Легенды о проклятых. Безликий. Книга первая

ГЛАВА 19. РЕЙН

Я наблюдал, как танцовщицы извиваются на полу, как каждая из них смотрит на меня, готовая на все, лишь бы разделить этой ночью постель с велеаром Лассара, и понимал, что меня не заводит ни одна из них. Ни одно тело, ни одно лицо, даже самое смазливое, не возбуждает меня так, как эта саананская сучка, которая ни разу мне не улыбнулась. Ни разу на меня не посмотрела без ненависти. Каждый раз — война, и мне иногда казалось, я способен её убить за то, что изводит меня, выворачивает мне нервы, выматывает душу. Брал её и понимал, что не насыщаюсь, а становлюсь еще голоднее. Мне мало её тела, мне мало всего, что я от нее беру, потому, саанан ее раздери, я хочу не только брать. Я хочу, чтоб она давала, а она смотрит на меня так, как будто я последняя тварь. Омерзительная, гадская и ничтожная тварь. Так, как лассары смотрели на валласов испокон веков. И я заливаю тоску дамасом, а он не берет. Обжигает горло, а мозги трезвые, и она везде мерещится.

Безумно красивая шеана. Настолько красивая, что у меня кости ломит от желания прикоснуться к ней, от желания увидеть в ее взгляде что-то, кроме презрения и ненависти. Что-то, кроме слез унижения и боли от каждого, мать ее, моего прикосновения. Нашей общей боли. Она калечит мое тело, а я раздираю на ошметки её душу. Кроме нее не вижу никого, и пальцы все сильнее сжимаются в кулаки. Она в красном бархате, и её кожа отливает перламутром, волосы вьются по плечам, прикрытым шелковой узкой шалью, подаренной мной. Как идиот все для неё, представляя, как будет смотреться на ней. В ответ презрение, и мне кажется, она лучше ходила бы голой, чем в том, что подарил я.

Почти физически ощущаю каждую прядь своими обожжёнными пальцами, когда смотрю на её волосы. С каждым разом яд ниады оставляет все больше шрамов. С каждым разом они заживают все медленней, а я не могу остановиться. Мне кажется, я сдохну, если не прикоснусь к ней даже через боль. Как часто я называю ее «девочка-смерть»…и понимаю, что так и есть. Она — моя смерть. Моя лютая страшная смерть. Нескончаемая агония и война.

— Говорят, в Талладасе было три мятежа за последние несколько дней. Рон дас Туарн уже не справляется со своими подданными.

— Я вообще удивлен, как они его до сих пор не сожрали.

Одна из танцовщиц подползла к моим ногам, глядя снизу вверх на меня и облизывая пухлые губы, но я отмахнулся от нее, и она подползла к одному из моих полководцев. Я усмехнулся, равнодушно наблюдая, как тот притянул ее к себе за волосы, позволяя развязать тесемки своих штанов. И снова отыскал глазами ниаду. Преодолевая расстояние между нами ярко-алыми вкраплениями волчьей сущности. Слышу, как бьется ее сердце, и мое пропускает удары. Стиснул кубок пальцами…Она права — долго так продолжаться не может.

— Когда выступаем на Талладас, Рейн? — Саяр отпил дамас из кубка и проследил за моим взглядом, а потом снова посмотрел на меня.

— Через два дня.

— Слышал, что люди говорят о Талладасе?

— Слышал. Тем больше шансов, что Туарн согласится отдать свою дочь за меня.

— Согласится. У него выбора не останется.

Она не видит меня. Каменное изваяние без сердца и без души с совершенным телом, от которого я зависим настолько, что даже сейчас смотрю на нее и понимаю, что хочу…всегда дико и невыносимо хочу её. Чем больше отталкивает, тем сильнее хочу. Подыхаю по этой суке с камнем ненависти в груди. Когда-нибудь я ошалею и вырежу его к саананской матери.

— Ты не восстанавливаешься, Рейн? — голос Саяра оторвал от мрачных мыслей.

— Что?

— Твоя рубашка в крови…

Опустил взгляд на темные пятна сукровицы. Ночной подарок ниады за наслаждение. Ожоги были слишком глубоки, и регенерация не наступала, даже несмотря на приближение луны. Ядовитая девочка-смерть прожгла меня до костей.

— Плевать. Заживет, — снова на нее, и огонь течет по венам. Испепеляет, кипит изнутри, — приведи ее сюда, Саяр.

— Ты пьян, Рейн.

— Не настолько, чтобы позволить мне об этом напомнить.

Одна из танцовщиц таки забралась ко мне на колени и теперь обвивала меня плющом, облизывая мочку моего уха и шею. А я смотрел, как Одейя подняла взгляд на Саяра. Я даже слышал, что она отвечает. Волк во мне всегда видел и слышал больше, чем мог человек. Я научился отключаться от посторонних звуков…Но ее я чувствовал всегда. Иногда мне казалось, что я слышу ее мысли. Отказывается, мать её. Просто отказывается спуститься. Упрямая сучка, которая не хочет понимать, что вынуждает ее наказывать и унижать.

— Приведите в залу лассарок. Пусть станцуют и споют для нас. Говорят, у них прекрасные голоса, — громко, так чтобы упрямая шеана услышала.

Теперь она уже смотрит на меня, а я, чуть склонив голову набок, на нее. Дааа, деса Вийяр. Каждый твой отказ… ты помнишь?

— Точнооо, приведите лассарских шлюх, — крикнул кто-то, и по зале пронесся хохот, — пусть развлекут нас.

Вскинула голову и пошла за Саяром вниз по ступеням, а я прижал к себе танцовщицу и вдавил задом в свою окаменевшую плоть.

— Мммммм, мой дас такой возбужденный. Я бы могла поработать над вами…облегчить ваше состояние.

Поднял на нее тяжелый взгляд и шепнул на ухо:

— Я люблю молчаливых …еще одно слово и останешься без рабочего инструмента. Шлюха без языка, как кобель без яиц…Заткнись и верти задом.

Обхватил её грудь пятерней и провел большим пальцем по соску, глядя, как ОНА приближается к столу. Гордая, прямая со вздернутым острым подбородком. Смотрит на двери и на стражу, которая приволокла в залу несколько девушек, толкая их на середину помещения. Перепуганные, дрожащие, они жались к друг другу, оглядываясь по сторонам и понимая, чем им может грозить любое неповиновение. Успели расслабиться, прислуживая при дворе. Ни одно лассарское отродье не должно забывать, что оно такое и по чьей воле живет, а также, из чьей прихоти сдохнет по щелчку пальцев.

— Говорят лассарки красиво поют. У них необычные, нежные голоса. Хочу, чтоб вы для нас спели. Или всех вас сожгут сегодня ночью во имя Одейи дес Вийяр. Ну или в её честь.

Сжал тело танцовщицы сильнее, так что она охнула, взглянул на Одейю, которая смотрела мне в глаза, тяжело дыша, и я её ненависть ощутил каждой порой. Вдохнул, как кипяток из жерла вулкана. Внутри посыпался пепел обрывками очередного болезненного разочарования. — Впрочем, нам может спеть ваша велеария.

Стиснула челюсти, прикрывая бирюзовые глаза дрожащими веками. Усмехнулся, наслаждаясь ее реакцией и повернулся к девушкам.

— Вы не умеете петь? Какая жалость! А что вы умеете? М? Думаю, то же, что и любые другие шлюхи. Мои солдаты изголодались по женским телам. А я давно обещал им лассарок на ужин.

Кивнул Саяру, и девушек схватили воины, сдирая одежду, толкая на пол, лихорадочно расстегивая штаны и камзолы. Толпа заулюлюкала, слышался смех и пьяные выкрики. Я хлебнул еще дамаса и сунул пальцы в рот танцовщице, продолжая смотреть на Одейю. Бледная, с расширенными от ужаса глазами, она дрожала, как в лихорадке.

— Тяжелый выбор: чья-то жизнь или собственная гордость, верно, маалан? Дочь Ода Первого слишком благородных кровей чтобы спеть для валлаского велеара? Унижение или их смерть. Люблю наблюдать за самой кровавой и ожесточенной войной — с самим собой. Ведь победитель он же и проигравший. Ставлю на благородство. Или разочаруешь?

Один из воинов смел со стола тарелки и уложил на него брыкающуюся лассарку, раздвигая ей ноги, пока другие солдаты придавили ее к столешнице за плечи. Я снова посмотрел на ниаду, и в этот момент у меня по коже пошли мурашки. Она запела…Вначале тихо…так, что услышал ее только мой волк…Встрепенулся…в голове эхом тот же голос из прошлого. Нежный, дрожащий…на ухо юному валласару о вечной любви и верности.

А потом все громче и громче, перекрывая смех и голоса, заглушая музыкантов и всеобщий шум. Я не сразу понял, как наступила полная тишина. Наверное, потому что я слышал изначально только её. Сбросил танцовщицу с колен, потянувшись за очередным кубком и чувствуя, как внутри завыл тот прежний Рейн…Волком завыл. Вспомнил, как прощался с ней там, у реки, как целовал ее руки и вытирал слезы. Как верил, что вернется за ней.

Умная…моя девочка-смерть. Такая умная. Знала, что спеть озверевшим от дамаса и жажды насилия воинам…о войне и о смерти. Отрезвила здоровенных мужиков, перевидавших на своем веку столько трупов, сколько и не снилось ей никогда в самых жутких кошмарах. А сейчас смотрят на нее, раскрыв рты в восхищении и оцепенении, в глазах слезы дрожат. Я сам чувствую, как тает лед, как больно и невыносимо он тает. Мне казалось, что она поет ее для меня…мертвого. Для того, кто еще был человеком и верил в завтрашний день и солнце, для того, кто назвал ее маалан. Я думал, что она меня забыла.

— Браво, Одейя дес Вийяр. Я был уверен, что вы сделаете правильный выбор и порадуете нас вашим чудесным голосом. Уведите рабынь. Пусть прислуживают у стола дальше. Благодарите вашу бывшую велеарию — она подарила вам жизнь.

Лассарки рухнули на колени, целуя ей руки, обжигаясь о ее пальцы. А я стиснул челюсти, ощущая, как пекут собственные губы в бешеном желании целовать ее вот так до ожогов. Стирать лед с ее лица, с сердца. Что ж ты такая каменная, маалан, неужели потому что не забыла меня? Неужели соперник у меня настоящего я же из нашего прошлого? Забавная ирония проклятой фортуны. В очередной раз. Под дых.

Она уже давно замолчала, а тишина все еще звенела ее голосом. Саяр нарушил молчание новым тостом о будущем походе на Талладас. Снова заиграла музыка, вернулся гомон толпы, смех, грязные ругательства, а я смотрел в ее бирюзовые глаза и чувствовал, что больше не могу ненавидеть. Не могу, Саанан ее раздери на части. Должен. Обязан. И не могу.

— Садись за стол, маалан. Поешь с нами, — кивнул на место рядом с собой.

— Я не голодна. Если я вас так порадовала, позвольте уйти к себе.

В глазах слезы блестят, и подбородок подрагивает. Как же мне хочется, чтобы она хотя бы раз сказала мне, что-то без ненависти и холода. Безо льда.

Схватив за руку, насильно усадил рядом.

— Не позволю. Я хочу, чтобы ты со мной ела. Эй ты, принеси моей рабыне столовые приборы и кубок дамаса. Заслужила за красивое пение.

Обратил внимание, как мои воины смотрят на ожоги после прикосновения к ниаде и суеверно отводят взгляды.

— Что ж ты не рассказываешь, Рейн, что в Талладас за невестой едешь?

Я обернулся к Гаю, знатному лиону, который усадил на колени сразу двух танцовщиц и кормил их с руки сладкими сахарными шариками.

— А разве я похож на безумца или благодетеля? Кроме чистокровной самки Талладасу больше нечего нам предложить.

Возле Одейи поставили кубок и столовые приборы, но она продолжала смотреть впереди себя, даже не прикасаясь к еде. Я кивнул слуге и тот наполнил ее блюдо яствами, которые выбрал я сам.

— Значит, породнишься-таки с Лассарами, Рейн?

— Значит, захвачу больше земель, Гай. Валласарские и так мои. Почти все. Или ты предлагаешь захватить твою землю и присоединить ее к велеарской?

Лион дас Церон нахмурился, а все остальные расхохотались.

— Говорят, Лориэль дес Туарн славится красотой и кротостью нрава. Правда, в девках засиделась. Может не выдержать твоего валлаского темперамента.

— Выдержит. Куда денется? Лассарки намного выносливей, чем кажется на первый взгляд.

Посмотрел на ниаду, а та опять сжала челюсти, проворачивая нож в тонких пальцах.

— Красный тебе к лицу, маалан. Определенно, природа не ошиблась, одарив тебя кровавыми волосами. Это твой цвет.

— Природа никогда не ошибается. Она одарила тебя жутким лицом и жутким нутром, валласар. Удивительная гармония и сочетание.

Я расхохотался. Она даже не представляет, насколько я жуткий. Ей это в голову не приходит. Она видит только то, что я позволяю ей видеть, удерживая зверя под контролем.

— Не природа, маалан. А человек. Человек уродует, если считает, что имеет на это право.

— Значит, кто-то был невероятно справедлив к тебе, — отчеканила она, и я почувствовал, как глаза застилает алой пеленой, а в венах взрывается ненависть…которая всего лишь минуту назад, казалось, склонила голову перед моими воспоминаниями. Ядовитым контрастом, с такой силой, что у меня скрутило все внутренности от едкого желания схватить ее за волосы, заставляя запрокинуть голову, открывая горло и полоснуть по нему тем самым ножом, который она сжимала в тонких пальцах.

— Так же, как и я справедлив к тебе, ниада. Отправляйся в спальню и жди меня.

Она резко обернулась и выпалила мне в лицо:

— Никогда не буду тебя ждать, проклятый валласарский ублюдок. Ты никто, чтоб я тебя ждала!

Перехватил за запястье, дергая ее к себе, слыша, как потрескивает моя кожа, глядя в потемневшие зрачки и гримасу отчаянной решимости на лице. Как тогда, когда убила астреля. Сумасшедшая вздорная сука.

— Будешь ждать. Голая. На моей постели. С раздвинутыми ногами. Давай. Пошла отсюда.

Кивнул страже, чтоб увела лассарскую сучку, иначе я могу потерять контроль.

— Дай себе восстановиться, Рейн.

— Не лезь не в свое дело, Саяр. Решил заботиться обо мне?

Схватил кубок и осушил до дна.

— Не о тебе, а своем велеаре, которому скоро в поход, и неизвестно, что нас там ждет.

— Твой велеар живее всех живых. А ты не суй свой нос, куда тебя не просят. Заносишься, Саяр. То, что ты рядом, еще не значит, что завтра я не прикажу посадить тебя на кол.

— Не значит. Для тебя уже многое ничего не значит.

Я резко вогнал нож рядом с его рукой, и он дернулся всем телом, глядя, как рукоять раскачивается из стороны в сторону, отражая в блестящем лезвии его испуганное лицо.

— Запомни, как только перестанет значить, это лезвие войдет в твое горло, как по маслу.

Встал с кресла и направился в покои, ощущая, как зверь поднимается во весь рост. Приближение луны. Остро. Настолько остро, что я слышу сердцебиение каждого из присутствующих в замке, слышу голоса, шепот, вздохи, шум бегущей по венам крови. Но еще ярче я чувствую ЕЕ запах. Выбил дверь ногой, и она со скрипом задрожала на петлях. Ниада не обернулась. Стоит возле зеркала, полностью одетая. Смотрит на свое отражение.

В ушах нарастает гул от одного вида ее открытой спины и выпирающих лопаток. Такой контраст тонкого шелка шали и белоснежной кожи. Захлопнул за собой дверь, швырнул кубок с дамасом в огонь и сделал шаг к ней. Одно ее проклятое «нет», и я убью ее сегодня. Встал сзади, шумно вдыхая запах кожи и волос. Дурманит, пьянит сильнее дамаса и мериды. Потянул шнуровку платья, распуская, стягивая с ее плеч, глядя на нее через зеркало и чувствуя, как простреливает в паху. Больно настолько, что хочется взвыть…но она молчит. Впервые молчит, и похоть начинает реветь взбесившимся зверем.

Потянул за конец шали, завороженно глядя, как алая материя скользит по нежной коже, слегка впиваясь и заставляя девушку распахнуть шире глаза. Смотрит на свое отражение. Не на меня.

— Сочетание красного и белого…крови и смерти.

Платье упало к ее ногам, а я медленно расшнуровал корсет, глядя на обнаженную грудь над ним. На ее тугие соски. Такие зовущие, острые. Отшвырнул корсет в сторону.

Потянул за шаль. Шелк легко соскользнул по ее плечу, задевая сосок. Бирюзовый взгляд потемнел, а я ощутил, как от напряжения начинаю дрожать. Натягивая материю двумя руками, чтобы скользить по ее телу, следя за мурашками на перламутровой коже.

— Чувствительная…отзывчивая и чувствительная, моя девочка. С утра до вечера думал о тебе, ниада…

Шаль удавкой тянется по её горлу и между грудями, по животу, между ног и ягодиц по спине наверх, образуя петлю. Ее дыхание учащается, а я держу взгляд. Цепко, сильно, не давая ей уйти из-под контроля, вырваться, ускользнуть.

— Чувствуешь, как тяжело дышать? Когда я смотрю на тебя, мне хочется разодрать себе грудную клетку.

Дернуть шаль вверх, заставляя ее взвиться и запрокинуть голову. Кровавый шелк впивается между стройных ног, а я пожираю ее голодным взглядом и завидую проклятой материи, она может касаться ее в любое время и не дымиться, превращаясь в пепел.

— Нравится?

Не отвечает, только взгляд поплыл, стал рассеянным, пьяным, и я потянул за другой конец шали теперь уже вверх. Застонала, закатывая глаза, кусая пухлые губы, сейчас уже дрожит она, вместе со мной.

Подхватил ладонью под грудью, прижимая спиной к себе, впиваясь жадными губами в ее шею и проникая пальцами сзади, потирая материей горячую влажную плоть, продолжая смотреть на нее в зеркало. Ее молчание заводит, сводит с ума…Как согласие. Первое согласие за все эти адские недели рядом с ней. Я прижимаюсь к ней ноющим от возбуждения членом, чтобы чувствовала, как я хочу ее. Как я дико хочу ее всегда. Медленно вхожу двумя пальцами, выдыхая. Когда почувствовал влажность и горячую тесноту. Ее рот приоткрывается в немом крике…Неет…Не дам. Узнай, что такое боль, когда разрывает от неудовлетворенного желания. Выдернуть пальцы, усмехаясь в зеркало.

— Не так быстро, ниада….

Поставил ее ногу коленом на трельяж, заставляя девушку прогнуться. Покусывая ей затылок, снова потянуть за шаль, теперь назад, глядя, как она исчезает между нижними губами ниады, как просвечивает под ней розовая, блестящая плоть. Кончиками пальцев другой руки пробежаться вдоль позвоночника, повторяя каждый изгиб, вниз к ямочкам на пояснице, вызывая очередную волну мурашек, цепляя их языком с ее затылка, сатанея от её запаха и ответной реакции на ласку. И снова потянуть за шаль под ее надсадный стон и дрожь по всему телу. Зашипеть, слегка проталкивая пальцы в лоно вместе с шелком, но не проникая, а лаская у самого входа, дразня и прикусывая мочку ее уха, сжимая сосок второй рукой.

— Видишь, какая ты для меня, девочка-смерть? Посмотри на себя. Смотри.

— Я хочу смотреть на тебя.

Триумфально застонать ей в ухо, чувствуя, как раздуваются ноздри и нервы натянуты до разрыва.

— Повтори, — растирая клитор, через материю, — скажи это еще раз.

— Я хочу смотреть на тебя.

Резко развернул к себе, сажая на дубовый трильяж, склоняясь к ее рту чтобы жадно впиться в него, проталкивая язык, сплетая с ее языком, продолжая ласкать ее пальцами, чувствуя, как срывает контроль, как нарастает внутри торнадо, закручивается по спирали в адское стихийное бедствие. Твою ж саананскую… услышать от нее…хотя бы так.

— Еще…

И в этот момент мне в грудь упирается острие ножа. Под ребра. Слева. Чуть ниже сердца, которое разрывается от понимания, почему молчала и не сопротивлялась.

— Одно движение и… — дрожащим голосом, хрипло, а я все еще поглаживаю ее клитор.

За волосы потянул к себе, вдираясь в ее губы звериным поцелуем и проникая в нее пальцами на всю длину.

— И что? — рычанием в задыхающийся рот, позволяя лезвию войти в плоть. Расстегивая дрожащими пальцами застежки штанов, приподнимая ниаду за бедра и одним толчком заполняя собой.

— Им имаааадан! — выдыхая, гортанно выстанывая ей в губы.

Глаза ниады широко распахиваются…первые судороги наслаждения сжимают мне член, и нож со звоном катится по полу. Сильнее к себе за ягодицы, рывком глубже в неё, зажимая зубами соски, всасывая, дразня. Под ее крики. Кончает так сильно, так мощно, а меня самого рвет на части от похоти и разочарования. Ядовитый коктейль, отдающий горечью. Подхватил ее ногу под колено, упираясь ладонями в трельяж, врываясь в нее все быстрее и быстрее, глядя в бирюзовые глаза, то открывающиеся, то закрывающиеся от удовольствия. Пьяные, влажные…

— Смотри на меня…ты хотела смотреть? Смотри!

Рычу ей в лицо, толкаясь все сильнее, чувствуя, как режет изнутри адским удовольствием, как туго она сжимает меня, как отзывается на каждый толчок.

Потянул за концы шали, все еще обвитой вокруг ее шеи. Толчок-натяжение. Толчок-натяжение.

— Любить саму смерть…это больно, — бирюзовые глаза распахиваются и закатываются, когда я ослабляю хватку и выхожу из нее почти полностью, чтобы ворваться снова, затягивая петлю сильнее, — это…адски…больно…Но если бы смерть, — войти так глубоко, что она изогнулась, хватая пересохшими губами воздух, а я вижу, как окрашивается моя рубашка в алый цвет, пачкая её тело кровью, — любила меня… я бы за нее …, - запрокинуть голову, чувствуя приближение оргазма, огненные искры вдоль позвоночника заставляют стонать в унисон ей, — сдооох…маалан.

Ее крик с моим вместе, и я отпускаю концы шали, позволяя ей кричать и извиваться в моих руках. Пока изливаюсь в ее тело, прижимая к себе, впиваясь в красные волосы дрожащими пальцами.

— Моара маалан…моара…моара…

Вышел из нее, продолжая смотреть в подернутые дымкой глаза. Завязал тесемки штанов.

А потом наклонился, подцепил нож, прокручивая его между пальцев, глядя на собственную кровь, засохшую на лезвии, снова поднял на нее взгляд, чувствуя, как горечь отравляет все внутри еще сильнее. Сколько нам осталось? Сколько мы оба еще выдержим?

— Говоришь, он для тебя бессмертный? А ведь он все же умер, маалан…ты его убила. Не боишься мертвецов, девочка-смерть? Не боишься, что он вернется с того света, чтобы покарать тебя?

В её глазах застыло непонимание и страх…где-то на глубине зрачков. И я не знаю, чего она испугалась больше: моей угрозы или того, что я ей только что сказал.

— Раны, нанесенные женщиной, никогда не затягиваются.

Я старался не вдыхать гнилостный запах, исходивший от Сивар, пока она смазывала ожоги на моей груди какой-то еще более вонючей, чем она сама, дрянью. После последней ночи, проведенной с маалан, они уже не заживали.

— Затянутся. Ты же хороший лекарь, Сивар. Иначе зачем ты мне нужна? Может, стоит освежевать тебя и отдать мясо моим волкам?

— Я не про тело, меид… я про сердце. Кровоточит, гниет оно. Твое сердце.

— Заткнись и мажь.

— Чем сильнее она тебя ненавидит, тем сильнее концентрация яда в ее теле. Ниада смертоносна, гайлар, даже для такой твари, как ты. Ты насилуешь ее душу, а она умертвляет твою плоть.

— Она меня хочет. Это не насилие. Не выдумывай, старая.

Шеана положила еще один слой мази, и я поморщился от едкого запаха гнили.

— С таким же успехом она может хотеть даже меня.

Резко открыл глаза и посмотрел в морщинистое лицо уродливой баордки. Она, как всегда, шевелила губами, даже когда не разговаривала.

— Что это значит?

— Тело ниады таит в себе все звезды вселенной. Одно касание — вселенная взрывается на миллиарды осколков…для Иллина. Чувствительная…слишком чувствительная, меид. Не только к тебе…ахахаха…а к кому угодно. Любой может вызвать в теле ниады экстаз…поэтому она жжет каждого, кто смеет к ней прикоснуться. Ниада принадлежит Иллину. Для него она полна чувственности, а не для тебя, — Сивар расхохоталась, дрожа всем телом, а я отшвырнул ее руку и вскочил с лежака. — Ты насилуешь душу. И ее ненависть, и отчаяние растут с каждым твоим прикосновением. Насилуешь, как лассары, твою сестру и мать. Когда-нибудь она не выдержит и сойдет с ума.

— Лжешь, старая сука!

— Сивар никогда не лжет. Ты лжешь сам себе, гайлар. Эта женщина не для тебя. Она погубит всех вас. Всех до единого. Из-за нее ты останешься зверем навечно.

Я сделал шаг к ведьме, но она, закатив глаза, опять погружалась в себя, шевеля губами.

Дверь в каморку баордки распахнулась, и я увидел бледного Саяра.

— Два трупа по ту сторону мерзлого озера. Разодраны на куски.

— Он скоро придет…призовет всех вас. Всех своих тварей. Каждое обращение приближает тебя к нему, Рейн. Скоро ты не сможешь вернуться…скоро ты останешься волком навечно, и наступит тьма на земле. Его царство.