

— Итак, как я понял, «хождения в народ» у вас не получилось?

— И первый опыт не получился в прошлом веке, и наш опыт.

Через некоторое время Стас снова позвонил мне и сказал, что прощается. Утром он и его друзья уходят в армию. Сказал, что они попросились в Афганистан. Там, по его словам, уже служили ребята из их команды. Сказал, что будет писать из армии. Через некоторое время пришло и письмо с полевой почтой на конверте.

Я долго Вам не писал отчасти из-за недостатка времени, отчасти из-за раздумий по поводу Вашей статьи «По ком звонит колокольчик».

Так вот, насколько я понял статью, Вы склоняетесь к тому, чтобы объяснить современный характер понятия «бороться со злом дурными методами». Вы вводите понятие «личность в одиночестве — панк», очеркиваете характер панкизма от конкретного панка, не делая выводов, оставляете читателям на раздумье вопрос: «Так кто же такие панки?»

Статья явно не закончена. Вам положительно необходимо продолжить ее новой публикацией, иначе дискуссия, очень нужная и очень важная, выдохнется, хотя я и не знаю, может быть, статья не окончена не по вашей вине, а по вине «общественного мнения», черт бы его взял.

Мнение «широких читающих масс» таково, что газета справедливо встает на защиту внеформальных молодежных организаций, куда народ идет из-за недостатка общественной активности.

Чуть не забыл: передайте, если возможно, горячее пожатие руки всех «коммунаров» Николаю Розовайкину, бывшему комсоргу одесской мореходки.

Станислав

Приглашая ребят на эту встречу в редакцию, каждому из них говорил примерно следующее:

Ты являешься представителем определенной молодежной группировки (объединения, команды, «тусовки» — Ю.Щ.). Мы хотим разобраться, что же за такие волны налетают на нашу жизнь? То футбольные фанаты, то металлисты, то хиппи, то панки, то — сразу и не сообразишь, как назвать?! Это что, игра? Мода? На час? Надолго? Опасно? Безобидно? Вредно? Полезно?..

И так далее, и так далее. В общем, давайте разберемся!

Никто из ребят не бросил в ответ: очень нужно! Что мы потеряли у вас в редакции?! Сами разбирайтесь!! Но каждый, правда, спросил: а почему именно меня приглашаете?

— Потому, — говорил я в ответ, — что среди своих ты пользуешься влиянием и авторитетом, и если уж и разбираться во всем, то без тебя это будет нам сделать трудно.

Наметили день и час, когда они придут в редакцию, договорились о том, что никаких фамилий называть не будем, обсудили состав участников как со стороны редакции, так и со стороны (употреблю официальный термин) неформальных молодежных групп, определили круг вопросов, которые бы заинтересовали всех.

И осталось дожидаться намеченного дня.

Вопросы нашим гостям задавали: доктор философских наук И. Кон, доктор философских наук В. Шубкин, доктор педагогических наук А. Мудрик, заместитель главного редактора журнала «Социологические исследования» Г. Батыгин, а также мои коллеги: ответственный секретарь «ЛГ» В. Моев, первый заместитель ответственного секретаря Ю. Куликов, редакторы отделов И. Гамаюнов, Ю. Зареч-кин, А. Левиков, обозреватели А. Ваксберг, Н. Логинова, Т. Хлоплянкина.

Ребят же представлю по ходу нашей беседы.

Итак, начали.

Представляю Рифата. Он был одним из лидеров фанатов московского «Спартака». Время прошло — закончил институт, работает в школе.

— Рифат, вспомни, пожалуйста, с чего все началось?

— Когда «Спартак» вылетел в первую лигу, на стадионе стали собираться юные болельщики. Сначала мало — человек 60–80. Многим понравилось носить одинаковые шарфы и шапки, но больше всего нравилось объединение: и вместе скандировать и вместе поддержать свою команду.

— Но для кого-то ваши сборы стали предлогом для хулиганства, не так ли?

— Были хулиганы. Да, были… Но нас они возмущали не меньше, чем работников милиции. И потому постепенно число хулиганов уменьшилось, а число настоящих футбольных фанатов увеличилось…

— Не слишком ты преуменьшаешь «хулиганский фактор» в фанатизме?

— Не слишком. Мы влияли на хулиганов, наводили порядок на стадионе.

— Именно в те годы — в конце семидесятых — у тебя начали брать автографы, и когда ты появлялся на стадионе, то раздавался радостный рев твоих сторонников?

— Даже если и был мной заработан какой-то авторитет, то уж не правонарушениями… Мы хотели создать свой официальный клуб, футбольных фанатов, и ребята верили, что мы его создадим.

— Но когда с вашей идеей ничего не вышло и все просьбы остались безответными, снова поднялась волна хулиганства?

— Для милиции мы были все равны. Сколько раз наши останавливали пьяных хулиганов, а милиция забирала и тех, и этих. В конце концов настоящим фанатам просто не захотелось неприятностей на свою голову. И мы перестали ходить на стадионы.

— Пока спасибо… Я представляю Виталия.

Вопрос к Виталию.

— Скажи, судя по собственным уличным впечатлениям, много ли сейчас хиппи?

— Наше развитие отстает от того, что есть за рубежом.

— Но вы все-таки не похожи на тех хиппи, которые в свое время так потрясли мир?

— Одним словом охарактеризовать, кто мы, вряд ли возможно. Большинство наших не может долго говорить с другими людьми, настолько не совпадают взглядами на жизнь.

— В чем именно? Объясни точнее.

— Система (так мы называем себя) имеет уже несколько поколений. Старшее поколение мало общается с теми, кто пришел за последние 10 лет. С 1981 года начался упадок, с прошлого года мы снова оживились.

— И все же, кто вы? Просто длинные волосы?

— Есть много людей, которые остались с длинными волосами с тех давних времен. Это люди исключительно устойчивые и мудрые. Они ни при каких обстоятельствах не подстригут волосы и не изменят своим убеждениям.

— Но какие убеждения?! Объясни, пожалуйста!

Маша. Хиппи — это не форма, а образ жизни. У нас нет догм. Одна из главных наших особенностей: мы должны жить своим трудом. Но часто это невозможно. Поэтому многие предпочитают жить на «аске». Знаете, что это означает?

— Знаю: «Товарищ, мне надо быть в Ленинграде… Помогите. Дайте рубль»… и т. д.

— В общем да… Сейчас это стало как мода, мода на нас, хиппи, чтобы ничего не делать, а жить и пить… Внутреннего содержания во многих новых ребятах нет. Пустыня…

Виталий. «Система» включает в себя немалое количество наркоманов.

Маша. Но мы сейчас не о том говорим, о ерунде: о длинных волосах, нежелании работать, наркотиках, а о сути не говорим.

— Но в чем же суть-то? Маша?

— Хиппи возникли у нас в середине 60-х годов и пришли они с Запада. Но для их возникновения были и свои собственные причины. Вспомните, какое было время… Добро — почему-то мы сейчас об этом забыли — является главной сутью. Мы все ищем добра, понимания человеком человека…

Вопрос к Диме.

— Ты представляешь самое мощное и популярное молодежное движение — клуб самодеятельной песни. Ты знаешь историю КСП?

— По всей видимости, однажды пришло время и очередь создать его. Кроме песен, которые передают по радио, нужны и песни, которые говорят с тобой, рассказывают именно о твоей жизни, ведут за собой. Тогда появились и Окуджава, и Ким, и Высоцкий, и Визбор.

— А что происходит сегодня?

— Одно время КСП почему-то кое у кого вызывали резко негативное отношение.

— Почему, как ты думаешь?

— Все присутствующие здесь ребята — представители той или иной молодежной группы и могут подтвердить: везде, в каждом деле найдутся люди, которые все испортят.

— Что ты имеешь в виду?

— КСП были запрещены тогда, когда на один из слетов пришла масса народа, которых я лично называю любителями. Им не нужна песня сама по себе, как нам. Они появляются, чтобы потусоваться, а заодно и выпить. И в конце слета из бутылок была выложена цифра 25, которая означала порядковый номер слета… Это не понравилось… Поспешили нас запретить. Получилось точно так же, как в ситуации, о которой рассказывал Рифат. Запретить — так запретить всех. Такой выход кому-то показался самым легким.

— Но КСП не умерли же?

— Нет, конечно… Перешли на новые формы.

— Сейчас какое положение?

— Общего городского клуба пока нет. Как когда-то закрыли, так и не открыли. В МГК ВЛКСМ, как мне известно, вопрос об открытии ставится… Чем кончится дело, не знаю. Но в Москве создано более 20 любительских клубов. Где есть помещения, где их нет!.. Нам, например, приходится готовиться к выступлениям в лабораториях, за что сторожа получают выговоры.

— Скажи, чем так притягивает тебя участие в КСП?

— Там встречаешь людей, близких тебе по духу. У нас есть командир, есть свой устав, есть свой совет. Он полномочен решать все вопросы жизни клуба потому в первую очередь, что, кроме него, решать их никто не может. Мы несем ответственность за свою жизнь. Это будет точнее.

Вопрос к Сергею.

— Сергей, когда два года назад мы вели с тобой диалог в редакции, ты представился панком, и тогда же появился в газете материал «По ком звонит колокольчик?».

— Да, я был панком. У нас возникла группа, человек 12–15, мы ходили по улицам и демонстрировали себя.

— В черных куртках, с бритыми висками? Представляем, за кого вас принимали…

— Возможно, но тогда нам доставляло удовольствие шокировать окружающих. Но это дела давно минувших дней.

— Судя по твоему внешнему виду, ты переменил «команду»?

— Переход от панков к волосатым произошел непроизвольно. Я стал растить волосы, стал общаться с хиппи и понял, что эти ребята наиболее близкие мне по духу, хотя мне и не нравится, что среди них, волосатых, много людей недалеких и интересы многих из них ограничиваются только музыкальной сферой.

Вопрос к Илье.

— Илья, а кто ты?

— Я с детства мечтал найти единомышленников, с которыми можно было бы сделать что-то реальное… И я познакомился с несколькими ребятами, которые живут социальными проблемами. Мы называем себя оптимистами. У нас собрался букет ярких индивидуальностей. Мы пока не можем прийти к общему мнению буквально ни по одному вопросу. Например, мы никак не можем договориться об участии в нашей системе девушек.

— Илья, в последнее время нам, журналистам, не раз приходилось встречаться с ребятами, которые так же, как и ты, искали такую форму объединения, в которой они бы смогли реально воздействовать на общественную жизнь в своих коллективах. Помним, допустим, встречи со Стасом и его приятелями, которые начали свою деятельность с того, что объявили борьбу хайлайфистам… Эти ребята решили объявить борьбу, как они говорили, «обуржуазившимся» сверстникам. Они, правда, разошлись во взглядах, как бороться: или колотить, или воспитывать словом… Но, как правило, Илья, группировки такого направления появляются так же быстро, как и исчезают: бить себя в грудь, считая себя самыми праведными, все-таки мало.

— Я пытался учесть те ошибки, которые были допущены в других группах… Моя цель — собрать единомышленников не по одежде, а по образу мысли. Главное — организовать их.

И. Кон. Одно частное замечание. Старшим принято поучать младших, и поэтому мне хочется сказать Илье следующее. Идеи никогда не рождаются в какой-то определенной организации, а наоборот. Поэтому прими дружеский совет: сначала реши, что же ты хочешь сделать, а потом уже делай. Или не делай.

Вопрос к Рифату.

— Скажи, а как вы обычно собирались?

— Перед каждым стадионом есть пятачки, на которых собираются болельщики: знакомятся, говорят друг с другом… Некоторые на этих пятачках становились ведущими. Был там, допустим, парень, его называли Мосфильмом (он там работал), который много беседовал с ребятами, пропагандируя только хорошее.

— Что именно?

— Заступался за ребят, которых угнетали хулиганы, проповедовал мир между всеми нами и справедливость, боролся против пьянства еще тогда, когда против него особенно и не боролись. Я пытаюсь объяснить, кто же сегодня может стать неформальным лидером в группе молодежи. Злобные натуры не в моде.

Игорь. В школе, в институте говорилось много о роли личности. Но каждая личность может как-то проявить себя, внести что-то свое в движение. Если рассматривать нас или фанатов, то можно легко увидеть, что были предпосылки для возникновения «команд». В первую очередь поле притяжения, вокруг которого можно объединяться. У фанатов спорт, у нас — театр. А раз есть поле, то есть и люди, которые на этом поле более активны, чем другие.

— Виталий, говорят, вы пытались организовать свою коммуну?

— Мы не начали, мы продолжили… Коммуны существуют каждое лето: в Прибалтике, на Украине, под Москвой, в Крыму…

— А зимой?

— Зимой только на квартирах…

Дима. Я напомню, мы, КСП, организация, которая пользуется официальной поддержкой, хотя и у нас много вопросов, которые надо решать. В том числе и организационные. Некоторые из членов нашего клуба начали выпячивать себя. Это ни к чему хорошему не привело.

— Что ты имеешь в виду?

— Раньше клуб не заботился о своем пополнении, и старики ушли, клуб заглох. А сейчас пошел в гору, потому что думаем и о том, кто нас сменит, когда мы окончим институт…

Игорь. У меня есть замечание общего характера. Здесь нас собрали всех вместе, а стоило бы разделить. С одной стороны это клубы по интересам: театралы, футбольные фанаты. В клубе по интересам необходимы навыки управления, без этого все развалится! В «фирме» же не говорят о всяких высоких материях. Это скорее хобби, которое дает нам ощущение жизни…

Вопрос к Виталию.

— Скажи, каким ты представляешь свое будущее, лет примерно через 10?

Виталий. Иисус Христос сказал: не заботьтесь о дне завтрашнем, он сам о себе позаботится. Что с нами будет через 10 лет? Это не нам знать и не наше дело.

— Хиппи — люди верующие?

Маша. Хиппи держат религию в себе.

В. Шубкин. Я был 4 дня назад в Мюнхене и присутствовал там на заседаниях в институте международных проблем. Я спросил: как с хиппи? Мне ответили, что все это в прошлом.

Виталий. А «зеленые» разве пошли не от хиппи?

Вопрос ко всем ребятам.

— Играет ли роль в ваших группах социальное происхождение? Вы выходцы из интеллигенции, из рабочих?

Маша. К нам многие идут из-за романтики. Такие обычно имеют низкий интеллектуальный уровень, и идут к нам только потому, что, раз это запрещено, значит, это интересно.

— Ты считаешь, к вам должны примыкать только высокие интеллектуалы?

— Да… Иначе это просто игра.

Илья. У нас подбираются ребята прежде всего по интеллектуальному уровню, а из какой семьи — не имеет никакого значения. Даже если семья малообразованная, ребенок может вырасти умным человеком. Если, конечно, отец не алкоголик, а мать не истеричка.

— Рифат, а фанаты кто?

— Фанаты — самая демократичная молодежная команда.

Вопрос ко всем ребятам.

— А какие отношения с родителями?

Илья. Мои отнеслись очень настороженно. Правда, пока нет реальных действий, не за что ни ругать, ни хвалить.

Виталий. Благодаря жилищной проблеме с родителями разъехаться невозможно. Значит, к ним надо проявлять терпимость.

— Виталий, но есть понимание между тобой и родителями?

— У отца 3 высших образования, но понять его трудно.

Сергей. Всему комплексу своих идей я обязан своему отцу. Он меня воспитал таким, каким я есть сейчас. Понимает меня и мать, но что-то она принять не может. Думаю, срабатывает житейский страх: вдруг попаду в милицию или еще какие-либо неприятности. Что касается внешнего моего вида, отец его не очень одобряет и считает, что воспитывать надо себя прежде всего духовно.

— Ребята, о чем мы еще вас не спросили? О чем самом важном мы должны сказать сегодня?

Рифат. Расскажу, как нам однажды поверили. Мы сами охраняли порядок на стадионе. То, что не могла сделать милиция за много лет, мы сделали, мы, наша группа самоконтроля. Но потом кто-то взял и отменил наше участие в соблюдении порядка. Вот ведь как получается: ругать легко, поверить трудно…

— Илья! А вы-то что хотите? Понятно, КСП, фанаты, театралы, а вы?

— Мы сами еще не сформулировали собственную платформу. На нас оказывается огромное давление со всех сторон.

— Что за давление? Кто давит-то?

— Не «кто», а «что»… Очень много информации, много разных сведений, которые часто взаимоисключают друг друга, но если каждый факт рассматривать отдельно, то вроде все более или менее правильно… Мы хотим разобраться.

— В этом ваша цель?

— Наша цель — активизировать сверстников, что-то самим попытаться сделать. Ведь что происходит? Несмотря на все указы, многие молодые пьют да еще употребляют наркотики.

— Но кто в этом виноват?

— Нет возможностей себя проявить. Негде.

— Скажи, допустим, вам передали клуб и сказали: здесь вы можете говорить о чем угодно, дискутировать, спорить. Вас это устроило бы?

— Для дискуссий не надо разрешения.

— Так что же ты хочешь?

— Наша цель — прорасти в будущее.

— Непонятно…

(Пауза).

— Я не буду больше отвечать…

Вопрос ко всем ребятам.

— Какие взаимоотношения между группами? Есть ли столкновения, есть ли борьба, есть ли дружба?

Виталий. Ремонтники всех бьют.

— Ремонтники?

— Это новая группа, но о ней уже писали в газетах. Они считают, что должны «ремонтировать» личности тех, чей внешний вид их не устраивал.

— Но за что они всех бьют?

— Спросите у них. Они и значки срывают, и деньги отнимают.

— Ребята, когда говорят о молодежных группах, то прежде всего (может быть, эта и наша вина, журналистов) о том, что плохого от них, то есть от вас, можно ждать: фанаты — это хулиганы, театралы — спекулянты, хиппи — наркоманы…

Игорь. Мы ненавидим спекулянтов!

Виталий. Процент наркоманов среди других людей не ниже, чем у хиппи, уверяю вас.

Дима. Дело все-таки в доверии. Человек начинает искать разные нехорошие выходы своей энергии, когда хороший путь просто закрыт или его так заполняют разными запретительными инструкциями, что в конце концов плюнешь и будешь искать обходной путь, только чтобы не связываться.

— Дима, что ты имеешь в виду? Не можешь поконкретнее?

— Могу… Мы должны перед слетом показывать тексты песен, которые будем петь, в Доме народного творчества. Приезжаю, показываю… Сидит бабушка и поносит тексты, которые я привез… Есть, допустим, песня, и в ней четверостишие: «И вот Новый год, снова гололед, жизнь моя такси, снова не проси…» и т. д. Так знаете, из-за какой фразы хотели нам не разрешить петь эту песню?

— Ну?

— «Жизнь моя такси». Как это, мол? Что вы имеете в виду? На что вы намекаете? Это что, значит, у нас за все надо платить?.. И вот на такую ерунду приходится тратить нервы и силы. Лучше уж тогда собраться неофициально…

Илья. Если КСП воспринимается с недоверием, то что уж говорить о других группах… От них или убегают, или с ними бесполезно борются только из-за одного принципа: а как бы чего не вышло…

Сергей. Я уверен, если бы не боролись так с волосатыми, то и не шли бы в хиппи лишь из-за романтики, глупой, несерьезной…

Рифат. Мое мнение такое (говорю как педагог, я закончил педагогический институт): все движения, все группировки, все течения, которые не противоречат нашим законам и взглядам, надо разрешить. Не разгонять их, а направлять в правильное русло. И главное — чтобы ими руководили их собственные неформальные лидеры.

Илья. Я по-другому представлял Рифата…

Рифат. И каким, интересно?

Илья. О фанатах сложилось плохое мнение, и тебя я представлял красно-белым. А сейчас впервые узнал, что вы, оказывается, пытались организоваться с помощью комсомола. Жалко, что не получилось.

— Ну а что бы изменилось, если бы удалось создать клуб фанатов?

— Члены молодежных групп, как правило, люди активные, желающие каких-то действий. Человек-потребитель — это консерватор. Конечно, с созидателями тяжелее — вон сколько хлопот на свою голову. Но в конце концов такие люди нам нужны сегодня!

Маша. Давайте к неформальным организациям относиться неформально. У каждой группы существуют отрицательные черты. Но это отрицательное можно избежать пониманием: поверить, помочь.

Вопрос ко всем ребятам.

— Для вас сегодня взрослые — все на одно лицо? Или вы чувствуете борьбу мнений, с одной стороны, скажем, догматизм, с другой — перестройка?

Маша. Конечно, чувствуем.

Виталий. Замечаем…

И еще две цитаты из стенограммы.

А. Левиков. Одна из проблем, по-моему, состоит в том, что мы не должны валить в кучу все молодежные группы, а различать их оттенки и, различая, понимать, что же они хотят. Но точно так же и вы, ребята, не должны относиться к обществу как к чему-то единообразному. Разве общество не меняется? Разве в нашей жизни все происходит так, как происходило вчера?

И. Кон. То, что я сегодня услышал, вполне вписывается в те теоретические представления, которые есть у меня. Во всяком обществе — а наше общество не такое простое — существует довольно много различных субкультур, в том числе и у молодежи их тоже много. Часто эти субкультуры не имеют и не находят выхода, отсюда те болезненные явления, о которых сегодня было немало сказано. Дело, может быть, в том, что всем нам не хватает терпимости. Понять и услышать — как же без этого? Ну что же, будем думать.

Когда мы закончили, уже давно был вечер, давно опустела редакция. Все вместе мы вышли на улицу — погода, помню, была замечательная. На перекрестке остановились, то ли прощаясь друг с другом, то ли готовые еще и еще спорить, искать ответы, разбираться…

Редкие в этот час прохожие бросали на нас подозрительные взгляды: борода и длинные волосы Виталия их настораживали? Необычный значок на куртке у Ильи?

Плыл вечер над Москвой. Мы прощались, понимая, как нужно сегодня учиться и договаривать, и слушать.

Мне почти 40. Я, конечно, не рассказываю своим детям, за что боролся в возрасте молодых людей, участвовавших во встрече под стенограмму. Но воспоминания двадцатилетней давности маячат передо мной.

В те годы я учился в медицинском институте, и у нас образовалась группа из наиболее активных ребят. Мы ставили перед собой задачу не больше не меньше, как реализация на деле целей и задач, поставленных в Программе КПСС. Мы, как и Илья, мечтали «прорасти в коммунистическое далеко». Намечали конкретные планы морального и социального влияния на своих сверстников. Идеи были простыми: если Оуэн в капиталистическом окружении смог в очень далекие времена устроить жизнь в своей общине на социалистический манер, то что нам мешает при социализме организовываться на коммунистический манер. Мы перечитали Маркса, Энгельса, Ленина. Начались бесконечные разговоры на лестничной площадке института, которая и стала местом сбора для нашей неформальной группы. Мы на свой страх и риск, не имея, конечно, представления о методах социологических исследований, начали искать формы переустройства нашей общественной институтской жизни. А потом наш парень Леня Решке вынес результаты этих исследований на общеинститутское собрание. Это был шок и взрыв.

Но еще больший шок произошел тогда, когда мы выпустили свою стенгазету, которую и вывесили на лестнице.

Кончилось все печально. И хотя никого не смогли отчислить из института — все учились хорошо! — неприятностей было немало. Что это, мол, такое, прорасти в будущее? Что это, не так, как все?

С нами была проведена «идеологическая работа» — разбирательства шли за закрытыми дверями. Раздувались слухи, появлялись нелепые предположения. Все мы были поставлены перед нравственным выбором: или признать свои ошибки, или доказывать свою правоту.

Мы проиграли. Насзаставили проиграть.

Да, мы стали носить джинсы и бороды, но с этого момента в жизни появились какие-то тоскливые нотки. Больше уже никто не спорил о социальной роли медицины в обществе.

Потом мы закончили институт, разъехались, женились, стали думать о хлебе насущном. Жили, работали, не зная, как определить нашу жизнь. Начался застой. Потом — XXVII съезд партии. Суровые требования отказаться от нытья. Перестать ссылаться на прошлое. Перестраиваться.

Но мне не дает покоя та старая институтская история. Тот всплеск нашей юношеской энергии, которого тогда на всякий случай испугались.

Не оттого-то и был у нас в обществе такой длительный застой?

Моя личная жизнь сложилась так же, как и у большинства моих сверстников. Мне самому роптать особенно не на что. Но хотелось бы увидеть реальное обновление нашей общественной жизни, чтобы те, кто войдет в XXI век тридцати-сорокалетними, могли гордо сказать, что социальные изменения общества, его демократизация, его обновление, его моральный климат достигнуты их прямым участием.

Я принципиально никогда не пишу в редакции. Но я отец четверых детей. И уже с этой позиции обязан вспомнить то, что было с нами, и что у нас не получилось.

В. Косарицкий, Мурманская область

1.

Как мы познакомились?

Еще была зима, дети шастали по сугробам вокруг редакции.

Он позвонил и спросил: «Как вы относитесь к „металлу"?»

Я расценил вопрос как предложение встретиться. И объяснил, как доехать.

Они появились тогда, когда волна футбольного фанатизма, так озадачившая всех несколько лет назад, не успела схлынуть. Еще кипели страсти вокруг стадионов, но уже поверх надписей на заборах «„Спартак" — чемпион» новые подростки выводили новые слова «тяжелый металл» (чаще по-английски). И вместо воевавших друг с другом поклонников разных спортивных клубов вырастали другие команды-союзники, точно так же, как и футбольные фанаты, отстаивающие символы (мало понятные для взрослого), но уже из иного ряда, не спортивного, а музыкального: «металлисты» — любители жесткого направления в рок-музыке против поклонников более спокойной «новой волны», «ротаристки» против «пугачисток» и т. д., и т. п.

Но как бы ни меняло время декорации в уличных подростковых спектаклях, шла одна и та же пьеса, которую все мы, кто с любопытством, кто с негодованием, кто с сочувствием, наблюдали.

Действие пьесы, если кратко передать ее сюжет, заключалось в том, что подростки ищут нечто, придающее жизни вкус, некую краску, чтобы разбавить серый цвет, но почему-то находят постоянно тот или иной суррогат. Объединились, чтобы скандировать на стадионе, рыскали в поисках какой-нибудь галантерейно-трикотажной ерунды, чтобы оказаться на одно лицо с сотней своих ровесников, лепетали какой-то вздор, принимая его за величайшую истину, врубали на полную мощность магнитофоны, чтобы оглушающей музыкой с непонятными словами соединить свое человечество, высмеивая символы взрослого пристойного существования, находили свои собственные, еще более смешные…

Так, по крайней мере, для многих выглядели они со стороны, и когда «фанатели», и когда «балдели», и когда «тусовались». Как из партера, как за стеклом…

Но ведь чего-то они искали? Подавали же они нам всем, обществу, какой-то неразличимый сигнал? И когда мы скандировали, что все у нас в порядке, и когда, опомнившись, поняли, что в порядке у нас, оказывается, не все.

Так, может, они это поняли раньше? Нет, не поняли, а почувствовали? Может, все дело в том времени, в котором вырастали мы и в котором взрослеют они? Может, за их оглушающей музыкой и дурацкими символами — если присмотреться, прислушаться — мы различим и нечто здравое, чего не хватает нам самим?

…Сергей появился в редакции через час. На нем болтались несколько железных штуковин, на лбу вокруг длинных волос была повязана красная ленточка.

2.

— Рассказывай, как ты стал металлистом?

— Сначала я был динамовским фанатом. Надевал синебелый шарф, шел на стадион, фанател… Однажды мы с приятелем крикнули в метро: «„Динамо" — Москва!» и тут началось…

— Что началось? На вас напали «спартаковские» фанаты?

— Нет, откуда-то сверху скатился дяденька милиционер… Нас положили в «уазик» и, обкладывая разными словами, повезли в милицию. Тогда я был наивным, в отделении еще никогда не был… на меня составили бумаги.

— Ты испугался?

— Нет, ждал, что будет. Но вскоре меня опять задержали на матче. Снова милиция: стали писать всякие бумаги: «скандировал», «оскорблял», «нарушал порядок»… Я возмутился: это же неправда! Скандировать — одно, оскорблять — другое. Мне ответили: будешь выступать — получишь по бестолковке. Ну я и…

— Что? Решил, что двух приводов хватит?

— В общем, я решил двинуть из фанатов. На улице увидел каких-то ребят с булавками. Ага, панки. Я был готов после того, что со мной случилось, стать кем угодно, хоть панком. Стал ходить по улицам с булавками и выбритыми висками.

— Просто ходить?

— Да, ходить, чтобы бесить прохожих.

— И получалось?

— На время. Потом и это прошло. Я поступил в институт, но очень скоро разочаровался, пошли неприятности. Крушение всех надежд, из института отчислили… Увидел металлистов. Меня потянуло к ним как к людям, которые могут меня понять.

— Но почему именно к металлистам?

— Мне казалось, что у них есть цель в жизни.

— Цель? Что ты имеешь в виду?

— Мне казалось, что они такие же, как и я. То есть у них такая же неустроенность в жизни… В общем я примкнул.

— А как это происходило?

— Есть такой бар в центре (он назвал одно не очень чистое заведение — Ю.Щ.). Там они и собираются. Я стал там торчать, и постепенно они меня стали узнавать.

— Ты отрастил волосы, повесил цепь…

— Да, я стал таким, каким вы меня видите.

— Как бы ты сам объяснил различия между тобой-фанатом, тобой-панком и тобой-металлистом?

— Отличия чисто внешние, разные увлечения. У меня сегодняшнего — музыка «тяжелого металла».

— У тебя много дисков тяжелого рока?

— В магазине диски практически купить невозможно. У меня есть записи.

— Сергей, я знаю про напряженные отношения металлистов с любителями более мягкого направления в роке, так называемыми «волновиками».

— Я их не люблю.

— Их самих или музыку, которую они предпочитают?

— Музыку «новой волны» может любить только пресыщенный жизнью человек.

— Но «волнисты» тоже хотят отличаться от всех. Это заметно и по тому, как они одеваются — вызывающе модно, и по тому, какие прически носят…

— Но они же хотят отличаться совсем в другом смысле, чем мы. Они считают так: вот у меня все есть, я такой красивый — пусть меня все уважают за это.

…Вопрос — ответ, вопрос — ответ…

В тот зимний день я спросил Сергея, могу ли я записать на диктофон нашу беседу. Он пожал плечами: «Пожалуйста». И потом я несколько раз слушал эту пленку, пытаясь понять этого человека.

Металлист? Диковинный экспонат среди тысяч спокойных ровесников? Дожил до 18, а все в игрушки играет? Там — задержали, здесь — познакомился, туда зашел — что же это за жизнь такая? Что получится из него, уже успевшего бросить институт, а еще не сумевшего…

А чего именно «не сумевшего»? Если отбросить все железки, которыми он сам себя украшает, и удержаться от спора, что лучше — железный рок или Лев Лещенко, если не принимать во внимание мелкие приключения его уличной жизни — то окажется, что перед нами юноша, который учится мыслить категориями сегодняшнего дня, с трезвым взглядом, позицией, с которой можно спорить, но можно и разделить, с чистым, искренним и смелым голосом.

Я думаю, сколько раз за последние годы мы занимались ерундой: боролись с длинными прическами, майками и джинсами, люто топтали молодежных кумиров (вспомним хотя бы постыдные обвинения в адрес «Битлз»!), упорно убеждали друг друга с высоких трибун даже, что мир перевернется, если разрешить дискотеки или легализовать слово «рок», вычеркивали, запрещали, предсказывали немыслимые ужасы, если вдруг разрешим.

То есть вступали в спор, зная заранее, что проиграем. И делали вид, что здесь-то уж мы выиграли! Мы, взрослые, думали, что убедили их в своей правоте. Но они-то, они лишь делали вид, что в нашу правоту поверили.

И бормотали стандартные тексты по бумажкам на комсомольских собраниях, и радовали нас притворными сочинениями на вольную тему «Хочу быть рабочим», и следовали надуманным «починам», отправлялись в «экспедиции», маршрутами которых можно шагать, не трогаясь с места.

Они смеялись над теми, кто придумывал марши и почины. Но вырастали, чеканя слова на трибуне и втихомолку смеясь над своими словами. Уже не на комсомольских собраниях.

Что могло быть хуже?..

Часто под словами «социальная зрелость» мы подразумевали лишь навыки молодого человека плавно вписаться в ту систему отношений, которую мы им предлагали. Учиться не спорить, а соглашаться, думать не самостоятельно, а под диктовку, принимать к исполнению готовые решения, а не искать свои.

Потом вспомнили слова «обратная связь», но только в ее, так сказать, вертикальном виде — от низа к верху. А может, пора привыкать и еще к одному измерению, горизонтальному? От младших — к старшим, а не только наоборот?

— У кого больше карманных денег: у «металлистов» или у «волнистов»?

— Конечно, у «волнистов»! Они ходят в дорогих шмотках, посещают культурные заведения, бары. Ну а нам хватает денег только на пивнушки.

— То есть, ты считаешь, что две эти новые подростковые группировки представляют различные социальные слои нашего общества?

— Не знаю. Но их вообще ничего не волнует в жизни. «А чего суетиться? — говорят они. — Магнитофон есть, машина есть, дача есть, будущее обеспечено».

— А что волнует тебя?

— Я остро замечаю недостатки.

— Какие именно?

— Поведение милиции. Нам приписывают то, чего мы не делаем…

— И все? Это главное?

— (Пауза). Зачем я нужен… Об этом думаю.

— Об этом все думают. Но, допустим, у тебя сейчас появилась бы возможность изменить что-то в обществе. С чего бы ты начал?

— Навел бы порядок.

— Где, в какой сфере?

— Контроль за законностью.

— Так, согласен… Что еще?

— Еще?.. Трудный вопрос. Я бы по-другому проводил идеологическую агитацию. По-человечески.

— Так… Еще?

— Если бы я был богом, то наплодил бы множество честных людей. Честных полностью…

Может быть, именно сейчас и эти ребята кое-чему нас научат? Допустим, привычке к правде, как к той капле, без которой жизнь просто горька. Может, обучаясь у них, у новых, мы догадаемся наконец-то, насколько полезнее для будущего, для развития общества, для XXI века (как сейчас принято говорить) позволить молодым быть молодыми и думать не о том, что это они там поют, а о том, думают ли они? Готовы ли обойтись без нас, если нас вдруг завтра не станет?..

Мы почему-то всю нашу энергию обращаем на борьбу с их побрякушками, не понимая, что мода-то пройдет, да и ребята из нее вырастут. Но в азарте борьбы с молодежной модой не порубим ли мы полученные в юности крылья, которые чем дольше при человеке, чем богаче человечество?

Не повторить бы ошибок прошлого не только в экономике или управлении, но и в воспитании. Ведь не по умению барабанить лозунги оцениваем мы теперь полезность человека для общества.

Может, наших ребят надо воспитывать не в страхе наказания, а на чем-то ином, более общественно значимом?

Вспоминаю, как несколько лет назад, кому-то из наиболее рьяных борцов с новыми молодежными течениями пришла в голову мысль поставить на учет в милиции всех футбольных фанатов. «За кого, детка, болеешь? За „Спартак"? Записываем». К счастью, МВД СССР успело вовремя остановить эту «профилактическую» акцию.

Может, хватит?

Предложим молодежи какую-либо более полезную игру, чем казаки-разбойники! Ведь самое-то трагическое, по-моему, в том, что, воспитывая «по мелочи», мы проиграть-то можем по-крупному. Молодой человек может вырасти с убеждением, что демократия заключена именно и только в том, чтобы иметь полное право ходить по улице босиком, свободно танцевать брейк или крутить в дискотеке музыку тяжелого рока. Ведь так долго пришлось отстаивать это право, зря что ли?… А остальное, главное, существенное в нашей общественной жизни снова останется за кадром. Вот ужас-то будет, когда лет через 40 сегодняшние подростки будут с гордостью рассказывать своим детям — или даже внукам, — что их молодость прошла в борьбе с участковым милиционером за право сидеть на бульварной скамейке, играя на дудочке? А за что еще? Какие правила другой борьбы предложили мы им в юности?..

С такими вот мыслями слушал я диктофонную запись разговора с Сергеем.

Ребята часто приходят в редакцию именно за этим — поговорить. Кидают слова из своего жаргона и с любопытством наблюдают за нашей реакцией: понятно ли? Не поднимаем ли удивленно глаза? Не переспросим ли? Но тут я понимал, что Сергей не просто так зашел, не только доказать преимущества «металлистов» перед «волной». Он ищет выход из более сложных проблем. Зачем бы ему нужно было стучаться в стекло чужого казенного дома?

Я предчувствовал, что мы еще с ним встретимся. И предчувствие, как пишется в романах, не обмануло.

3.

В конце мая Сергей позвонил снова.

— Мы здесь кое-что придумали, — сказал он. — Хотели бы информировать печать.

— Валяй… — ответил я.

Он сказал, что хочет передать в редакцию один важный документ.

— Для печати? — поинтересовался я.

— Для печати… — ответил он.

На следующий день Сергей принес вот это:

«Первому секретарю (название района) районного комитета ВЛКСМ.

Уважаемый товарищ первый секретарь!

Мы, люди, увлекающиеся рок-музыкой, а в частности, тяжелым роком, убедительно просим Вас помочь нам создать клуб любителей рока, могущий объединить и направить по правильному руслу московских поклонников рок-музыки.

Каждый вечер мы задаем себе вопрос, что будем сегодня делать. Выбор у нас небольшой. Иногда ходим на редкие концерты рок-групп, но чаще идем в кафе «Ладья» или в подобное заведение. Посидев в пивном баре, отряды металлистов отправляются на поиски приключений. Кто идет на «тусовку в трубу», кто ищет развлечений в стычках с золотой молодежью, то есть с брейкерами, попперами и др. Многие из нас привыкли к постоянной выпивке, и многие в результате частых стычек с милицией и членами комсомольско-оперативного отряда начинают с недоверием относиться и ко всем остальным стражам закона, которые часто «забывают» о презумпции невиновности.

Думаем, что с подобным время препровождением надо покончить, и чем скорее, тем лучше. Как неформальное объединение молодежи, мы, несмотря ни на что, существуем: с помощью милиции и КООДа нас, как Вы можете убедиться, разогнать нельзя, и если работа Вашего райкома комсомола будет и впредь опираться только на вышеупомянутые организации, то вряд ли проводимая Вашим райкомом политика принесет какую-либо пользу и нам, и вам. Итак, мы пришли к выводу, что нужен Клуб Любителей Рока под эгидой комсомола, вмещающий всех желающих металлистов и способный привлечь не желающих того металлистов, то есть тех, кто уже не имеет никакого желания вылезать из ямы. Задача не из легких, но, насколько нам известно, затраты на работу на идеологическом фронте впоследствии должны окупиться. Ведь нельзя же оставлять все, как есть, нельзя больше ждать того, что все образуется само по себе…

Мы думаем, что успех этого дела зависит от таких факторов, как доступное расположение клуба, официальный статус, техническая оснащенность, способность организовать выступление и начинающих, и уже известных рок-групп, грамотно поставленная идеологическая работа… У нас есть много мыслей насчет клубов. Вы говорите, что самодеятельные рок-группы безграмотны, вульгарны и поют что-то чуждое и не идеологическое. Мы с этим не согласны. Вот доказательство нашей правоты. Рок-музыку на Западе называют музыкой бунта. То же самое можно сказать и о нашей рок-музыке, только война в ней объявляется бюрократии, консерватизму и прочим, так сказать, недостаткам, имеющим место в отдельных случаях. Так что же, позвольте спросить, в этом страшного? Почему надо держать множество хороших групп взаперти, в подвалах? Решением этого вопроса тоже может заняться клуб.

В заключение хочется сказать, что клуб нужен срочно, сразу и весь, и не столько авторам сего письма, сколько тем, кто сейчас в „яме“. А в случае положительного решения гарантируем помощь любого рода».

И восемь подписей под письмом: фамилия, возраст, член ВЛКСМ. Подпись Сергея стояла второй.

Письмо, копия которого лежала передо мной, занимало три страницы машинописного текста. В нем все было важным. Все, вплоть до мелочей. И непривычная для письма в официальную организацию смесь «презумпции невиновности» с «тусовкой», и ссылка на «грамотно поставленную идеологическую работу» (знают, куда пишут!).

Но самым-то важным было другое! Кто это пишет? Сергей и его друзья — металлисты. Все-таки стучатся, царапаются в стекло!..

— Печать информирована, — сказал я тогда, прочитав письмо. — Наша помощь нужна?

— Нет, что вы! — энергично отказался Сергей. — Это уж мы сами!

В течение нескольких дней я боролся с желанием звонить первому секретарю райкома комсомола и спросить: «Ну что, вы услышали ребят?» Но понимал, что делать этого не следует — и не только потому, что письмо нам передали лишь для информации. Не один же такой сегодня Сергей! И не только металлисты — группировка, так сказать, несколько экзотическая — стучат и барабанят в стекла своей основной, официальной молодежной организации! Пробивают подвалы для театральных студий и площадку для уличных выставок, пытаются оборудовать так, как хотят, кафе и организуют свои собственные слеты песен. Требуют, просят, умоляют. Но возникают ли лица за стеклом? смотрят ли оттуда? Или — вновь, как было вчера, испуганно занавешивают окна?..

Вчера, вчера… Ох это «вчера».

Футбольное фанатство было в самом разгаре. За ночь стены домов, заборы, трансформаторные будки, стекла автобусов покрывались буквами, ромбами, угрожающими надписями в адрес соперников. По улицам маршировали толпы подростков в одинаковых шарфах и шапках, заставляя прохожих шарахаться к стенам домов и с надеждой всматриваться в сумерки: где же милиция? То и дело доносились отголоски драк фанатов различных клубов. Болельщики со стажем переставали ходить на стадионы, боясь неистовых юношей, заполнявших трибуны.

Так все это выглядело со стороны — пугающе и жестоко.

Но мало кто знал тогда, что делалось внутри всей этой неистовой подростковой кучи.

По городу носился Рифат, тогда еще девятнадцатилетний, признанный и популярный лидер спартаковских фанатов, от тренеров — к руководителям стадионов, от руководителей стадионов — в милицию, из милиции — снова к своим. Взрослым, ответственным за дело людям он выпаливал предложение за предложением: мы оградим матчи от хулиганов, мы изолируем всю пьянь, мы организуем ребят вокруг футбола. Мы, мы…

Иногда, правда, Рифату и ребятам из его окружения удавалось убедить взрослых: в виде эксперимента, раз или два, им самим поручалось отвечать за порядок на стадионе, но эксперимент быстро прекращался — без их самодеятельности как-то спокойнее, привычнее.

Уже недавно он сказал, что в то время было написано около тысячи (тысячи!) писем в различные организации с просьбой, требованием создать клубы юных болельщиков. Ни на одно письмо так и не пришел ответ. И неизвестно, были ли они прочитаны.

Сейчас я думаю, чем же именно завоевал себе популярность Рифат — популярность, доходящую до легенд, которые ходили среди множества ребят. Он давал надежду. Ничего, ребята, мы создадим клуб, нас поймут, мы будем жить… А как привлекательны и сладостны надежды — не только в юности, но в юности особенно.

Читая в то время заметки некоторых коллег, я поражался их ироническим разоблачениям: эх, мол, вы фанаты, а правого защитника путаете с левым нападающим и даже не поинтересуетесь, какое место в турнирной таблице занимал «Спартак» в 1951 году. Эх, думал я, наставники! Да это при чем здесь? В своем фанатизме ребята находили ту каплю дрожжей, которых им недоставало! Им нужно ощущение единства, поклонение символам, нахождение «противников», им нужна какая-то вера, наконец.

Пусть эта вера достаточно примитивная и для нас дурацкая, что ли. Но, с другой стороны…

Все больше думаю, что не случайно неожиданное появление разнообразных подростковых группировок — от нацистов до пафицистов — пришлось именно на конец семидесятых. Сейчас нам легко, оглядываясь назад, анализировать ошибки и выводить причины тех или иных негативных явлений, затормозивших движение общества.

Но мы-то люди были все-таки уже закаленные: у каждого был свой опыт, у каждого — свое отношение к истории. Но как же тяжело приходилось тем, кого опыт еще не закалил и кто был свидетелем лишь одной истории — той, что перед глазами?

Они тыкались, как слепые щенята, в поисках чего-то истинного, настоящего, естественного — и везде натыкались на плотно закрытые двери и усталые, испуганные глаза взрослых.

Проснувшуюся молодежь восприняли тогда в штыки. Когда ребята, зевая, отсиживали на комсомольских собраниях, когда под строгим надзором старших строились в колонны для участия в очередных манифестациях, когда под нашу диктовку выпаливали с трибун немыслимые почины, то все вроде были довольны. Жизнь молодежи соответствовала, так сказать, жизни старших…

Я помню поздний зимний вечер. Рифат приехал ко мне домой, на окраину Москвы. Он был печален — все надежды рушились, и первые, кто это почувствовал, были ребята, которые до этого ему безоговорочно верили.

— Теперь авторитетнее «левые», — сказал он.

— В каком смысле? — не понял я.

— «Левыми» мы называем тех, кто на выезды с командой ездит без билетов… С портвейном, и вообще… — и, помолчав, попросил:

— Сведи меня с какими-нибудь руководителями комсомола. Я им объясню… Без помощи фанатство превратится в обыкновенное хулиганство. Просто орать и драться все-таки легче…

Я попытался помочь — не получилось. Тогда не получилось.

Неужели, думал я, те уроки не пошли впрок? Неужели ничего не изменилось? Куда же они тогда уйдут?

4.

Не звонил он долго, месяц, а может, и больше.

Иногда я ставил ту зимнюю кассету и еще раз вслушивался в голос Сергея.

— А сам ты честен? — спросил я.

— Может, я мало требований предъявляю к себе… Я сейчас работаю лаборантом в институте. Мне противно работать.

— Почему?

— У нас все суетятся вокруг «списания оборудования». Списывают, списывают… Говорят о перестройке, а ничего не меняется. Тот делает тому, этот — этому. Все идет по кругу. Хотел пойти на завод. Но приятель сказал мне: 15 дней ходишь, ничего не делаешь, куришь, играешь в домино, а две недели работаешь весь в мыле. И еще, там вот такая система: молодой парень заработал в месяц 260 рублей, а получает 200. Остальные деньги идут тому, кто больше дружит с мастером.

— Сергей, но ты же сам видишь, что сейчас со всеми этими явлениями идет борьба, да еще какая.

— Просто объявить борьбу нельзя. Нужны новые люди.

— Скажи, но какое отношение имеет к твоим довольно здравым мыслям музыка тяжелого рока? Считаешь ли ты себя выразителем идеологии металлистов?

— Сейчас я уже не типичный металлист, а со странностями. Видите, я же пришел к вам…

— Легче или труднее было бы тебе жить, если бы ты не принадлежал к металлистам?

— В житейском плане, конечно, легче — я имею нездоровые отношения с милицией. Но не знаю, как бы я жил, если бы не принадлежал к металлистам.

— Но ты состоишь в официальной молодежной организации. Зачем тебе еще одна?

— Да, я комсомолец, но, надеюсь, вы задавали мне этот вопрос в шутку?

— Тебя не устраивает пребывание в комсомоле?

— Теоретически я поддерживаю ВЛКСМ. Как идею. Но во что это превратилось, вы сами знаете. У нас сейчас столько комсомольцев, что больше уважения вызывает тот, кто не стал вступать в комсомол. Те, кто особенно бьет себя в грудь и кричит: «Я — комсомолец», — на самом-то деле бьются за хорошую характеристику.

— Но ты сам смог бы изменить жизнь официальной молодежной организации?

— Не знаю… Не думал об этом. Боюсь, что очень мало могу сделать для этого.

— Почему?

— Недавно я пришел к такому выводу: у нас очень трудно оставаться честным человеком.

— Объясни, почему?

— Я не хочу говорить об этом…

Что он не договорил тогда? О чем хотел сказать?..

Но больше того! Кому он нужен, этот нетипичный металлист? В какую сводку можно вставить такого парня, сомневающегося и пытающегося найти истину, не верящего в то, что официальная молодежная организация может помочь ему, и через полгода идущего с просьбой в районный комитет комсомола? Куда, в какую сводку, в какие отчеты «о проделанной работе»?

Мечтаю о том времени, когда комитеты комсомола будут избавлены от отчетности — сюда «воспитание военно-патриотическое», а туда — «идейно-нравственное»! Жизнь школы можно понять, попав туда на перемену: как относятся ребята друг к другу, здороваются ли с незнакомыми, радостно в школе или тускло, как в казарме, точно так же работу комитета комсомола нужно оценивать не в кабинете первого секретаря, листая фолианты с отметками «намечено — выполнено», а на танцплощадке, в общежитии, на вечерней улице, в очереди возле винного магазина.

Сегодня мы много говорим о духовном мире человека, но создавать-то этот мир куда труднее, чем «построить», «освоить», «дать на-гора» или «ввести в эксплуатацию». Долгое время почему-то считалось, что одно от другого не зависит. Горит план — это понятно, а горит человек — это из области эмоций, которые ни в какой план не втиснешь. Наконец, стало ясно: не потому ли рушится только что возведенный дом, что человек, который строил его, духовно опустошен?

Но для наполнения жизни мало приучить человека пользоваться всем духовным запасом, накопленным за всю историю. Еще бы одно — добавить осознанное место в социальной жизни. Не в декларациях и призывных плакатах — в реальной практике. Долгое время мы сами себя уговаривали, что здесь-то у нас все в порядке. Оказалось — обман. И первыми почувствовали это подростки, молодежь.

И — начали искать себе место. Там, где умели, так, как могли…

Варианты, предложенные нами, молодежи могут показаться интересными. А если нет? Ведь кое-что изменилось со времен нашей юности. Пусть уж теперь они сами пробуют. Посмотрим, что получится. Ведь это же не только общение — это своего рода и социальные игры. А как раз отсутствие навыков в таких играх в юности приводит к тому, что человек и в зрелом возрасте считает себя свободным от обязательств по устройству общества: и без него разберутся, примут постановление, пришлют инструкции, дадут руководящие указания.

Так постепенно и складывалась ситуация, при которой социальная индифферентность: на выборах проголосуем, на собрании поднимем руку «за», цитаты вызубрим, на призывы ответим — становилась мерилом социальной активности.

Так жили и удивлялись, что же это не выполняются постановления, бессильными оказываются инструкции и не доходят руководящие указания?!

Так и воспитывали.

Хватит!

Сергей позвонил примерно через месяц:

— Порядок… — услышал я его радостный голос. — Встречался с человеком из райкома… Обещал помочь, сказал, что найдут подвал… Надо все обговорить, но нас поняли…

Голос Сергея был уверенным, бодрым — и я обрадовался: вот как все-таки изменилось время! Как долго такой же реакции, хотя бы ответа, добивался Рифат, а тут не только ответ, но и обещание помощи, но и надежда на будущее. Пробились все-таки сквозь стекло или стекла уже не стало? Увидели, выслушали, поверили?

Следующий звонок раздался примерно через две недели.

— Ну? — спросил я. — Когда позовешь в гости в ваш подвал? Сергей вздохнул:

— Никогда… Я был в райкоме… Мне сказали, что с подвалом будут решать, когда я представлю программу и план работы. Я не знаю, как это делать.

— Но вас же много, Сергей! — попытался я ободрить его. — Ну, посидите, подумайте… Приходите к нам, в редакцию. Придумаем вместе…

— Да что придумывать-то? — Сергей усмехнулся, — сегодня металл, завтра — металл, послезавтра — металл… три пункта уже есть. Четвертого не хватает, пятого и так далее. Не получается. Пока…

И он повесил трубку.

Нужно было бы облегченно вздохнуть: то-то же! не оправдали надежд, дали шанс — и тем не сумели воспользоваться. Но радоваться-то нечему. Значит, не научили как можно. Или не тому, чему надо, — составлять планы. Возможно, и потому, что сами еще учимся жить по-новому.

Четверг. Телефонный звонок.

— Алло, слушаю вас!..

— Меня зовут Александр. Мне 16 лет.

— Слушаю, Саша.

— Мне нравится, что нами интересуются. Мне хочется с вами встретиться. И не только мне.

— Давай.

— Только, чтобы это была нейтральная земля.

— Нейтральная? Обязательно?

— Можно будет увидеться в каком-нибудь кафе.

— В кафе? Саша, если буду встречаться в кафе со всеми ребятами, кто хочет встретиться, то мне придется просто не выходить из-за столика.

— Я могу приехать и к вам в гости, но чтобы не было рядом много людей.

— Что за конспирация, Саша?

— Очень просто. Впрочем, сейчас я не могу пока об этом говорить. Но думаю, что и нам, и вам будет интересно. Вы ведь серьезно решили узнать все о нас?

— Серьезно. И если можно, все-таки приходи в редакцию. Иначе я просто не успею увидеться со всеми, с кем хочется увидеться.

— Я сегодня освобожусь только после девяти вечера.

— Тогда давай до следующего четверга.

Саша позвонит через полчаса и еще через час придет к нам в редакцию. Он принесет с собой гитару. Зачем? — спрошу я. Он ответит, что ему легче спеть «программу» своей команды, чем пересказать ее. Войдут мои коллеги. Мы просидим в редакции допоздна. Он будет спрашивать нас, а мы его. И его вопросы к нам будут так же интересны, как и его ответы на наши вопросы. И кто-то, уже не помню сейчас, из моих коллег скажет: «Вот так надо чаще говорить».

Потом, уже совсем поздно, я зайду в гости к своему другу и расскажу ему об этой встрече в редакции.

Тот день был трудным, и к вечеру ощущения и воспоминания дня будут переплетаться между собой. «Так кто же он, из каких? Объясни толком?!» — будет теребить меня мой друг. И я никак не смогу найти точную формулировку. Буду только повторять, что очень интересный шестнадцатилетний человек, задающий вопросы и смело отвечающий на них. Много читает и много хочет узнать. Имеет много друзей, а хочет иметь их еще больше. Ему хочется тайны и подвига. И чтобы поняли. «Так кто же он?» — снова спросит меня мой друг. И я в конце концов вспомню, что в песне, которую он спел, было сказано, как едет человек на коне, мелькают перед ним города и деревья, и он едет и мечтает, что кто-нибудь крикнет: «На помощь!» И он услышит, и окажется рядом, и бросится на помощь.

И все же, есть ли будущее у этих команд? Что же нас ждет завтра? Меня часто спрашивают об этом, и хотя прогнозы в социальной области давать рискованно, все же рискну.

Если через десять лет (хотелось бы, правда, раньше) молодежь будет решать существенные вопросы экономики, культуры, социальной жизни, будет ощущать и использовать свою реальную силу, то тогда молодежное движение обретет естественные формы развития (да уже сейчас заметно, насколько изменились «команды», как ищут они положительные выходы своей энергии — то в охрану природы, то в защиту памятников истории и культуры). Но если этого не случится, то убежден: нам гарантированы серьезные потрясения. Сегодня можно говорить о двух тенденциях молодежного движения, которые в первую очередь достойны внимания. Одна — это объединение в неформальные группы, другая, по исследованиям юристов, связана с организованной преступностью. Пока они существуют параллельно, и сами по себе «металлисты», «брейкеры» или «рокеры» не являются криминальными группами. Но если эти две тенденции вдруг сольются, не исключены неприятности. Однако, надеюсь, этого не произойдет. Сегодняшняя гарантия — это демократизация общества, которую молодежь принимает и поддерживает в первую очередь.