Борьба между личностью и общественностью

IV.

Наступление третьего периода, т.-е. настоящий индивидуализм, Мишель видит в Монтескьё. По определению Монтескьё, свобода есть право делать то, что дозволяет закон. Закон же в стране, где он действительно существует, состоит в том, «чтобы каждый мог делать то, чего должно желать, и никоим образом не мог быть принужден делать то, чего не должно желать».

Здесь ставится на первый план закон, а основой самого закона является только этическое начало «должного». Но в этих двух формулах говорится еще только о личной свободе граждан, а не о праве их на власть или участие в ней. Монтескьё строго разграничивает два этих понятия, находя, что свобода возможна во всех формах государственности, а не в одних только демократиях. В античных демократиях граждане участвовали во власти, но они не были свободны как личности, так как всецело подавлялись идеей государства. На то же явление указывает между прочим Людвиг Штейн, видя в этом главное отличие отношений между личностью и государством теперь и в античном мире. Итак, Монтескьё прав, разграничив два этих вида свободы.

Я не буду излагать подробно идей Монтескьё, предполагая, что они достаточно знакомы: он советует разделение властей, чтоб одна могла умерять или сдерживать другую; он советует не давать преобладания одному началу, — наприм., аристократическому, или демократическому, — и опять с той же целью взаимного «умерения». Влияние английских учреждений здесь бесспорно и очевидно.

Замечательно, что другой яркий представитель индивидуализма, Жан-Жак Руссо, резко полемизировал с Монтескьё. Он находил его «разделение властей» напоминающим тот японский фокус, когда человек разрубается на несколько кусков и затем, по воле фокусника, они срастаются в одно целое.

По мнению Руссо, власть принадлежит всем, как одному целому, связанному договором. Она не может быть отчуждаема или передоверяема (как общая), не нуждается ни в каких гарантиях для своих подданных, так как все они в то же время и властители.

Это — сколок с античного государства и как там, так и у Руссо, на первый план выдвинуто право участия во власти, а личная свобода совершенно подавлена: все могут вмешиваться в личную жизнь каждого, — даже в моральную жизнь, так как Руссо, по примеру античных государств, объединяет религиозную и политическую власть.

Мишель видит в идеях индивидуалистов влияние Америки и Англия, а здесь они развились на почве протестантизма (Курно: Исследование о последовательности основных идей 1861, и Боржо (Borgeaud) о том же в 1890—91 и 93 гг.) Солдаты Кромвеля привыкли избирать своих руководителей культа в конгрегациях и доверять им путем избрания все права, какими обладали. Такую же демократическую идею, вытекающую из равенства всех перед Христом, из высокого почтения к личности человека, как носительнице божественного начала, — они стремились внести и в государство.

Наоборот, противоположное направление, как мы уже заметили, более тесно связано с католицизмом. Его отличительная особенность — отрицание значения личности. И это отрицание может являться на самых различных основаниях: у Боссюэта, Сен-Мартена, де-Местра, Бонадьда, Ламенэ отрицание это опирается на божеском всемогуществе, у физиократов и Галлера — на всемогуществе законов природы, у Гегеля — на законе развития мировой идеи3, у Шопенгауэра — на развитии мировой води, у Сен-Симонистов, О. Конта, Луи-Блана, Маркса, Энгельса — на основании закона общей эволюции, или эволюции экономической. Сен-симонисты, по словам Мишеля, создали настоящую религию эволюции, при помощи которой «реабилитировали великие исторические преступления не только Ришелье, но и Катерины Медичи. По этической доктрине Бюше (сен-симониста), «нравственно все, что имеет общественную цель, какое бы зло при этом ни причинялось индивидууму». Сведение личности к нулю здесь очевидно. Тоже у Пьера Леру и О. Конта (у «личности нет ничего, что не было бы дано ей человечеством»). Но при этом забывалось, что и, наоборот, у человечества не было ничего, что не было бы ему дано личностью.

Но здесь снова замечается факт уже указанный выше: Сен-Симон, требовавший всюду применения науки (которая им понималась не в смысле опытной науки, как у англичан, а в смысле синтетического и дедуктивного сведения всех явлений жизни к законам физическим), этот же Сен-Симон проповедует в политической области, чтобы «действие власти ограничивалось насколько возможно», и чтобы люди «пользовались величайшей степенью свободы, какая только совместима с состоянием общества».

Таким образом, выясняется довольно любопытный факт, что на одной и той же философской почве могут возникать самые противоположные политические и экономические воззрения. Впрочем, с тех пор как история философия знает правых и левых гегелианцев, эта истина не должна бы была составлять новости. Та горячность, с какой у нас спорят часто об общих идеях миросозерцания, обвиняя их в тех ни других практических следствиях, есть или нетерпимость, или недоразумение, хотя, конечно, не всегда.

Мишель рассматривает дальше тот взрыв реакции, который наступил после взрыва индивидуалистических воззрений. Не говоря уже о теократической реакции в лице де-Местра, Сен-Мартена, де-Бональда, Ламенэ и др., та же реакция сказалась в сен-симонизне, позитивизме, а позднее в государственном социализме, граничившем, особенно в Германии, с цезаризмом. Эта реакция не ограничивалась Францией, она захватила не только Германию (Савиньи, Гегель) но и Англию (Бёрк, Бентам).

Последний говорит, что хорошая администрация, хорошие законы и благо наибольшего числа людей гораздо лучше политической свободы4.

Пропускаю главы о Прудоне, Фурье (которых Мишель называет парадоксалистами индивидуализма), о Марксе, Энгельсе и экономическом материализме, и перейду прямо к выводам.

Мишель становится на сторону индивидуализма, но указывает предварительно некоторые крупные ошибки его, которые должны и могут быть исправлены по указаниям того горького опыта, какой пережило человечество с конца XVIII в., т.-е. с эпохи зарождения индивидуализма и до наших дней.

Эти ошибки не в том только, что индивидуализм XVIII в., проповедуя свободу индивидуума, не задумывался строго над отношениями индивидуума к государству и над гарантиями, обеспечивающими настоящую свободу, — они еще и в том, что индивидуализм XVIII в. принимал в соображение не конкретных людей с их слабостями, а идеального человека, оторванного от места и времени и наделенного известными, теоретически-определенными свойствами и потребностями. Далее, он не предчувствовал вторжения капитализма, при котором свобода, объявленная законом, становилась фиктивной, так как у человека, лишенного средств в существованию, не было фактического права жить и свободно довариваться.

Наконец, индивидуализм XVIII в. поставил принципом оппозицию государству, не приняв во внимание, что государство меняется, что в высшей стадии своего развития оно есть ни больше, ни меньше как сумма индивидуумов.

Но эти ошибки прежнего индивидуализма были неизбежны, и они были несомненно искренни, основаны на желании общаге блага. Индивидуалисты XVIII века не могли и представить себе, чтобы, например, принцип laissez faire мог современем кого-либо обездолить. Сами они вели скромную жизнь, были поглощены всецело вопросами высшего порядка и самосовершенствованием. Им казалось, что несовершенства людей являются продуктами неправильного государственного устройства и невежества, и что если изменится то и другое, то все станут такими же, какими были сами они, т.-е. бескорыстными и самоотверженными работниками общественного блага и совершенствования. У них не было опыта, который подсказал бы им мысль о необходимости гарантировать законом не только свободу, но и «право жить».

Броме того, они не могли в то время признать в государстве гарантий для свободы. Перед ними во Франции XVII в. был противоположный опыт, а все, что они знали лучшего в Англии, Америке, в античных демократиях, они стремились пересадить на свою почву, не принимая во внимание особенностей тех индивидуумов, к которым все это переносилось. Противникам же индивидуализма Мишель возражает, что нельзя одну и ту же формулу применять к различным стадиям развития обществ. Возьмем, например, теорию договора: в настоящее время (а не в отдаленные времена) государство мало-по-малу становится действительно договорным, в котором сознание и личность играют великую роль. Но было время, — и тут правы противники индивидуализма (т.-е. правы отчасти), — когда индивидуум был почти равен нулю, когда внешние условия, законы природы, законы эволюции действительно играли личностью, как ветер щепкой. Однако, это время миновало. И ошибка противников индивидуализма (философских?) именно в том и заключается, что они хотят прошедшее сделать законом и для настоящего.

Мишель преклоняется перед точными методами в социальной науке: пусть работает статистика, пусть определяются законы связи и последовательности общественных явлений, но пусть этих законов не навязывают нам в настоящей стадии развития, когда человечество живет сознательно; пусть, наконец, их не навязывают грядущему, которое будет еще сознательнее, овладев еще больше и законами природы, и законами эволюции для своих целей.

Как устроится это грядущее, нельзя сказать на основании какого-либо одного принципа или одной формулы. Устройство это необходимо должно совершаться при помощи науки но не в том смысле, чтобы людям навязывались известные принципы и формулы, а в том смысле, чтобы наука определяла, что более пригодно для тех или иных условий.

Такая главенствующая роль, проектируемая для науки, едва ли не противоречит принципу индивидуализма, как бы ни оговаривался автор относительно необходимости ничего не навязывать и остерегаться однообразных принципов.

Вообще надо заметить, что в положительной части своего труда Мишель гораздо слабее, чем в исторической. Он старается по возможности примирить все воинствующие начала нашей эпохи, но это вовсе но так легко сделать, как легко написать, или взвалить всю тяжесть решений на науку.

По адресу экономистов-реформаторов Мишель говорит: «некоторые противники индивидуализма были правы, когда требовали дли всех членов общества права жить и указывали на зло той политической экономии, которая была безразлична к страданиям и лишениям большинстве. Но они ошибались с того момента, когда перестали видеть в человеческом обществе что бы то ни было, кроме распределения богатств».

Поэтому Мишель ставит на первом плане такую формулу справедливости: «право равное для всех членов общества жить и становиться личностями» (стр. 676). На стр. 646, слова: «становиться личностями» заменены словами «возвышаться посредством образования».

Все это — хорошие вещи, но — как все это будет достигнуто и почему будет достигнуто, — ясных указаний или доказательств мы у Мишеля не находим. Их несколько больше у Людвига Штейна, к которому мы и перейдем теперь.