Легенды о проклятых. Безликий. Книга первая

ГЛАВА 14. РЕЙН

— И что теперь, Рейн? Думаешь, никто не понял твоего блефа?

Я не смотрел на Саяра, я смотрел на почти полный диск луны и понимал, что через несколько дней она позовет меня к себе…

Ложь! Я не думал о Луне. Впервые смотрел на нее, чувствовал приближение священного зова и не думал о ней… я не думал ни о чем, кроме этой дряни, которая опозорила меня при всем моем народе и заслужила то, что я с ней сделал и еще сделаю. Да, не ожидал. Увидел её во всем красном и потерял бдительность, потому что опять лихорадка, опять безумие от красоты этой проклятой, нереальной, ослепительной, ненавистной. Я видел, как все рты раскрыли, чувствовал эту волну похоти и восхищения в переполненной зале. Волк ее уловил волнами, дрожью воздуха и насыщенным запахом возжелавших самцов, у которых спины покрылись испариной при взгляде на девушку. Когда-то мне говорили, что ниады — это проклятие для каждого, кто их увидит или прикоснется к ним. Из мужчин рабов покорных делает. Вот почему постриг и Храм. Чтоб ни одна живая душа не видела и не возжелала ниаду.

Я и сам остолбенел, стиснул челюсти так, что скулы заболели, заскрежетал зубами. Совершенна. Волосы пахнут искушением на всю залу, будоражат в ней каждого. Что-то было в ее волосах шеанское, колдовское. С самого первого взгляда как увидел, их разум потерял. И спина обнаженная, плечи идеальные. Этот молочный цвет кожи под красным бархатом. Ступает, как богиня. А у меня от желания набросить на нее плащ и увести от глаз, спрятать, закрыть где-то, чтоб не смотрел никто, чтоб моя только…челюсти ещё сильнее сжимаются до хруста, и в тот же момент триумф от того, что мне досталась. Не сразу понял, что задумала, а потом уже поздно было. Астрель у ног её хрипел, а я понимал, что накажу потом. Позже. Накажу так, что пожалеет о каждой секунде своего существования, а сейчас только реакция. Правильная и четкая. Да так, чтоб толпа на дыбы не встала и не линчевала прямо здесь в этой зале, а я буду бессилен против этой стихии, и вместе с этим осознание, что все равно не отпущу. Привяжу к себе навечно. Шлюхой моей будет, подстилкой, вещью, но моей. Да так, чтоб все знали, чья. Чтоб в жизни не отмылась.

— Мне плевать, кто его понял, а кто нет. Меня волнуют иные проблемы сейчас.

А перед глазами она голая на алтаре с ногами распахнутыми, извивается от боли, но даже не стонет смотрит глазами бирюзовыми в окно на потолке, на звезду паршивую свою, и мне хочется каждому жрецу когтями глаза вынуть за то, что видят её тело … за то, что развонялись похотью на всю залу, глядя на мою женщину. Я и сам ощущал, как яйца сжались, как трясти начало от безумия этого. Может, если возьму не так с ума сводить будет. Станет обычной женщиной с дыркой между ног, как и у всех других, опостылеет, надоест. Проклятье! Убить ее надо было прямо там. Достать меч и на этом алтаре на куски порубить. Вот что должен был сделать Рейн дас Даал. Сын Альмира и велеар Валласа.

— Думаешь, Од и правда заплатит за неё? После такого позора?

Можно подумать, мне нужна плата. Я не продам её даже за горы красного золота. Она моя. Я так решил. И Саяр понимает это. Понимает, но режет меня, как ножом по старым шрамам, напоминая, зачем я здесь, и кто я такой. А я и без него помню. Остро помню. Болезненно. Только ничего с собой сделать не могу.

— Мы пойдем на Лассар войной, и это уже не имеет никакого значения. Нам не нужен выкуп от Ода — мы заберем все, что у него есть и так.

— Тогда бери ее, исполняй ритуал, а потом следи за своей скайей, Рейн, жизнь Одейи с этого момента и гроша ломаного не стоит.

Я резко обернулся к Саяру и стиснул челюсти, глядя ему в глаза.

— Никто не посмеет тронуть моё.

— Здесь нет. А в дороге кто знает? Я бы обезглавил ее и отправил отцу труп и голову в сундуке. Тебе проблем меньше, и противник на эмоциях наделает глупостей.

— Еще одно «бы» от тебя, и в сундуке будет лежать твоя голова, Саяр, чтоБЫ не решал за меня и много не думал.

Он не боялся, только в зрачках мелькнуло нечто похожее на жалость, и мне захотелось врезать ему под дых, хорошо врезать, как когда-то на тренировках, чтоб не смотрел на меня, как на то жалкое убожество, каким я был в первые годы своей новой жизни с новым лицом.

— Она останется со мной, Саяр. Я знаю, что он не выкупит её. После того, как с нее срезали метку и поставили клеймо рабыни Валласа, он не даст за нее и гроша ломаного. А если бы и дал…Я бы не вернул её ему. Она — моя!

— Это я уже понял. В глаза твои посмотрел там в Долине и понял, что месть это самое последнее, о чем ты думаешь, когда Одейя Вийяр находится рядом с тобой. Когда вынес её из леса, и твоя кожа дымилась… а ты даже не заметил.

Я изнутри дымлюсь. Я обуглился за эти годы до костей. Думал, мертвый уже давно. Увидел её и начал оживать. В адской агонии, с болью в каждой клетке моего тела, истекая кровью из раскрытых, старых шрамов, но я почувствовал себя живым. Что значат ожоги в сравнении с этим? Ее не станет, и я опять превращусь в труп, оживающий лишь в полнолуние.

— Ты сам знаешь, что нас слишком мало, Рейн. Ничтожно мало против многотысячного войска Ода. Тебе нужны союзники. Те, кто готовы объединиться с тобой против велеара Лассара.

— И ты даже знаешь кто, не так ли?

— Я недаром провел столько времени при храме астреля Ангро, да, упокой Иллин его душу. До сих пор не могу поверить, что она это сделала и все еще жива.

— Она будет расплачиваться за эту ошибку всю жизнь, Саяр. Все то время, пока будет возле меня. Так кто может стать моим союзником?

— Свояк Ода. Они сильно повздорили в свое время, и у него есть дочь. Лассарка. Знатная лассарка. Лориэль. Поезжай первым делом в Талладас, Рейн, и женись на ней. Этот союз принесет к твоим ногам весь запад и войско Рона дес Туарна.

— Знакомое имя.

— Конечно, знакомое, ведь ты отрезал голову его сыну, когда тот женился на твоей ниаде.

Я сделал глоток вина из кубка и поставил его на стол, всматриваясь в темно-бордовую жидкость и мерцающие в ней блики свеч.

— До Талладаса почти три недели пути по этой погоде.

— Отправь гонца пусть выезжает к тебе навстречу вместе с дочерью и астрелей прихватит. Предложи ему выгодную сделку, он не сможет бороться с искушением поставить Ода на колени после того, как тот отрезал Талладасу все торговые пути.

— И они подыхали с голода все эти годы. Озверевшие от бедности обнищавшие велеары, мечтающие о былом величии и мести обидчикам, — закончил я и усмехнулся.

— Но есть риск, Рейн, если они узнают, кто на самом деле обрек их на это, то нас похоронят прямо в стенах Лурда.

— Или мы похороним их всех, — сказал я и сжал бокал с такой силой, что стекло разлетелось на осколки, — и захватим Талладас первым.

Говорю с ним, а перед глазами ее спина с клеймом волка и глаза, полные боли с ненавистью. Баордка должна привести её в чувство, не то казню суку старую. Четвертую и свиньям на корм мясо гнилое баордское, его даже мои волки жрать не станут.

— Луна близится. Ты готов к ее приходу, мой дас?

Я не ответил, выдернул несколько осколков из ладони и смотрел как затягивается кожа…Регенерация в эти дни бешеная…сила волка наполняет меня и течет по венам кипятком, заставляя терять контроль и бешеным усилием воли сдерживать зверя в клетке до того мгновения, когда смогу отпустить. Только она его дразнит, манит. Запахом своим на дыбы ставит. Только одного сейчас хочет — покрыть свою самку. Прихватить за затылок и покрыть бешено.

— Готов. Более чем. И мы это используем при переходе через долину и болота. Баорды не сунутся, если зверь рядом будет.

— Доверяешь мадоре?

— Нет. Я никому и никогда не доверяю, но она единственная, кто может провести нас через топи короткой дорогой и миновать Туманные воды.

— Или, наоборот, завести вглубь их и погубить.

— Гайлар не даст ей этого сделать.

— Слышал, ты отправил ее к ниаде залечивать раны…и она до сих пор не вышла из её покоев. Поэтому хлещешь вино и ломаешь бокалы, Рейн? Печешься о своей ниаде? Не возьмешь её ночью, с утра все поймут, что ты блефовал. Народ ждет окровавленных простыней и криков боли. Ты выбрал себе в наложницы ту, что жжет плоть ядом. А они ждут наказания для дочери Одна Первого, и, если ты в очередной раз проявишь слабость, они усомнятся в тебе, Рейн.

Я расхохотался. Громко, оглушительно. Он действительно думает, что меня остановит клеймо на спине ниады? Ее боль или моя? В свое время я вырезал на телах шлюх узоры пострашнее этого, трахал и кончал в момент их смерти, а потом равнодушно смотрел, как уносят тело, и садился за трапезу или раскладывал на столе карту Лассара, в очередной раз продумывая, какой дрогой смерти я пойду на Ода Первого, оставляя за собой руины и пожарища. Иногда я не кончал неделями, не мог, меня заклинивало, и я изматывал и себя и партнерш, чтоб испытать оргазм резал кожу на своей груди, пока долбился в тело очередной девки, воющей подо мной фальшивыми стонами, или прижигал себя сигарой, другой рукой сжимая им глотки до хрипа. Непорочные девственницы, шлюхи, любовницы. Их было столько, что я не смогу сосчитать за всю свою вечность. Я не помнил их лица, тела, взгляды. Я помнил, что все они просачивались сквозь время, не оставляя после себя следов и воспоминаний. Только эта зацепилась, да так, что иногда хочется вывернуться наизнанку и покромсать себя изнутри, чтоб её во мне не осталось.

Мне плевать, залечит мадора её раны или нет. Мне плевать на яд в ее плоти. Особенно сейчас, за две ночи до Луны, когда каждая из моих затянется в мгновение ока. Я. ХОЧУ. ЕЁ.

Глаза налились кровью, и Саяр попятился назад, ощущая, как накаляется воздух от присутствия зверя. Нас здесь уже трое. Велеарский советник всегда чувствовал в какой момент я начинаю терять контроль.

— Мой дас, простите, — он склонил голову, готовый упасть на колени, а я понял, что цвет моих глаз изменился и Саяр уже не видит меня…он видит волка. Завоняло страхом и потом. Даже несмотря на то, что знал — его не трону, он не мог совладать с природным инстинктом испытывать ужас перед чудовищем.

Оттолкнул Саяра и вышел из комнаты. Игры кончились, Одейя, я хочу свой приз. Я его заслужил, мать вашу, за все эти годы. И меня не волнует, хочешь ты меня или нет. Не волнует ни ненависть в твоих глазах, ни ужас, ни презрение. Я хочу твою плоть. На душу мне сейчас глубоко наплевать!

Коридоры казались бесконечными. Часть замка, отделенная для наложниц, мало меня интересовала раньше. Я не заводил себе скай. Мне хватало шлюх и любовниц побогаче. Мне не была нужна долгоиграющая игрушка с определенными правами. Бесправные мне нравились куда больше. И хотя каждая из моих любовниц мечтала получить официальный статус, я не торопился кого-то приручать. Мне хватало моих волков и лошадей. Только с ней все было иначе.

Когда распахнул ногой дверь в покои Одейи, баордка зашипела и метнулась к стене, выронив склянки с вонючими бальзамами. Они покатились по полу, разрывая тишину и отдавая набатом у меня в висках. Терпение лопалось, как струны в арфе, больно лопалось, с отдачей.

— Пошла вон.

Мадора склонила голову и попятилась к двери, а я уже не смотрел на нее, я видел только ниаду, которая вскочила с постели и теперь стояла посредине комнаты в тонкой длинной рубахе на голое тело, и запах этого тела остро пробивался сквозь ароматы мазей Сивар…запах тела и крови ниады, от которого в голове помутнело, а перед глазами пошли разноцветные круги, окрашивая добычу в самые яркие краски, усиливая восприятие и заставляя сдержаться от рыка, когда увидел, насколько просвечивает через материю её тело, стройные ноги и темные соски под белой тканью. Сама невинность во плоти. Когда я выйду, отсюда ты уже не будешь прежней, Одейя Вийяр… и надеюсь, что и я тоже.

Дверь со скрипом затворилась, и мы остались одни. Она с ужасом смотрела на меня, понимая, что в этот раз я больше не скажу ей, чтоб не боялась или что ничего не случится. Случится. Она видит это в моих глазах, а я не намерен скрывать, что хочу ее.

— Убирайтесь, — прошипела девушка, а я сделал шаг к ней, надевая перчатки и глядя, как расширяются от страха бирюзовые глаза, как учащается дыхание и взрывается в воздухе адреналин.

— Это могла сказать велеария, но не скайя с клеймом принадлежности на спине.

— Для меня это клеймо ничего не значит. Плевать я на него хотела, — вздернула подбородок, но ещё один шаг назад сделала. Лихорадочно оглядывается. Думает, как избежать того, что я намерен с ней сделать и понимает, что никак.

— Сними с себя эту тряпку. Я хочу видеть твое тело.

— Нет!

Сжала рубаху на груди двумя руками. Близка к истерике и отчаянию. Я мог бы разодрать на ней одежду и грязно оттрахать прямо на полу, ломая сопротивление, но я пока не хотел ее боли. Хотя, все может измениться в считанные секунды. Волк берет надо мной верх, он сильнее, и он может захотеть крови. Пусть не дразнит его.

— Саяр!

Оглушительно громко, так что задрожали стекла. Услышал бы не только мой советник, но и стражи на дальнем дозоре. Она вздрогнула, когда дверь приоткрылась.

— Одну из лассарок насадить на кол рядом с остальными. Живьем. Сейчас. Выбери помоложе, чтоб рвать было интересней. Можете ее оттрахать перед этим. Так, чтоб мы все тут слышали, как она орет.

Глаза ниады расширились, и она стиснула челюсти.

— Да, мой дас.

— Не надо! — голос девушки дрогнул, а я усмехнулся уголком рта, зная, что Саяр ждет моих указаний. Моего окончательного слова.

— Выведи лассарку на улицу, раздень наголо и пусть ждет своей участи, пока я не отдам очередной приказ. Свободен.

Дверь снова закрылась, и на этот раз я повернул в замке ключ и сунул его в карман. Обернулся к ниаде и отчеканил каждый слог:

— Снимай! Я жду!

Она сдернула робу через голову, тут же прикрыла грудь руками и скрестила ноги, тяжело дыша, смотрела на меня, сжимая шелковую материю дрожащими пальцами.

— Ублюдок, — прошипела очень тихо, но достаточно громко, чтобы я услышал.

— За каждое твое НЕТ по лассарке. Как тебе такая цена? Одна жизнь измеряется в «нет» Одейи дес Вийяр.

Я обошел вокруг нее, чувствуя, как раздирает пах от желания швырнуть ее на пол на четвереньки и войти тут же. Глубоко и мощно. Встал сзади, глядя на узкую спину, тонкую талию и крутые бедра.

Линия позвоночника такая трогательно нежная и ямочки ниже поясницы. Саанан меня раздери, но даже они сводят с ума. Клеймо блестело от жира и кровоточило по краям. Где-то внутри сковырнуло как лезвием — ей больно. И тут же злорадный внутренний голос «и вполовину не так, как мне». А я хотел бы в полной мере, чтоб в легких хрипело от нехватки кислорода, когда душу раздирают на части.

Подошел к ней вплотную, проводя пальцами в миллиметре от кожи, и снова обошел её, встал напротив. Наклонился, втянул запах волос, чувствуя, как по телу ниады проходит дрожь отвращения. Провел по её груди пальцами в перчатке, дразня соски и глядя в ее глаза, горящие ненавистью, чувствуя, как возбужден до предела, до сумасшествия, готов опять кончить вхолостую, просто трогая ее грудь. Если возьму соски в рот, меня разорвет от наслаждения. Сука! Саананская сука! Что ж она творит со мной?!

Сжал сильно грудь от ярости, и когда она охнула, в паху прострелило болью. Я буду брать ее долго. Мучительно долго для нас обоих. Пока мне не осточертеет.

Не шелохнулась, смотрит, как заворожённая, в глаза, и я понимаю, что это волк гипнотизирует ее, держит, заставляет оцепенеть.

Выдернул ремень из штанов и перекинул через балку под низким потолком, создавая петлю, захватил ее запястья, затягивая, заставляя выпрямиться и вытянуться вверх, стать почти на носочки. От ужаса она всхлипнула и зажмурилась, когда я наклонился над ней, дрожа от желания провести языком по ее губам.

— Ты даже не представляешь, КАК я хочу тебя, Одейя, и что я с тобой сделаю сегодня.

— Моя плоть не позволит тебе взять меня, — огрызнулась она, и страх в ее зрачках снова сменила отчаянная ненависть.

— Ошибаешься…ты плохо знаешь свою плоть, Одейя. Женское тело намного коварнее, чем ты думаешь. А если знать, КАК с ним обращаться оно может очень сильно удивить тебя. Но не меня…

— Никогда мое тело не пойдет против моего разума и души, а они желают тебе долгой и мучительной смерти, валласар.

— Хозяин. С этой минуты Хозяин.

— Нет. Не Хозяин, а грязный валласар.

Я накрыл ее рот ладонью, заставляя замолчать, а другой рукой провел по ее шее сдерживая стон изнеможения от прикосновений к ней даже в перчатках. Заскользил по груди вниз, обрисовывая ареолы сосков пальцами, дразня кончики, то сжимая, то слегка царапая, пока они не стали твердыми как камушки. Снова посмотрел ей в глаза — напряжена, дрожит и пытается дернуться каждый раз, когда я сжимаю сосок и покручиваю, перекатываю.

— Вот и первое предательство…им нравится то, что я с ними делаю. Они жаждут продолжения. Если бы я ласкал их языком, им бы понравилось еще больше. Облизывал их по кругу, прикусывая, трепеща на самых кончиках…Но это не самое главное предательство, девочка. Это его зарождение.

Легкий, едва уловимый запах возбуждения и такая же легкая волна триумфа внутри, у меня под кожей. Рябью зарождающейся животной похоти. Повел ладонью по ее животу, ниже, к паху с повязкой пропитанной мазью мадоры, и ниада сильно сжала ноги, до судороги, напрягаясь всем телом.

— Раздвинь ноги, Одейя.

Мотнула головой, а я усмехнулся.

— Тшшш…будем считать, что я не слышал твоего «нет». Ты же не сказала его вслух. На улице маленькая лассарка совершенно голая стоит в окружении голодных воинов. Они не будут с ней так нежны, как я с тобой. Одно мое слово, и ее начнут рвать на части…

Слегка развела стройные ноги, а я коленом расставил их шире, продолжая смотреть ей в глаза.

— Когда ты последний раз кончала, ниада?

Пальцы гладили внутреннюю поверхность бедер, еще не касаясь плоти. Я ждал острого запаха ее возбуждения. Волк ждал этого аромата, после которого, как обещала мадорка, я смогу прикасаться к ниаде по-настоящему. Но в комнате воняло страхом и ненавистью, а возбуждение было слишком слабым по сравнению с ними.

Я облизал пальцы и накрыл ее лоно, прошелся средним между складками, продолжая смотреть ей в глаза, расширенные от ужаса.

— Ждешь боли? Её не будет сейчас. Можешь не ждать. Я пока не хочу давать тебе боль, Одейя. — Она задыхалась под моей рукой, слишком тяжело дышать носом, когда ее всю трясет словно в лихорадке.

— Я уберу руку от твоего рта, если ты не станешь разговаривать…ты можешь стонать…но не разговаривать…ты можешь кричать, но не разговаривать. Главное не зли меня, поняла?

Медленно отнял руку и тут же пожалел об этом.

— Чтоб ты сдох, Рейн Даал! Мучительно корчился у меня на глазах и горел до костей!

Снова накрыл ее рот, теперь уже сильно, сжимая скулы до синяков.

— Тогда ты будешь молчать и дышать носом, Одейя Вийяр, пока я буду показывать тебе, насколько твое тело умеет подчиняться мне, и кто его настоящий хозяин.

Раздвинул складки ее плоти и неспешно нашел между ними тугой бугорок. Глаза ниады распахнулись ещё шире, а я медленно водил пальцем по кругу, потом снова облизал их, зарычав от ее вкуса, закатывая глаза от этого дикого всплеска восторга вкушать его губами, и вернул пальцы обратно, ускоряя движения, но в одном ритме без давления, только дразня все быстрее и быстрее.

— Какая горячая и безумно сладкая. Я хочу тебя, — бормоча в ее волосы, в исступлении и потере контроля, — Я так хочу тебя, девочка-смерть. И я тебя получу. Всегда помни об этом.

Я надавил чуть сильнее, меняя направление пальцев уже не по кругу, а вверх и вниз, сильно цепляя клитор. Её взгляд начал затуманиваться, и я чуть не заорал, когда в комнате насыщенно взорвался запах ее возбуждения, когда палец уже заскользил по ее влаге, а тело подо мной начало подрагивать в самой примитивной лихорадке желания.

— Чувствуешь, как оно предает тебя, Одейя? Как ты пульсируешь под моими пальцами, как течешь на них. Что тебя заводит больше? То, что я говорю или то, как я тебя трогаю?

Она прикрыла отяжелевшие веки, но тут же их открыла, стараясь сосредоточится на мне, вкладывая во взгляд всю свою ненависть и отчаянное упрямство.

— Ты не сможешь это контролировать, девочка. ЭТО контролирую я. Всегда только я.

Перестал двигать пальцами, и по ее телу прошла волна дрожи. Инстинктивное разочарование плоти, невольное движение навстречу моим ласкам, и я снова медленно обвел клитор. Очень медленно. Не задевая чувствительной вершинки.

Сладкий стон мычанием, напряженная, истекающая потом, дышит так шумно и часто. И я с ней уже не Безликий, развращенный до мозга костей, я с ней Рейн…который шептал ей на ушко, какая она вкусная, лаская ее кончиками пальцев…Вот так, как сейчас. Близка…как же она близка к оргазму, соски подрагивают в миллиметрах от моей груди, а по внутренней стороне бедер течет влага. Я двигаю пальцами слишком медленно, слишком нарочито «не там», чтобы она не могла кончить, и ее начинает трясти, глаза то вспыхивают яростью, то закатываются в лихорадке наслаждения и ожидания. Какая же она отзывчивая. Я уже успел забыть, насколько она чувствительная, моя маалан.

— Предательское… тело, ниада. Чувствуешь, как оно тебя предает? Как оно хочет того, что я могу ему дать.?

Снова остановился, и она медленно открыла глаза…пьяные, подернутые дымкой.

— Хочешь, чтобы я продолжил? Кивни, и я продолжу…дам тебе то, чего ты ждешь.

Мотнула отрицательно головой, а я сжал клитор двумя пальцами и убрал руку от ее рта как в раз в тот момент, когда она закричала, содрогаясь в конвульсиях и закатывая глаза, по её щекам потекли слезы. Я обхватил торчащий сосок губами, забыв о яде, в бешеном желании усилить ее наслаждение, и яркой вспышкой понимание — Я МОГУ! Вот он этот момент, КОГДА Я ВСЕ МОГУ!

Сдернул перчатку и с хриплым стоном погрузил в нее один палец, чувствуя, как она сокращается вокруг него и как мое семя выстреливает мне в ширинку, с глухим рычанием всасываю ее сосок и кончаю, Саанан ее раздери. Кончаю так, словно это не мой палец так туго и плотно обхватила влажная плоть, а мой член. Сучка… сорвала меня в очередной раз, как прыщавого подростка, как голодного пса, и эрекция не спадает, у меня продолжает болезненно стоять несмотря на разрядку, хочу ее еще сильнее, и легкие раздирает запахом нашего секса.

— Ненавижу тебя…как же я тебя ненавижу, проклятый.

Первые слова…Усмехнулся, глядя в блестящие от слёз глаза.

— Ненавидеть иногда очень сладко…мне понравилось, как ты кричала в самый острый момент своей ненависти ко мне.

А потом наклонился к ее уху.

— Я брал тебя без перчаток, ниада…твое тело настолько предало тебя, что было готово принять меня в себе…но это пиршество я оставлю на потом. У нас так много времени с тобой теперь. Ты вся в моей власти. Моя скайя, моя игрушка…моя шлюха.

А ведь могла быть моей женой и выбрала. Сама выбрала не меня, а унижение. И я ей его дам. Сполна. Смотрел на нее и понимал, что хочу этой дрожи еще раз. Хочу ее оргазмов и стонов. Хочу, чтобы просила меня не останавливаться. Она закрыла глаза, и по щекам снова потекли слезы, а я отвязал ей руки и подтолкнул её к постели, опрокидывая навзничь и сдирая с себя одежду.

Мой голод набирал дикие обороты, нескончаемые круги спиралевидного личного восхождения в пекло.

Я обжигался об нее и рычал, снова прикасаясь, видя в ее глазах радость от причиняемой мне боли и всю ту же дикую ненависть с отвращением…а потом волны страха, когда начала понимать, что мне плевать на ожоги. Что я дымлюсь, но не прекращаю трогать ее тело снова и снова, пробуждая, дразня и улавливая тот момент, когда она сдается, когда распахивает ноги шире и, закатывая глаза, начинает опять дрожать от возбуждения, стонет в изнеможении, и тогда наступает мое царство.

Я жадно ее пил, как обезумевший от голода зверь. Я лизал ее тело везде где мог проникнуть языком. Каждую складку и отверстие, сосал ее клитор до очередного оргазма, чтобы вести ее к новому без передышки и жалости, не слыша ее просьб прекратить, не обращая внимание на слезы и мольбы оставить, на боль от чувствительности после бесконечных волн удовольствия, на сукровицу, пачкающую простыни, и на отодравшуюся повязку. Я хотел получить все. Слишком долго ждал этой минуты, меня бы сейчас не остановил даже апокалипсис.

Пока не обезумел окончательно перевернув ее на живот и вонзаясь в неё на все глубину, резко и мощно под крик её боли и собственный вой агонии. Сжал замершее, окаменевшее тело ниады за бедра, чтобы тут же в него излиться…успеть за мгновения ее эйфории, пока концентрация ненависти не увеличит в ней концентрацию яда и не испепелит меня до костей.

Когда откинулся на спину и со стоном закрыл глаза, она так и осталась лежать на краю постели, дрожа всем телом и сотрясаясь от слез. Знаю, что в конце причинил ей боль и сорвался, но ни одна девственница не расстается с невинностью безболезненно. Забудет. Заставлю забыть.

— Тебе принесут чан с водой — помойся и переоденься. Днем пойдешь со мной в город. Хватит оплакивать свою судьбу. Ты сама ею распорядилась.

— Ненавижу…

Очень тихо, захлебываясь слезами и продолжая дрожать. Я ухмыльнулся и встал с постели, сгребая окровавленную простыню. Просто она не знает, что могло быть и хуже. Что могло быть без удовольствия, только в боли и в крови со слезами.

— Себя или меня? Потому что этой ночью Одейя дес Вийяр кончала со мной, как голодная грязная сука, которая только и мечтала, чтоб ее отымели?

— Потому что ты чудовище и психопат, и я желаю тебе смерти.

— Ты сама меня хотела.

— Когда-нибудь я убью тебя.

— Это я уже слышал. Не интересно. Ты становишься предсказуемой, ниада. Кто знает…может тебе удастся мне наскучить. Помолись об этом своему Иллину…только не забудь ему рассказать, как выбрала стать моей шлюхой, а не женой. Я был с тобой иным, чем должен был быть тот, чью сестру и мать насиловали по приказу твоего отца. Чем тот, кого ты одурачила на церемонии венчания.

— Я должна сказать тебе спасибо?

— Вот именно.

Я встал с кровати и голый подошел к окну, глядя, как по улицам снуют люди и молочник развозит свежее молоко. На душе дикое разочарование, и удовлетворенная плоть хоть и не мучит болью, но и насыщение не пришло. Словно голоден в тысячи раз сильнее, чем до того, как взял ее и внутри пустота адская, как выжженная пустыня.

— Трупы твоих людей сегодня снимут с кольев и сожгут в погребальне. Вечером сможешь сама развеять прах. Оцени, какой я добрый, Одейя.

Резко обернулся к ней и поморщился, увидев, как она спрятала лицо в подушки, содрогаясь от рыданий.

— Я пришлю к тебе Моран.

Когда оказался в своей комнате, в ярости врезал со всей дури о стену, а потом еще и еще, пока не услышал хруст сломанных костей. Пальцы еще пахли ею, ее наслаждением и болью, а я вдруг понял, что моя жажда по ее телу ничто в сравнении с жаждой по ее душе… а вот душу свою Одейя Вийяр скорее продаст Саанану, чем отдаст мне. И я когда-нибудь убью ее за это…