Легенды о проклятых. Безликий. Книга первая

ГЛАВА 17. ОДЕЙЯ

Что ожидало велеарию, посмевшую тайно встречаться с валласаром у стен замка Ода Первого? В лучшем случае заточение в Храме, а в худшем…меня бы закидали камнями насмерть или зарыли в землю по самую голову и оставили умирать на пустыре позора. Но я была в том возрасте, когда риск будоражит кровь, взрывает адреналин в венах, и когда меньше всего думаешь о последствиях. Да, и никто не следил за мной. Брошенная всеми, забытая и отвергнутая собственной семьей, я была предоставлена сама себе, а Моран скорее дала бы себя изрезать на куски, чем предала меня.

Мой сильный Хищник… я ждала его каждый день. Как же я была счастлива, когда издалека видела пыль, вышибаемую из-под копыт его жеребца, и сломя голову бежала по ступеням в сад, а оттуда к лазейке в стене. Запыхавшаяся, задыхающаяся, я смотрела, как он спрыгивает с коня и бежит ко мне, чтобы жадно стиснуть в объятиях, до хруста, до боли. Как яростно целует мое лицо, волосы, шею, руки и снова губы. Шепчет бессвязно на своем языке, прижимая меня к себе, зарываясь в мои волосы пальцами, вдыхая мой запах и закатывая глаза от наслаждения. Когда нас любят, мы это чувствуем кожей, каждой порой, каждым вздохом. О любви не надо говорить, она живет во взгляде, в прикосновении, в тембре голоса, в каждом движении. И я чувствовала его лихорадку, его одержимость мною и нежность. Безграничную, необъятную. Никто не смотрел на меня так, как он. Никогда. Прижимал мои руки к своей груди, где бешено колотилось его сердце, и долго смотрел мне в глаза. «Тоар, маалан…тоар нацехи…тоар ан мадара…кантра! Тип ах адах. Натаасен! Кантра! Маора! Маора?». И я быстро кивала головой, прижимала его ладони к себе, туда, где мое собственное сердце билось так же дико и необузданно. Потом, я узнаю от Моран, что значат на валласком эти слова…Он клялся, что будет любить меня до самой смерти. Будет моим всегда. Никому и никогда не отдаст меня. Он не сдержал своего слова…или сдержал…и любил до самой смерти. Только жизнь у него оказалась слишком короткой. И я не знала, почему нам было дано так мало времени на эту любовь. Словно все напрасно: и наши встречи, и наши чувства. Не было в них никакого смысла. Оборвалось так внезапно, так болезненно и так ужасно. Потому что нет ничего страшнее войны. Нет ничего и никого беспощадней, чем эта тварь, которая заключает в себе все самое жуткое, что человек может сотворить с человеком за клочки земли, во имя золота, во имя веры и во имя субъективной справедливости. Война забрала у меня счастье…у него она отобрала жизнь. И даже спустя десять лет, я понимала, что до сих пор мое сердце не принадлежит мне и моя душа всегда возвращается в прошлое. К нему. К мальчику, который поклялся любить меня до самой смерти.

Я безрассудно хотела ему отдаться, когда мы виделась в последний раз. Я изнывала от желания ощутить на себе тяжесть его тела. Физическая принадлежность своему мужчине, некая особая печать плоти на плоти, когда последующий уже не станет иметь никакого значения, будет вторым или третьим… ведь первого женщина запомнит навсегда. Даже если мы не будем вместе, даже если меня закидают камнями, а ему отрубят голову. Я хотела быть его. В полной мере. Я хотела, чтобы у меня остались эти воспоминания. Умом я знала, что валласар никогда не станет мужем лассарской велеарии. Отец не позволит.

Я видела эту страсть в его глазах, безумие, и сама сходила с ума точно так же. Он разбудил во мне женщину, разбудил во мне дикую лихорадку, и меня скручивало от едкого желания почувствовать его власть над моим телом в полной мере. Но он не брал…только ласкал до исступления. Изощренно, нагло и умело. Я стонала от наслаждения, впиваясь ему в волосы, когда он жадно вылизывал мою плоть, заставляя извиваться и кричать, как животное. Я цеплялась за его запястье, когда он брал меня пальцами и стонал вместе со мной, когда меня накрывало оргазмом, а потом, стиснув челюсти, хрипло рычал, пока я ласкала руками его плоть, а он направлял мою ладонь и смотрел мне в глаза, широко приоткрыв рот и выдыхая: «маалан…им имадан…!». Бесстыдно тянула его на себя, распахивая ноги, подставляя соски его жадным губам, задыхаясь в примитивном желании получить от него все, изнывая от болезненного, адского возбуждения, но он отрицательно качал головой и возвращал мою руку на свой член, пачкал ее семенем, сдирая траву дрожащими пальцами и запрокидывая голову, содрогаясь от наслаждения. Я плакала от разочарования, а он смеялся и целовал кончик моего носа и снова исступленно ласкал, пока я не забывала собственное имя, извиваясь в его руках.

А еще он любил мои волосы. Он был одержим ими. Он всегда их трогал, долго гладил, зарывался в них лицом, оплетал ими свою шею и смеялся, когда я затягивала узел посильнее, показывая, что он мой. В нашу последнюю встречу я срезала прядь волос его тонким валласким кинжалом, заплела в тонкую косичку и надела ему на палец. Я думала он будет смеяться, но он серьезно посмотрел мне в глаза и притянув к себе сжал до боли в объятиях. А потом срезал волосы у себя, и, когда я заплела их в такой же жгут, надел на палец мне. Я сняла их перед венчанием с Лу, а потом спрятала в мамин медальон. Все вещи пропали по дороге в Валлас…У меня ничего о нем не осталось, кроме воспоминаний. Иногда мне кажется, что я даже не помню его лицо… и это страшно…помнить чувства и забыть черты того, кого поклялась любить всегда. Но разве мы любим лица? Тела? Если это так, то грош цена такой любви.

Сейчас я понимаю, какими наивными и чистыми детьми мы тогда были. Искренними и настоящими. Как мало я похожа на себя ту, десять лет назад, жизнерадостную и верящую в чудо, в любовь, в сказку. Я прежняя исчезла вместе с началом войны и после посвящения в ниады.

Какое счастье заключалось просто в его улыбке, в его взгляде, в том, как он, прощаясь, несколько раз возвращался, чтобы поцеловать и так опухшие от поцелуев губы еще раз. Радость не живет вечно, а счастье — это слишком большая роскошь в этом мире, полном боли и смерти, чтобы длиться долго. Как я не хотела его отпускать тогда, как сжимала его руки и тянула к себе. Ведь еще было время до восхода. Время…неумолимый, страшный и безжалостный палач. Сколько всего он отнял у меня. Всех, кого я любила, забрал.

Я чувствовала, что мое счастье заканчивается…инстинктивно, на уровне подсознания. Понимала, что там полыхает его дом…что, скорей всего, полыхает от рук лассарского войска, и боялась отпустить его ладонь, потому что уже знала — не увижу больше.

Он вернулся в последний раз, соскочив с коня, сжимая меня снова до боли, вдыхая запах моих волос, лихорадочно зарываясь в них пальцами и шепнул мне на ухо:

«Даахи…маалан, бадаахи ма!»

Он просил ждать. И я ждала. Я ждала столько, сколько теплилась надежда. Её не стало, когда отец решил выдать меня за Лу. Ждать было уже бессмысленно. Если бы могла, я бы сбежала с ним тогда из Лассара. Я бы ни на секунду не задумалась о престоле, об отце и братьях. Если бы он захотел. И мне было все равно, кто он. Пусть даже нищий голодранец, пусть просто рядовой армии Валласа. В том возрасте не особо думаешь о будущем…да, и я была влюблена. Безумно влюблена. Я хотела только одного будущего — с ним. Воспоминания, имеющие вкус сладкой горечи и соленых слез. Как много я их пролила тогда по нему. Несколько лет…почти каждую ночь. Мне казалось, что он обязательно вернется ко мне, что он не мог погибнуть, не мог сгореть в пепле проклятой войны, в которой я тогда ничего не понимала. Это сейчас только одно слово «валласар» внушало мне едкую, фанатичную ненависть, а тогда он и враги моего государства не имели между собой ничего общего. Словно существовали по две разные стороны пропасти. Мои воспоминания о нем всегда взрывали душу болезненной тоской. Наверное, именно тогда я была единственный раз в жизни по-настоящему счастлива и искренне любима. И я бережно хранила эти ощущения где-то глубоко внутри, чтобы иногда позволять себе снова уноситься на десять лет назад и иметь право беззаботно, исступленно ждать каждый день валласарского мальчишку. Я дала ему клятву любить его всегда и только его. Одейя Вийяр никогда не нарушает клятвы. И тело ничто. Тело ничего не значит.

Увидела во сне, и внутри опять всколыхнулось пламя. Оно вспыхнуло яркими, ослепительными языками и лизнуло мне душу до ожогов. Я жадно целовала его губы, перебирая пальцами непослушные волосы. И закатывала глаза от его жаркого шепота, изнывая от отчаянной тоски, от понимания, что стоит мне открыть глаза, и он исчезнет:

«Маалан…моя…моя девочка, моя любимая»… он выучил столько слов на лассарском, чтобы ласкать меня ими, искушать, любить. С этим восхитительным акцентом, от которого у меня сердце замирало, а потом бешено билось в висках.

Иногда он шептал мне на валласком. Горячо, рвано, задыхаясь от страсти, а я понимала каждое его слово. У любви нет языкового барьера, она говорит на своем, понятном только для двоих. Я могла просто часами смотреть ему в глаза. Они казались мне особенными. Завораживающими. Серо-зеленые. Похожи на волчьи.

Хищник. Он всегда напоминал мне сильного и смелого молодого зверя, готового в любой момент сорваться с места в яростную погоню за добычей. Мне иногда казалось, что он уходит от меня не к себе за воды Тиа, а в лес. Потому что пах хвоей, свежестью и кровью. У него был свой неповторимый запах…возможно, именно так пахнут те, кого мы любим. Особенно. Неповторимо. Они пахнут счастьем.

Впивалась пальцами в его волосы, лихорадочно гладила скулы:

— Ты ведь вернешься ко мне? Завтра? Послезавтра? Твоя маалан будет ждать тебя всегда. Никого и никогда не буду любить, как тебя. Никогда. Ничья. Только твоя. Мой?

Кивает и молчит, ловит губами мои ладони, лихорадочно развязывая тесемки на моем платье, спуская с плеч тонкую материю, лаская соски костяшками пальцев с глухими стонами, и хищный взгляд тяжелеет, начинает обжигать кожу, пробираясь под нее.

А потом он тает в моих руках, превращаясь в прозрачный туман, а я рыдаю от разочарования.

И бегу за ним в лес. Зову его…. Понимаю, что зову, но не по имени. Он так его мне и не сказал. Да и что такое имя? Люди придают ему слишком много значения. Когда любим, мы называем любимых иначе. Мы находим им самые сумасшедшие имена… клеймим их, как в знак принадлежности нам. Как будто подчеркивая особенное право, которое имеем только мы — называть их иначе, чем другие.

Деревья смыкаются над моей головой, больно хлещут ветки по босым ногам, а я слышу этот голос и топот копыт его коня везде. Он отдается эхом у меня в голове. Размазывая слезы, я оглядываюсь по сторонам, и этот голос…он везде…он словно звучит у меня в голове. Истязает, бьет по нервам.

«Где ты? Я не могу тебя найти. Я не вижу тебя!»

«Маалан…моя маалан… я здесь… рядом…почувствуй меня… так близко… никогда не оставлял тебя…Я же поклялся».

Пока не увидела сверкающие зеленым фосфором глаза зверя и не остолбенела на месте. Гайлар. Тот самый. Страшный, как сама смерть. Он ступает массивными лапами по траве, а я пячусь от него назад, покрываясь мурашками ужаса. Он крадется ко мне, пригнув огромную голову, слегка скалясь и я слышу рокот рычания, от которого стынет кровь в жилах. Сон превращается в кошмар…Я бегу от него сломя голову по лесу. Тому самому лесу, где погибли мои воины, где это чудовище жрало живьем баордов, и понимаю, что в этот раз он не пощадит меня.

Спотыкаюсь, открываю рот в беззвучном крике, падая навзничь, и слышу хруст веток, дыхание зверя, приближающегося к своей добыче. Зажмурилась и громко закричала…

— Тсссс…это я…посмотри на меня, маалан. Тебе страшно? Ты боишься меня?

Распахнула глаза и вздрогнула под диким взглядом моего Хищника. Во сне он говорит на лассарском, и это не гайлар, а он навис надо мной. Пахнет зверем, кровью и тем самым запахом, который принадлежит только ему.

Бледный с горящим взглядом и растрепанными волосами. Безумно красивый, настолько, что я задыхаюсь от этой красоты…тянусь сама к его губам…Вернулся. Вернулся ко мне.

Но он жадно прижимается поцелуями к моей шее, избегая целовать в губы, спускаясь вниз, лихорадочно задирая платье на талию, скользя горячими ладонями по моим ногам, раздвигая колени. Какой горячий сон…какой нереально-реальный! И каждое прикосновение ЕГО пальцев заставляет выгибаться, тяжело дыша, притягивая его к себе. Как же давно я не чувствовала ничего подобного, и на глаза наворачиваются слезы от того, как раздирает изнутри от каждого поцелуя, как возбуждение накрывает кипящей волной, обжигая каждый миллиметр кожи, к которому он прикасается губами. Не так, как раньше, не осторожно, не нежно, а жадно и дико. Словно мы с ним оба изменились за это время.

В голодной лихорадке, сильно сжимая мои ноги, разводя их шире в стороны он приникает к моему лону губами, и я выгибаюсь уже на постели с громким стоном, когда его язык скользит по горящей плоти, отыскивая клитор, трепеща на нем, посасывая, втягивая в себя. Мне хорошо…мне таааак хорошо. От наслаждения закатываются глаза и пальцы сжимают шелковые простыни. Он никогда раньше не любил меня на постели.

Какой волшебный сон…О, Иллин, пусть только не останавливается! И я слышу собственные хриплые стоны, мои колени дрожат от напряжения. Я чувствую его язык внутри своего тела, чувствую его везде, он подхватывает мои ноги под колени, прижимая к моей груди, удерживая, а я извиваюсь змеей под ним, впиваясь пальцами ему в волосы, кусая свои губы до крови, пока все тело не пронизывает, как тонкой острой иголкой, она разламывается на куски и течет по венам, распространяя режуще-ослепительную волну оргазма. Я кричу, сжимая его голову коленями, изогнувшись всем телом, содрогаясь и сжимаясь вокруг его языка.

Чувствую, как он поднимается ко мне, устраиваясь между моих ног.

— Маалан…как же громко ты кричишь. Так громко, моара…так пронзительно сладко кричишь для меня.

И это уже не голос Хищника…это другой голос. Низкий, надорванный и красивый…голос ненавистного меида. Я распахиваю широко глаза как раз в тот момент, когда он резким толчком входит в меня, глядя горящим взглядом из-под неизменной маски. Невольно выгибаюсь навстречу проникновению, и меня накрывает снова…ненавистное тело пронизывает изнеможением, саананским наслаждением на грани с безумием, и я судорожно сжимаюсь вокруг его члена до боли внизу живота, до слез из глаз…от оргазма и от ненависти к нам обоим.

Впиваюсь в его плечи, пытаясь оттолкнуть, сбросить с себя, но он перехватывает мои руки за запястья, задирая вверх и делая первый сильный толчок во мне…ответной волной по телу новая судорога удовольствия…Проклятое тело, проклятый ублюдок — валласар.

— Так быстро? Хотела меня, девочка? Что тебе снилось?

— Отпустииии! Пожалуйстаааа! — ненавистный меид…ненавистный, проклятый садист и психопат.

— Неееет…уже нет. Поздно. Помнишь? Твое тело принадлежит мне, — с ужасом понимаю, что это уже не сон и изначально не было сном… этот сукин сын пришел ко мне, пока я спала, и снова меня насилует. Закричала, дергаясь под ним в безуспешных попытках вырваться.

— Расслабься, ниада. Я уже в тебе. Ты ведь чувствуешь меня…какая же ты чувствительная. Невероятно чувствительная, — шепчет хаотично, хрипло, — всегда была…такоооой чувствительной.

Нет. Я не чувствую тебя. Я тебя ощущаю каждой клеткой моей лютой ненависти. Я тебя физически ненавижу, как паразита, вдирающегося в меня против моей воли, порабощающего мою плоть. Нет ничего страшнее этого безумия, когда тело живет своей жизнью и подло, омерзительно предает меня.

— Нееет, — яростно сопротивляясь, выгибаясь под ним в жажде оттолкнуть, а он сжимает мои руки до синяков и двигается резкими толчками, все сильнее и сильнее, и я чувствую, как внизу живота становится горячо, как все те же волны идут по телу рябью извращенно-ненавистного наслаждения, яркого, как падающие звезды и острого, как лезвия меча…как его волчий взгляд из-под маски. Он жрет меня этим взглядом…трахает им так же глубоко, как и членом.

— Мокрая, ты знаешь, какая ты сейчас мокрая и скользкая? Как тесно сжимаешь меня изнутри…ооо, Саанан, какая же ты…отзывчивая.

Впился в мой рот поцелуем, с рычанием, переходящим в надсадный стон, но я укусила его за губу до крови, задыхаясь, продолжая извиваться, сохраняя остатки гордости…заливаясь слезами. Я так давно не плакала… а сейчас не просыхаю от слез, потому что меня больно ломают до треска, до адской болезненной пустоты внутри. Это так страшно: быть беспомощной перед грубой мужской силой…это так страшно: быть жалкой никем в руках сумасшедшего садиста и при всей ненависти к нему, чувствовать возбуждение.

— Нееет!

— Нет? ДААААА! Я сказал!

Сильнее, яростней двигается во мне, наклоняясь к груди, обхватывая губами сосок, втягивая в рот, ударяя по нему языком, сжимая зубами. И я уже не контролирую его власть над моим телом, невольно подаваясь навстречу толчкам его плоти во мне. Такой разрывающе огромной. Сама не заметила, как выгнулась, подставляя соски его рту, когда Рейн оторвался от моей груди. На его влажных губах заиграла ненавистная порочная улыбка.

— Нравится, когда я ласкаю тебя, ниада? Нравится, маалан? Покричишь еще для меня? Так же громко, как когда я вылизывал тебя?

Просунул руку между нашими телами, растирая мою плоть горячими пальцами, вглядываясь в мои пьяные глаза.

— Ненавижу, — с рыданием, переходящим в стон.

— О даааа, ненавидь…им имадан, какая же ты там горячая для меня. Я с тобой как животное…ненасытное, жадное, голодное. Что ты делаешь со мной, маалан? Пока смотрел на тебя спящую, — двигается во мне все быстрее и быстрее, говорит срывающимся шепотом, от которого все тело покрывается мурашками, жадно целуя мои губы, скулы, шею, — думал с ума сойду…одержим тобой, девочка-смерть…одержим…тобой…шеана, Саанан раздери. Удушил бы тебя, суку лассарскую, за это. Смотри на меня. Тебе хорошо со мной?

— Нет! Отвратительно, — выплевывая ему в лицо, не позволяя целовать, уворачиваясь от его губ и чувствуя, как по телу проходит уже знакомая волна приближающегося урагана. Снова…унижая меня еще больше, вызывая отвращение к себе с такой силой, что меня знобит от этой ненависти. Скоро я сойду с ума. Я долго не выдержу. Меня тошнит от реакции на его ненавистные ласки.

— Отвратительно?! А так? — забросил мои ноги себе на плечи и, опираясь на подушку, вошел еще глубже, и мои глаза сами закатываются от невыносимого ощущения наполненности…от ощущения каждой вены на его плоти, от ощущения его мощи, безжалостно таранящей мое лоно.

— Сдохниии, — искренне, исступленно хватая пересохшими губами раскалённый ядовитый воздух.

— Сдохну! Когда-нибудь…но не пока тебя трахаю, — зло сморит мне в глаза и остервенело долбится в мое тело, — не пока ты кончаешь подо мной и так кричишь. Давай еще раз…девочка. Давай, для меня, пока я не взорвался сам.

Отпустил мои руки, и я впилась ими в его плечи, оставляя кровавые борозды. С наслаждением сдирая его кожу и дрожа от напряжения. Все нервы гудят, как от озноба, натянуты до разрыва. Не так я представляла себе секс с мужчиной…совсем не так. Это не секс, а война… и я в ней всегда проигрываю. Унизительно, жалко и почти без сопротивления.

— Да! Вот так! Сходи с ума! Оставляй на мне свои следы…

Сама не понимаю, как обхватила его бедра ногами, изгибаясь, двигаясь навстречу, обезумевшая, взмокшая.

— Даааааа, девочка…как же ты близко.

Обхватил мое лицо ладонью, погружая большой палец мне в рот, набирая бешеный темп, от которого мне хочется выть и, обезумев, раздирать его ногтями.

— Кончай и смотри мне в глаза. Ненавидь меня. Громко ненавидь. Очень громко. Давай, закричи мне, как ненавидишь.

— Ненавижууу…будь ты, — оргазм, как стрела в висок, как высшая мера за то, что допустила все это безумие, — прокляяяят…Рееейн.

— Им имадан…, шеана моара… — сквозь пелену адского наслаждения вижу, как он запрокинул голову, как натянулись мышцы у него на груди, словно сейчас лопнут от напряжения, как приоткрылся рот в вопле наслаждения. Рычит, рвано двигаясь во мне, изливаясь внутри моего тела… а я… меня трясет от наслаждения и искренней ярости.

Откинулся на спину, тяжело дыша, а я снова свернулась на краю кровати, обхватив колени руками, стараясь не всхлипывать и не дрожать. Просто ждать, когда он уйдет и оставит меня одну, чтобы я терла свое тело мочалкой до красноты и рыдала над своим очередным поражением.

— Иди ко мне, маалан.

Тронул мою спину, а я дернулась от гадливости. Пусть он убирается. Пусть не трогает меня хотя бы после.

— Не прикасайся ко мне.

Усмехнулся и дернул за волосы, разворачивая лицом к себе и заглядывая в глаза.

— Несколько минут назад ты кончала подо мной…от каждого, мать твою, прикосновения выла, как голодная самка. А теперь «не прикасайся»?! Чего ты добиваешься? Ты с ума меня свести хочешь?

В темноте его глаза опять зафосфорились, как у настоящего зверя, как у гайлара в лесу, но мне не было страшно. Самое страшное уже случилось.

— Я не знаю, почему мое тело так меня предает. Я не знаю, что ТЫ делаешь с ним и какими саананскими силами ты заставляешь меня хотеть тебя, но внутри…там внутри я тебя не просто ненавижу. Я тебя презираю. И я не знаю, что это, но мне больно хотеть тебя…мне больно! — всхлипнула, глотая слезы.

— Похоть…вожделение. Вот что это. Банально просто, девочка-смерть. А боль и удовольствие всегда ходят по руку друг с другом.

— Нееет, меид — это грязь, скверна, болото. Вот что это.

Сжал мои волосы на затылке с такой силой, что я всхлипнула, притянул на себя, и его кожа под моей зашипела.

— А ты святая, да? Ты у нас непорочная?

— Нет…я — воин. Лассарский воин. А ты убил моих людей и держишь меня рабыней. Насилуешь мое тело. Ты — мой смертельный враг, и все, чего я хочу — это когда-нибудь лично оторвать тебе голову, валласар. И каждое твое прикосновение оскверняет не только мое тело, но и мою душу, мой народ. Неужели ты этого не понимаешь?

Взгляд Рейна стал не просто тяжелым, он стал весом в каменную глыбу, тянущую на самое дно бездны.

— Воин? Ты? Нет! Ты просто глупая женщина, которая жаждала потешить свое эго, прикрываясь смертями своих людей. Будь ты воином, ты бы сражалась головой, а не эмоциями. Ты бы стала моей женой и получила все, чего пожелаешь…потому что я готов был дать тебе все, а ты просто эмоциональная папенькина дочка, только и умеющая вопить — я велеария Лассара. Да никто ты теперь. Моя шлюха и подстилка. И ублажаешь меня, как я захочу и когда захочу. А теперь ляг и заткнись.

— Убирайся! — прошипела я, задыхаясь от ярости.

— Я буду спать здесь. С тобой, в этой постели. А утром ты ублажишь меня еще раз и, как бы тебе это ни было ненавистно, опять будешь кричать подо мной.

Рейн буквально швырнул меня на себя, прижимая с такой силой, что я задохнулась от боли в ребрах. Не знаю, каким образом он собирался спать. Я слышала, как горит его кожа на груди, чувствовала запах паленого мяса. А он лежал и не шевелился. Что он такое? Или не чувствует боли? Я же сжигаю его до костей, а он лежит на спине и держит меня за плечи.

Мы не спали оба. Он скрежетал зубами, а я смотрела в темноту и думала о том, что, когда убью его стану по-настоящему счастливой…еще один раз в своей жизни. Никому и никогда я не желала смерти настолько сильно, как ему.

Утром он встал с постели и голым прошелся по комнате, натягивая на ходу штаны. Я чуть приоткрыла глаза, глядя на струпья кожи и волдыри у него на груди. Больной, невменяемый ублюдок всю ночь терпел только для того, чтобы я лежала у него на груди?! Он сумасшедший!

Повернулся ко мне спиной, подхватывая рубашку с пола, а я увидела, что на его коже нет живого места. Вся спина покрыта уродливыми узловатыми шрамами от шипованных плетей инквизиции Лассара, и внутри что-то сжалось в тугой узел от понимания, что мы все просто жертвы обстоятельств и войны между нашими государствами. Это она сделала нас такими.

— Почему ты не убьешь меня, Рейн? Отомсти за кровь своих близких, отомсти за их смерть — убей меня. Отправь мою голову отцу. Сжалься надо мной и над собой. Это не может продолжаться вечно!

Он резко обернулся ко мне. Медленно подошел к постели, опускаясь на ее краешек и наклоняясь надо мной так низко, что я ощущала его горячее дыхание. Он всегда был горячим, как кипяток, даже в холод, даже на улице.

— Ты еще не поняла, маалан? Я не могу тебя убить!

— Почему? — всхлипнула я, — Прекрати эту пытку. Освободи нас обоих.

— Я люблю тебя. Ничего не изменится с твоей смертью, маалан. Пытка не закончится. Для меня никогда…а твоя… Я бы лучше перерезал себе глотку, чем прекратил твои мучения. Мы будем гореть в этом аду только вместе, Одейя Вийяр. Только вдвоем.

Мне казалось, он снова издевается надо мной. Насмехается и играет в какую-то грязную, только ему понятную игру.

— Ты не умеешь любить. Ты — чудовище. Ты отвратительное, жестокое чудовище.

— Тогда представь, какой чудовищной может быть моя любовь к тебе, маалан.

— Любовь не может быть чудовищной…любовь — это свет…это счастье. Ты не знаешь, что это такое. Такие, как ты, не умеют любить.

— Счастье придумали наивные маленькие девочки с красными волосами. Эфемерное счастье с безымянным любовником из своего прошлого. А любовь, она страшная и черная…она убивает. Любовь убивает, маалан…оставляет самые скверные черты…обнажает самые уродливые шрамы души. Выворачивает недостатки и страхи мясом наружу. У любви больные и сумасшедшие глаза. Любовь и счастье редко ходят вместе.

Когда он ушел, я еще долго смотрела в пустое пространство его спальни, а в голове звучали его зловещие слова о любви. Это у него она такая…Звериная. Я же знаю, что она может быть другой.