Борьба между личностью и общественностью

V.

Штейн прежде всего отличается от Мишеля тем, что для него элементы социальной задачи представляются в трех принципах, а не в двух, как у Мишеля. У этого последнего дело идет только об отношении личности и государства; у Штейна — об отношениях личности, общества и государства.

Мишель совершенно упускает значение общества, как такового, а между тем Штейн показывает, что общество есть самостоятельный элемент процесса, что оно не есть только простая сумма индивидуумов и что, кроме того, оно должно быть отграничено от понятия государства.

Под «обществом» Штейн понимает (стр. 107) «просто условия или отношение (Verhältnis) сотрудничества иди совместной деятельности, надстраивающиеся над индивидуумами и упорядочивающие их взаимные отношения. Между тем, государство есть учреждение, имеющее целью обеспечить землю и территорию, а также защищать жизнь и собственность внутри и снаружи (общества)».

Автору приходится посвятить еще не мало страниц на выяснение этого предварительного определения.

Так, он не считает обществом семейного союза, особенно если он основан только на кровном родстве. То, что вытекает из непосредственных биологических потребностей и связей еще не есть общество, а только союз. Общество является лишь с того момента, когда возникает нечто вроде внешнего условия (convention), как регулятора отношений (стр. 62).

Но и союзы (Gemeinschaft), предшествующие появлению общества, создаются из нескольких элементов и переживают известные стадии или моменты. Общим же отличительным их признаком можно считать то, что в них все обусловливается инстинктивными влечениями, а так как инстинкты ничем не урегулированы, то жизнь в союзах зависит от случайностей, от произвола и прихоти сильнейших, и т. п. Первым моментом союза можно считать кровное родство, затем общность занимаемого места (одна пещера), далее — половой инстинкт, вызывавший столкновения, наконец, четвертый момент, вызывавший особенно частые столкновения, — момент борьбы за экономическое существование, — причем столкновения могли возникать из различий и разной интенсивности вкусов, желаний etc. К этому периоду относится возникновение разделений труда, как некоторый выход из лабиринта возможных столкновений5. Но, с большим и большим проникновением в союз разделения труда, возникают уже зачатки некоторых правил относительно прав и обязанностей, хотя бы, например, для регулирования отношений между союзок кровным и союзом местным. И вот, только здесь, на место инстинктивной деятельности, возникают руководящие мотивы (Leitmotive). Это и есть первое стропило социальной организации. Эти первые инстинктивные правила кристаллизуются мало-по-малу в более прочные нормы: более прочны они уже потому, что более сознательны. Штейн проводит мимоходом параллели между развитием этих норм и развитием языка (который он считаем пятым элементом первоначального союза). Законодатели языка (грамматики), как и законодатели в буквальном смысле этого слова, лишь придают сознательные формы тому, что образовано инстинктивно самим союзом. Государство составляет высшую и гораздо более позднюю ступень развития общества (социальной эволюции). В диком состоянии, а также на первых ступенях варварства, совершенно неизвестен тот социальный агрегат, который мы называем государством. Первоначальные же формы — речи, права и нравов — ведут сначала только к образованию общества.

Уже из этого образования, после того как оно пережило множество поколений, испытало бесчисленные взаимодействия и влияния, требующие интегрирования, развилась структура государственного устройства.

Что касается образования собственности, как одного из важнейших факторов позднейшего права, то собственности предшествовало просто обладание или имущество (Besitz), которое само могло возникнуть лишь после образования у человека понятия числа и времени. У жителей тропического климата, обходившихся без жилищ и запасов пищи, потребность в имуществе может долго отсутствовать, а потому нет и «желания имущества» (Besitzwillen Иеринга) или «представления об имуществе» (Штейн).

Но, по мере увеличения народонаселения, начинало недоставать продуктов естественного питания; человечество вынуждено было переходить в более и более отдаленные и, следовательно, в более холодные области. Здесь уже необходимо нужно было думать о запасах, так как зимние периоды лишали возможности поддерживать жизнь охотой и т. п. В этой возрастающей борьбе за существование и возникло представление о будущем, как оно должно было возникнуть, наприм., и у перелетных птиц. Подбор и наследственность должны были развивать и укреплять дальше эту работу. Но у человека к этому присоединилась и умственная деятельность (интеллектуальная функция).

Таким образом, первыми основателями имущества, а в то же время и победителями в борьбе за существование, — победителями в том смысле, что они пережили других, — были люди, у которых сильнее развились представления о времени, т.-е. о грядущем, и о страданиях, соединенных с наступлением зимы.

Великую революцию в имущественных отношениях должно было произвести прежде всего приручение животных. Этот момент был переходным от жизни рыболовов и охотников к жизни пастушеской. «Домашние животные, — говорить фон-Бэр, — были ступенью, через которую пришло в сознание арийских народов понятие о собственности. Недвижимая собственность не считалась в древнейшие времена частной собственностью, а рассматривалась как общее достояние. Мысль об исключительном отношении индивидуума к вещи была сознана впервые только относительно животных (а принадлежности костюма и домашнего хозяйства?). Затем она переходила различные стадия, отражающие различные фазы того образа жизни, которые прошло человечество: охотничий, рыболовный, пастушеский, земледельческий».

Везде, где возникало правовое состояние, оно было слито с понятием собственности. По словам Пухты, «мы не можем мыслить никакого правового состояния, в котором уже не являлось бы в сознании понятие о собственности».

Но образовавшееся понятие о собственности нельзя считать устойчивым и оформившимся сразу. Наоборот, оно само еще блуждает между различными формами.

Подводя итоги как первоначальному развитию собственности, так и развитию брака (которое Штейн прослеживает на основании новейших исследований), автор приходит к следующему заключению: везде мы видим «переход от отсутствия правил (Regellosigkeit) к возникающим социальным императивам, от союза к обществу, от коммунизма (общего пользования и владения) к индивидуализму, от хаотической, беспорядочной массы к выработавшейся единичной личности» (стр. 91).

Мы не будем следить за дальнейшим процессом развития собственности в ее переходе от общей в частной. Наметим только главные моменты. Мы видели уже значение в этом отношении домашних животных, теперь добавим еще рабство, в котором Штейн видит условие перехода к более высоким культурным формам; борьба за землю послужила к возникновению культа физической силы. Постепенное дифференцирование собственности обусловливало и дифференцирование общества. Оно существовало уже во времена Гомера, Библии и египетских иероглифов. В Риме переход от аграрной общинности к индивидуализму совершился так рано и широко, что основные формы римского вещного права мы встречаем уже в древнейшие времена.

Штейн замечает факт, имеющий важное значение для его дальнейших выводов: даже в самом Риме понятие о собственности было неустойчиво и классический тип правовых форм подвергайся колебаниям, смотря по социальным потребностям или политической тактике.

Если выступивший вперед в Римском государстве плебейский элемент заставлял ограничить аграрный коммунизм, то достигалось усиление недвижимой частной собственности. Если, наоборот, в конце республики, политические соображения требовали отмены частной недвижимой собственности в завоеванных провинциях, ради государственного всемогущества Рима, то начиналось обратное течение.

«Одним словом, понятие собственности принимало некогда те формы, какие наиболее соответствовали социальной потребности. Но только эта потребность должна была обладать средствами власти (Machtmittel), чтобы приобрести значение и быть выслушанной» (стр. 102).

Отсюда Штейн приходит к выводу, что попытки установить в этой области нечто незыблемое так же несостоятельны, как попытка детей строить песочные замки, разлетающиеся при малейшем ветре. Думать, что собственность приняла свою окончательную форму, значит думать, что эволюция окончила свой процесс на том моменте, в который мы живем. Между тем, очевидно, что сама собственность есть момент, вырабатывавший совершенно новые чувствования, каких не могло возникнуть при хаотическом владении, а именно: первобытный человек делал сам все для себя; поэтому он мог себя чувствовать почти совершенно независимым от окружающего общества. Частная собственность, сопровождавшаяся широким разделением труда, сделала то, что ни один член общества не может обойтись без работы десятков, а быть может и сотен других. Это повело к развитию сознания о взаимной связи и зависимости всех и каждого, а в результате явилось развитие альтрюистических чувств6. Тип современного общества тяготеет больше и больше в такой формуле: децентрализация работы и централизация выгод или пользы (Interessen).

Но здесь, по мнению Штейна, возникает дилемма: если, с одной стороны, частная собственность была благодетельна в этическом отношении, развивая альтрюизм высших классов, то, с другой стороны, этот самый, развившийся благодаря ей альтрюизм протестует против многих ее последствий. И, замечательно, — говорит Людвиг Штейн, — что такие протесты возникают прежде всего среди самих же представителей собственности, с их более развитым и просвещенным альтрюистическим чувством. Но как же быть, если исторически собственность доказала свое великое моральное значение? Ведь, поэтому, возвращение к первобытной общинности было бы возвратом в торжеству эгоизма и падением одного из стимулов этического совершенствования?

Штейн видит исход из этой дилеммы в компромиссе: ближайшею общественною целью должна быть не полная отмена этого института, а более равномерное и, рядом с этим, более справедливое распределение собственности.

Штейн выражает это в следующей формуле, которая будет понятна, если мы предупредим, что употребленное нами в ней слово «общинный» не вполне отвечает подлиннику, но более удобно для русских читателей.

Штейн говорить: «общественный идеал есть индивидуализм, смягченный общинным характером государственного распорядка».

Эта формула станет вполне ясной для читателя, если мы добавим, что, по Штейну, государство — и в настоящее время, и прежде — стремилось вносить и вносило в отношения между личностью и обществом поправки, носящие общинные черты.

Так, наприм., введение фабричного законодательства, охрана лесов, налог в пользу бедных и многоразличные ограничения безусловного права частной собственности в интересах целого, носят явные следы «общинных» признаков в деятельности государства.

Однако, если бы кто-нибудь понял это в том смысле, что цель государства есть вообще культивирование среди людей общинных начал, вместо стремлений индивидуализма, тот совершенно не понял бы мысли Штейна. Роль государства состоит в постоянном установлении равновесия между двумя борющимися началами — индивидуальным и родовым. Индивидуум обладает стремлением удаляться от централизации (центробежность); наоборот, интересы рода или вида стремятся централизировать его, прикрепить, обезличить во имя общих интересов (центростремительность).

Человеческое общество, в первых периодах своего развития, было подчинено общим законам, направлявшим его эволюцию: борьба между сильными и слабыми обществами, между более сплоченными и менее сплоченными, заставляла падать общества, в которых преобладало индивидуальное начало над сплоченностью и готовностью бороться как один человек. Но это длилось лишь до тех пор, пока человек, по недостатку знаний, по слабости и незащищенности, являлся игрушкой общих законов природы. Между тем, человек отличается от остальных животных и их обществ тем, что он знает свою историю, что, благодаря этому, он может обратить бессознательный процесс своей эволюции в сознательно поставленные цели. Но кто же ставить эти цели? В ком живет сознание истории, а, стало быть, и всего прошлого опыта? Кто, одним словом, является носителем сознания, мысли, критики, предвидения, идеалов и пр.? Конечно, индивидуум.

И вот, в то время, как естественный процесс эволюции, — как это всегда бывает, — действовал в направлении, сохранения рода или вида, индивидуум, как единственно-чувствующее и сознательное существо, ставит свои собственные, индивидуальные цели — блага, развития и т. д. Но мог ли он осуществить их в изолированном состоянии? Конечно, нет. Мог ли он осуществить их через все общество, как таковое? Тоже нет, потому что именно в обществе и запечатлевалось действие автоматической эволюции, создававшее формы, которые подавляли личность. И вот, в государстве явился корректив, уравновешивающий два этих стремления — стремления личности, с одной стороны, и тяготение над нею автоматической эволюции, с другой стороны. Эта функция государства, конечно, проявлялась не всегда одинаково: мы видели, что иногда государство поддерживало потребности индивидуализма, иногда коллективизма или рода (наприм., в Риме).

Штейн не исследует вопроса, насколько успешно поддерживалось при этом равновесие и действительно ли государство всегда угадывало правильно, какая сторона нуждается в его защите. Ему этот вопрос, повидимому, казался второстепенным, а считал он важным только одно — доказать, что эту функцию уравновешения исполняло только государство и могло исполнить только оно. А зависит это оттого, что государство устойчиво, а общество изменчиво-текуче. Связующее средство в обществе это — такт, а в государстве — закон; члены общества держатся в известных отношениях друг в другу — нравами, а члены государства — правом.

Однако, в настоящее время, общество представляет всемирно-гражданский союз, обнаруживающийся «общественным мнением» цивилизованного мира, которое теперь выступает с почти такою же властностью, с какой в средние века выступала церковь, а в древности политический абсолютизм царской власти. Между тем государство тесно связано с нацией и интересом только своих членов (стр. 543).

В разные эпохи роль государства определялась различно: в античные времена полагали, что цель государства в нем самом, а индивидуумы суть только средства для этой цели; теологи считали государство божественным учреждением; наконец, его рассматривали как «поместье князей или королей»; «мы же, — говорит Штейн, — считаем государству особенно в его теперешней стадии, прочной организующей системой непосредственного упорядочения соединенных в нем индивидуумов и групп, ради равновесия польз, правильной личной жизни единиц и польз нации, а затем и польз всего человечества».

По мере развития общества и государства, бессознательная деятельность их становится все более сознательной и разумно целесообразной. Одновременно с этим происходят соответствующие изменения в самом праве, которое более и более «социализируется». Тот же процесс социализации заключается в религии, искусстве, науке. И эта же тенденция должна быть поставлена идеалом грядущего. Под социализированием права Штейн понимает «правовую защиту слабых в хозяйственном отношении; сознательное соподчинение польз единицы пользам более обширного целого, иначе говоря, — государства, а в конце концов целого человечества» (стр. 607).

«Косвенно это социализирование ведет к благу самих индивидуумов»... «Абсолютная экономическая свобода индивидуумов, господствующая теперь, есть, с социологической точки зрения, бессмыслица. Свобода должна быть только относительной, а экономическое равенство людей может быть только пропорциональным» (стр. 608).

«Нашей ближайшей задачей должно быть создание новой социализирующей среды» (стр. 659).

Таким образом, система Штейна требует веры в грядущее обобществление (социализирование) всех факторов общественной жизни, и хотя, на этом основании, он протестует против общественного пессимизма, видя в некоторых его формах болезнь, однако и его система оставляет возможность многих сомнений и вопросов, которые мы укажем далее. Теперь же добавим, что автор, рассматривая современный экономический кризис и его требования с «философской» точки зрения, считает нашу эпоху имеющей значение гораздо более широкое, чем кажется: дело идет далеко не об одном только изменении экономических отношений, а о новом фазисе культуры. И этот фазис столь же грандиозен, как эпохи «возрождения», «гуманизма», «реформации». Ведь современный «социальный оптимизм ясно видит перед глазами цель, состоящую в общем физиологическом, умственном и моральном подъеме человеческого типа».

Во всяком случае, задача об отношениях индивидуума, общества и государства разрешена им едва ли достаточно определенно; у читателя остаются некоторые вопросы, которые скорее загромождаются, чем освещаются изобилием материала, даваемого автором: наприм., не видно, откуда государство берет силу для сохранения равновесия между индивидом и родом. Не видно, следует ли общество считать тождественным с понятием рода или вида? Каким образом государство имеет возможность опираться то на требования индивидуумов, то на требования вида (или общества), чтобы дать перевес то тем, то другим? Каким образом оно знает, кому следует дать в данное время перевес? В одной из вышеприведенных выписок мы видели, что потребность должна иметь в распоряжении известные «средства власти» или силы, чтобы быть услышанной и чтобы перевесить на свою сторону решение. Но не сводится ли в таком случае все дело на борьбу общественных групп? И тогда какова же роль государства, как такового? Какова будет его роль при «социализации» всех элементов? Не поглотит ли эта социализация личности, т.-е. ее свободы?

На все эти вопросы мы не заходим точных ответов у Штейна. Повидимому, его теория постепенного обобществления всех факторов социальной эволюции представляет возможность полного слияния государства и общества. Но где же тогда будет уравновешивающий регулятор тенденций личности и тенденций вида? Или, быт может, с высшим развитием сознательности окончатся коллизии между индивидом и видом? Быть может, таким результатом будет, как полагает Спенсер, развившийся до высших степеней абсолютный альтрюизм.

Для философских надежд, поддерживающих оптимистическое настроение духа, это, быть может, и хорошо; однако, как справедливо замечает Гёффдинг, в своей «Этике», все такие оптимистические надежды имеют свойство несколько затуманивать наш взгляд на настоящее с его реальными страданиями, мучительными текущими вопросами и коллизиями, в которых намечаются разве только слабые признаки альтрюистических тенденций будущего.

Поэтому, вернемся к реальной действительности, посмотрим, не даст ли нам каких-нибудь разъяснений книга Прэнса, который стоит на более реальной почве исторических и насущных явлений жизни (Прэнс — профессор Брюссельского университета и бывший товарищ министра юстиции в Бельгии).