Борьба между личностью и общественностью

VI.

Бельгийский ученый замечает, как и Штейн, существование в истории постоянных колебаний между двумя факторами, личностью и государственностью. То усиливается государственность и принижается личность, то наоборот. Но автор объясняет эту неустойчивость не тем, что государство, — стоящее по Штейну как бы отдельно от общества, — стремится уравновесит интересы личности и вида, а просто тем, что когда большинство чувствует, что его эксплуатация меньшинством стала невыносимой, оно бросается под защиту власти и вызывает ограничения свободы, и наоборот. Очевидно, отсюда и родилась мысль, будто бы демократия всегда ограничивает личную свободу, вызывает диктатуру, цезаризм, крайнюю централизацию etc.

Но всегда ли так должно быть? Закон ли это? Или, наоборот, можно заметить признаки перемены и в этом отношении, в фактах прогресса человечества?

Бо́льшая простота и реальность постановки вопроса у Прэнса уже тут ярко бросаются в глаза.

Когда массы то ищут защиты у власти, то снова борются против нее, доходя до крайнего отрицания и даже анархизма, то тут не раз замечалось одно недоразумение: принципу власти приписывали то, в чем повинна централизация. Если бы возможно было указать форму, объединяющую и автономию личности или общественных групп, и сильную регулирующую власть, то задача была бы решена. Чтобы доказать, что дело в централизации, Прэнс говорит, что и Гумбольдт в своей книге Опыт о границах деятельности государства, и Жюль Симон в соч. О свободе, и Дюкрепьё в этюде Миссия государства и т. д., и т. д., указывают на опасности усиления не самой власти, а только централизации ее. Картины, рисуемые ими, служат лишь к подтверждению того, как усиленно-централизующееся государство приводит к вредному для развития и жизни единообразию, как, стремясь, наприм., лечит какую-нибудь сознанную общественную болезнь однообразными средствами, излишне централизованное государство рискует породить другую болезнь в другой части общества и кончает тем, что приносит в жертву какую-нибудь группу интересов благу той группы, которую оно защищает. Точно также плоды не власти самой по себе, а ее крайней централизации, такие факты: принужденная заниматься многочисленными предметами и личностями, такая власть приходит неизбежно к созданию новых колес в машине управления, для которых необходимы новые и новые налоги; рядом с этим идет прогрессивное разрастание бюрократии, кадров администрации, ускользающих от контроля и не побуждаемых к совершенствованию взаимной конкуренцией» (стр. 59).

Все это плоды централизации, а не власти, и писатели, видевшие в этом зло, предлагали в качестве лекарств не безвластие (анархию), а только децентрализацию.

Но откуда Прэнс делает вывод, что колебания обществ от власти в свободе и обратно вовсе не составляют вечного закона? Если зло в централизации, — говорить он, — то, по мере сознания людьми и самим государством необходимости децентрализоваться, устранятся и причины, заставлявшие бросаться от власти к крайнему индивидуализму. «Власть должна быть локализирована в многочисленных местных организациях». По замечанию Токвилля, «децентрализация есть единственное выражение власти, которое согласует порядок с демократией и препятствует этой последней сделаться тиранией большинства». Прэнс указывает, между прочим, что все бедствия республиканской Франции и в прошлом, и в настоящем заключаются в централизации ее власти, тогда как, наприм., монархическая Англия представляет тип децентрализации7. Очевидно, централизация не совпадает непременно с какой-нибудь формой государственного устройства, а зависит от иных, более глубоких, органических причин.

Какие же это причины? Откуда взялась современная централизация?

По мнению Прэнса, Европа взяла ее от римской цивилизации, но эту цивилизацию и погубила именно централизация. «Цезаря Рима завещали нам тип власти, оторванной от исторической почвы, оторванной я от жизни общества, — власти, живущей выше нации и вне ее и поглощающей в свою пользу все коллективные и индивидуальные права. Цезаря устраняли граждан от государственной жизнедеятельности, они стремились к монополии управления, они надеялись выполнить единично и исключительно сами миссию опекунов и пестунов, они присвоивали себе право все предвидеть, все направлять, проникать всюду, действовать для общего блага, управлять малейшими частностями политической организации посредством администрации, однообразно отражающей внушения одной воли. Таким образом, они заменили дорого-стоющим, громоздким и малоподвижным механизмом естественные силы нации» (стр. 62).

Средние века временно противопоставили этому «гигантскому цветку римской культуры» свою общинную группировку, коренящуюся в примитивном общинном строе франков, германцев, англо-саксонцев. В этих общинах каждый в своей группе учился общественной жизни, каждый, участвуя в коллективной деятельности, участвовал и в коллективных решениях, каждый был и судьей, и солдатом, и законодателем, и администратором, и правящим, я управляемым. Местная свобода их сближала, заставляла чувствовать, что они нужны друг другу, а почетное исполнение местных функций давало им опытность, зрелость, вдумчивость.

Но, однако, эта структура общества пала, хотя Прэнс и называет ее «органической». Почему же она погибла? Как могла ее победить римская административная машина? «В ней не было единства», отвечает автор. Рим же, наоборот, стремился к идеальному единству, а потому и разбил в мельчайшую пыль эту органическую структуру естественных федераций.

Не будем следить вместе с Прэнсом за развитием этой централизации, которой помогли и юристы, увлекавшиеся римскими идеями, и теологи, и государственные люди. «В общем, три последние столетия представляют в различных странах Европы отражение и продолжение века Августа, т.-е. систему, делающую из нации мягкое тесто, которое законодатель может резать на кусочки, но которое, в то же время, может позволить солдату, имевшему успех, сбить ее с пути и запрячь в свою колесницу». Конвент также унижал местную автономию, как и Людовик XIV, я вот теперь мы видим результаты! Демократия действовала даже резче в деле централизации: ведь она чувствовала себя более вправе вторгаться даже в мелочи частного быта.

Таким образом, мы видим здесь еще более наглядное подтверждение мысли, встреченной уже у Мишеля: демократия решает только задачу участия во власти, но еще не решает вопроса о свободе личности, говорит Мишель. Теперь мы видим, что она, сама по себе, не решает даже вопроса о свободе (т.-е. автономии) местных органических структур. Это совсем особые задачи; их не следует смешивать, но их беспрестанно смешивают.

Таким образом, в результате централизации является распадение органических молекул общества и обращение их в пыль, в отдельные, разрозненные атомы. Эта разрозненность и атомность общества дает в результате и полное бессилие личности, т.-е. человек, разобщенный с другими, есть ничто по своей слабости. Кажущийся индивидуализм такого состояния есть в сущности полное обезличение перед единым, огромным, машинообразным целым.

В таком-то состоянии атомно-раздробленных и бессильных масс и застает Европу капитализм. Но, прежде чем перейдем к определению его значения, посмотрим на то, как понимает Прэнс сущность прогресса.

Он видит ее в том, что «человечество, в течение всей своей истории, научалось получать одинаковые результаты при меньшем и меньшем расходе труда и времени.» Поэтому, во-первых, оно могло производить все большее и большее число предметов и, во-вторых, у него оставался все больший и больший досуг на производство предметов высшей культуры, удовлетворяющих не одним только потребностям физиологического самосохранения, а и потребностям умственным, эстетическим, моральным и т. п. Разделение труда служило той же задаче прогресса.

Так как в обществе, — как и в отдельном человеке, — то, что бывает сперва сознательной деятельностью, потом становится привычной и механической работой, то прогресс совершается все быстрее и быстрее.

Человек стремится сперва к необходимому, потом к излишнему. Но излишнее скоро становится привычным, а потому в свою очередь необходимым, и, таким образом, стремление в счастью продолжается без конца.

В силу этого, экономическая история Европы показывает нам, — начиная с Возрождения, — сперва эмансипацию среднего класса, а потом и эмансипацию рабочего класса.

«Фиктивно-свободный, но бессильный, а потому и униженный рабочий, каким мы видим его в начале нашего столетия, становится в концу его кооператором, избирателем». Его стремление — уменьшить число часов труда и увеличить заработную плату есть выражение того же общего закона прогресса, какой мы видим выше: «получать предметы с меньшей затратой труда и времени».

В результате, и здесь должно получиться то, что достигнуто общим прогрессом, т.-е. не только увеличение благосостояния, но и возможность воспитать в себе высшие потребности, — умственные, этические, эстетические, семейные, так как даже эти последние были подавлены в момент атомистической разрозненности. Прэнс рисует в доказательство этого яркие картины бессемейности, нравственного падения, даже полного разврата, относящиеся в периодам, когда рабочий еще не взялся за создание своей новой группировки в кооперациях различного рода и характера.

Прэнс видит, конечно, глубокую разницу между этими новейшими ячейками и той старинной, «органической» группировкой, какая была в средние века; но он показывает, что принцип и там, и здесь один и тот же: как разрозненный атом, человек бессилен; соединяясь в молекулы, он уже — сила, он уже несколько обеспечен и гарантирован от случайностей, ему уже легче бороться с жизнью и ее невзгодами; он может уже задумываться не об едином хлебе насущном; наконец, он воспитывает в себе дух единения, общественности, альтрюистические чувства8.

Различие этих новых ассоциаций от первобытных прежде всего к том, что в них личность все меньше и меньше лишается своей индивидуальной свободы. Хотя и к такой группировке индивидуум приведен необходимостью, но он к ней приведен уже сознательно, а не слепо и органически. А потому формы новой кооперации оставляют обширное место для его независимости во всех тех отношениях, которые не связаны прямо иди косвенно с целями данного союза.

Могло ли выполнить государство сполна эту задачу, выполняемую теперь самодеятельностью людей-атомов, когда они сознали всю беспомощную опасность своего разобщения, своей взаимной конкуренции и борьбы, которая больше и больше понижала их заработок, приводя и самих индивидуумов, и их семьи к настоящей бездне падения и вырождения?

По мнению Прэнса, власть могла многое сделать в этом отношении, и даже обязана была сделать. Но, однако, централизованная власть могла и здесь приводить часто к нежелательным результатам. Так, кроне некоторых общих законодательных мер, наприм., относительно ограничения труда женщин и детей, страхования рабочих и т. п., единообразное законодательство, примененное к целому, без различия местных условий или потребностей, было бы гибельно.

Здесь должна быть такая же децентрализация, как я в других сферах, и современные «советы промышленности», синдикаты труда и т. п. уже составляют шаг вперед в этом направлении.

Далее Прэнс показывает, каким образом «свобода в экономической области» (laissez faire), свобода на римский лад, т.-е. опирающаяся на фиктивном праве договаривающихся сторон, привела к крайним формам философского и политического отрицания, — к пессимизму, к философии силы (Ницше) и т. п. «Но когда к разъединенному состоянию людей присоединяется еще нищета, то они переходят от отчаяния и печали к жажде общественных потрясений; если при этом государство кажется им единственным препятствием к достижению их стремлений, то возникает мечта — или подчинить его себе (социализм), или желание — разрушить его (анархизм). А государство всегда кажется тем бо́льшим препятствием, чем оно отдаленнее от жизни индивидуума и чем оно отвлеченнее представляется его мысли. При этом, в странах республиканских и демократических, но централизованных, как Франция, это раздражение против государства является тем сильнее, чем больше уверены в его способности и обязанности удовлетворять всем нуждам.

Итак, спасение от централизации, а, следовательно, и от таких и подобных им последствий ее, лежит в развитии и поддержании местных автономных ячеек и новейших ассоциаций и коопераций всякого рода. Зло заключалось не во власти, как оно не заключалось и в экономической свободе. Не свобода оставила людей беспомощными атомами, а отсутствие между ними организации, т.-е. ассоциаций и коопераций. Цель теперешних ассоциаций — не поглотить личность, а поддержать и защитить ее интересы.

Ассоциации могут быть результатом самых различных целей. Так уже теперь существуют ассоциации религиозные, политические, социальные, экономические, коммерческие, земледельческие, филантропические, научные, профессиональные, этические, художественные, гигиенические etc., etc.

Но между всеми этими ассоциациями нужно различать два вида: ассоциации капиталов и ассоциации личностей.

Первые существуют давно. Их двигатель — личный интерес, их цель — доход, их результат — концентрация и победа капитала. Они породили крайнее развитие богатств, избыток которых развратил буржуазию, содействовал до крайности развитию духа спекуляции, не сделав ничего для морального развития своих членов (Штейн, как мы видели, думает иначе).

Ассоциации же личностей явились продуктом самосохранения низших классов против безусловной власти капитала. Они почти во всех отношениях представляют противоположность (антитезу) ассоциациям капиталов.

В конце концов Прэнс доказывает фактами статистики гигантский рост коопераций и ассоциаций на Западе, а также огромное этическое различие в существовании индивидуума, находящегося в ассоциации, или живущего изолированным атомом.

Конечно, для того, чтобы эти новые ячейки не были стерты в пыль, как были стерты их прототипы, средневековые общины, необходимо, чтобы новые ассоциации не страдали недостатком примитивных общин; а мы видели этот недостаток: «они были разрозненны» и подавляли личность.

Значит, необходима дальнейшая свободная организация этих мелких организмов-клеток. В Соединенных Штатах мы уже видим этот процесс дальнейшей кооперации между собою отдельных ячеек. Об этом я уж писал в Вопросах Философии и Психологии9. В Соедин. Штатах эту роль выполнила т. н. «Федерация американских рабочих», имевшая уже в 1893 г. 800,000 членов.

Прэнс не задается никакими философскими соображениями. Он дает только факты и цифры, и они сами собою складываются в нашем уме в стройную последовательность явлений.

Точно также, не прибегая ни в каким гаданиям, эти цифры рисуют нам значение личности в прогрессе. Я говорю «личности» не в смысле карлейлевском, т.-е. не в смысле героев, ведущих человечество, а в самом обыкновенном смысле единиц общественного агрегата. Эта личность имеет огромное значение, но для этого требуется одно условие а именно, чтобы ее сознание, ее мысль имели досуг определить свое положение и задуматься над выходом из него. Когда прогресс промышленности создал эту возможность для четвертого сословия, оно, прежде всего, поняло значение ассоциации и быстро стало реализировать это понимание.

Быть может, прав и Штейн, полагая, что этому сознанию содействовал развившийся альтрюизм высших классов. А быть может, наоборот, самый альтрюизм высших классов явился лишь оттого, что четвертое сословие сознало свое положение, поняло его причины и условия. Во всяком случае, развитие ассоциаций показывает, что в нашу эпоху четвертым сословием намечен еще один путь в выходу, кроме призывов к власти, требующих обуздания свободы, или призывов в индивидуализму, требующих разрыва личности с обществом.

Этот путь — путь свободного организования в общественные ячейки, экономическая, педагогическая и быть-может и политическая роль которых аналогична роли прежних общин, цехов и т. п., но без подавления личности этими последними. Свободная кооперация этих ячеек не позволит им распасться, а в то же время даст возможность проявить себя в местной и общей жизни государства или нации.

Отсюда понятно и заглавие книги: L’organisation de la liberté. Свобода, — раз она так организована, — теряет опасность, представляемую централизованными демократиями; она устраняет и опасности экономического индивидуализма, т.-е. раздробленности, атомности; она достигает уравновешения требований личности и потребностей общественности, не принося ни того, ни другого принципа в жертву чему-либо одному. Таково решение Прэнса.

Приговор ему произнесет грядущее.