Бойцов не оплакивают. Повесть об Антонио Грамши

ЧАСТЬ II. «ОРДИНЕ НУОВО»

Глава первая

«ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОЦИАЛИЗМ!»

Плакат над воротами «Фиат-Чентро» в 1920 воду

1

Прошло семь лет. Снова, как и каждую весну, на Турин, на его улицы и переулки спустилась с гор черная бора. Но другой ветер — светлый и могучий ветер социальных перемен, рожденный Октябрем 1917 года, ворвался в Италию, в Турин, прозванный в ту пору «итальянским Петроградом».

...Джакомо Бернольфо, бывший сержант горной артиллерии, а ныне начальник охраны редакции и типографии «Ордине нуово», на ходу перехватил бочонок под левую руку и, энергично размахивая затекшей правой, подумал, что «это» — тяжелая штука.

Нехитрое правило конспирации рекомендовало не называть даже про себя предметы, которые могли бы не понравиться полиции. Вообще-то к подобным советам он относился скептически, но ведь всякое случается. Есть хорошая поговорка: «Если бы знать, где черт прячет свой хвост!» Действительно, если бы знать!.. Например, почему полицейский у церкви Сан Бернардино на площади Пескьера пристально посмотрел на его бочонок. Скорее всего, человеку просто захотелось выпить вина. Но, может быть... Ведь власти Турина уже два года ведут следствие о поджоге церкви Сан Бернардино. Чепуха, конечно, но язык всегда ударяется о больной зуб. А поджог церкви Сан Бернардино был для него больным зубом, хотя сам он к этому поджогу не имел ни малейшего отношения. В том-то и дело, что не имел. А должен был иметь. Должен был охладить горячив головы, не дать совершить глупость. Кто-то сказал, что в подвалах церкви и монастыря военные склады. Толпа ринулась. Впрочем, дело давнее.

Пройдя еще два квартала, он остановился и оглянулся. На улице не было ни души. Тускло светили редкие фонари. Благоразумнее направиться в обход, но бочонок оттягивал руку. Пойдем прямиком через кладбище... Ворота заперты, но сбоку есть калитка... Железная дверца подалась с громким скрежетом. Он замер и прислушался.

На войне он видел немало покойников, покойники ему ничего дурного не сделали. Вот живые — другое дело. Опасения Бернольфо носили вполне земной характер.

Кажется, пока ничего подозрительного. Посыпанная гравием дорожка между двумя рядами могил раздваивалась: одна, пошире, шла направо, другая, узкая, продолжала виться между могилами. Паршивое место, удобное для засады. Впрочем, засада возможна за каждым памятником... Он двинулся по узкой дорожке — самому короткому пути — к противоположной ограде кладбища. В тишине громко хрустел гравий под тяжелыми, донашиваемыми после армии горными ботинками. «Так всех покойников перебудишь!» Попробовал ступать на носки. И тогда услышал сзади торопливые шаги. Догоняли двое или трое. Неподалеку от дорожки белела мраморная фигура ангела — надгробье над могилой. Сунул бочонок ангелу под крыло, вернулся на дорожку и остановился. Те, сзади, тоже остановились. До ограды было совсем близко. Бросился вперед. Из темноты выросла две молчаливых фигуры. «Окружили. Сам виноват. Зря полез на кладбище». Остервенело рванул железный прут решетки. В сильных руках железный прут —сносное оружие.

По ту сторону ограды настороженно вслушивался в шум потасовки оборванный мальчишка лет четырнадцатипятнадцати. Мальчишка оглянулся, соображая, куда бы спрятаться. Шагов на сорок тянулась высокая каменная ограда. Но в ограде зиял пролом. Через пролом видно! трое волокут одного. Один большой, видно сильный, упирается и все зовет товарищей. А где они, товарищи?

Голоса доносились ясно, отчетливо:

— Стукни это рабочее дерьмо, чтоб не воняло!

Свистящие удары дубинки и хриплый рев избиваемого:

— Развяжи мне руки, подонок, тогда увидишь, кто из нас дерьмо, а кто мужчина!

— Стукни его!

И опять заработали дубинки.

Потом, когда мальчишку расспрашивали о стычке и хвалили его за храбрость, виновник смущенно отворачивался. В тот день он помирал с голода, замерз как щенок и не собирался вмешиваться в чужую драку. Просто сработали руки. «Пим-пам-пум!» Обломки кирпичей полетели в спины вооруженных подонков.

Если б они знали, что их новый противник — голодный, тщедушный оборвыш!.. Он швырял, почти не глядя, обеими руками, кирпичи с треском ударялись о камни мостовой, высекая искры, догоняли друг друга, сталкивались в воздухе, разлетались дождем осколков. Он швыряя в исступлении бешенства. Пот и слезы застилали глаза, он не чувствовал боли в ободранных пальцах,

В этот момент руки ему нужны были только для одного: швырять, швырять, швырять!

Надвинулось тяжелое дыхание бегущего человека. Большое тело протиснулось в проем, и хриплый голос сдавленно произнес:

— Живей, живей!.

— Оставь кирпич, тебе говорят! — рявкнул большой и побежал. Двигался он как-то боком, неуклюже пригнувшись к земле. Паренек понял, что у него связаны: руки за спиной.

Сзади раздались короткие хлопки, что-то цокнуло о могильную плиту — нападающие стреляли из револьверов.

Револьверные хлопки продолжались, но беглецы уже укрылись за большим гранитным памятником.

— Попробуй-ка развязать мне руки.— Мальчишка притронулся к веревке, затянутой тугим узлом, и застонал от нестерпимой боли: из изодранных пальцев сочилась кровь. Он впился в узел зубами и стал его рвать. Через минуту большой с наслаждением растирал свои онемевшие кисти.

— Вот так-то лучше. А теперь давай убираться отсюда.

Перебегая от памятника к памятнику, они выбрались за кладбищенскую ограду.

— Ну, покажись, каков ты есть? — сказал большой, оглядывая неказистую фигуру своего спасителя.—Молодец, ничего не скажешь. Будем знакомы. Джакомо.

— Джакомо,— ответил мальчишка, пожимая протянутую руку. Большой оглушительно захохотал. Мальчишка с испугом оглянулся. Преследователей не было видно.

— Как же быть? Значит, так: я — Джакомо-большой, ты — Джакомо-маленький. Идет? Фамилия моя, на всякий случай, Бернольфо. Давай выбираться отсюда потихоньку, потом подумаем, как нам жить дальше.

Узкими темными переулками они вышли на площадь и сразу отпрянули назад, в темноту. У фонтана стояла группа вооруженных людей.

— Отлежаться бы до утра,— пробормотал Джакомо-большой.— Не знаешь такого места?

— Знаю. Только...

— В ресторан Корсини не зови, без фрака не пойду— усмехнулся Бернольфо.— Показывай дорогу.

Они подошли к полуразрушенному сараю, его щели были заткнуты тряпками. Джакомо-маленький сказал:

— Держитесь за меня, а то стукнетесь.

Бернольфо послушался, но все же раза два ударился о торчащие обломки и громко чертыхнулся.

Джакомо-маленький отодвинул старый лист фанеры, служащий дверью, вошел в берлогу и зажег коптилку. Бернольфо огляделся и присвистнул:

— Хорошо живешь, друг.

— Не хуже других. Протопить печку, что ли?

— Печку? — Джакомо-большой критически оглядел старый бидон.— Не надо. Давай спать.

Он снял с себя куртку и лег на рваный тюфяк. Ноги Джакомо-большого уперлись в стенку берлоги, все сооружение зашаталось.

— Не по росту дворец,— добродушно усмехнулся Бернольфо.—Ложись, малыш, ближе. Накройся курткой. Утром подумаем, как нам жить дальше,— повторил он давешнюю фразу.— Спи... А здорово ты их: «пим-пам-пум!»

Джакомо-маленький спросил:

— Скажите, синьор, кто эти люди, которые хотели вас... обидеть?

— Обидеть?! Ох и деликатный ты парень, Джакомо. Они хотели меня убить. Кто эти люди? Фашисты они, слыхал? Нет? Боюсь, еще услышишь. А кто виноват? Предали нас, малыш. Руководство социалистической партии, Конфедерация труда. Да, трудно отдавать завоеванное, ох как трудно! Кое-кто приуныл. «Ничего, Джакомо,— сказал наш Грамши. Ты еще услышишь о нем,— Это не последний бой. Пусть они пока радуются. У нас в Сардинии говорят: все волки в конце концов встречаются в меховом магазине».

За всю свою жизнь Джакомо-маленький не слышал такого количества премудростей. Бернольфо необходимо было выговориться. После сильного потрясения и пережитой опасности человеческая психика требует разрядки. Понимает слушатель или не понимает — не так уж важно.

Но Джакомо-маленький хотел понять. Очень хотел. И потому спросил:

— Эти люди... значит, на вас напали фашисты?

— Конечно. Кто ж еще?

— А вы, синьор?

— Я — социалист. Это ты хотел спросить?

— Да, но ведь социалисты предали рабочих? Так вы сами сказали.

Бернольфо приподнялся на локте, Джакомо-маленький скорое почувствовал, чем увидел, что Бернольфо смотрит на пего.

— У тебя варит голова, малыш. Если в твоем вопросе нет подковырки,— думаю, что нет,— отвечу: мы, группа «Ордине нуово», социалисты. Но мы — за Коммунистический Интернационал. Мы — за обновление партии... А знаешь ли ты, что такое социалист?

— Кажется, знаю, синьор.

— Синьор, синьор,— передразнил Бернольфо.— Зови меня товарищ или по имени. Откуда же ты такой образованный?

Темнота располагала к откровенности. И мальчик рассказал своему неожиданному гостю нехитрую историю, как матери не дали пособия за погибшего на войне мужа. «Но почему? — спросила мать.— Мой муж был хорошим солдатом, его наградили двумя медалями за храбрость». «Солдат должен быть солдатом, а не лезть в политику», — ответил чиновник муниципалитета. Потом они с матерью переехали в Турин, говорили, что «Фиату» нужны дешевые рабочие руки. Десять часов на заводе оказались матери не под силу. Она заболела. Перед смертью умоляла святого Джакомо — его покровителя — не оставить сына своими милостями. Он не в обиде на святого, крыша над головой — это уже хорошо. Еда? Еды, конечно, маловато, но с голоду пока не умер. Вот только вечера в берлоге длинные-предлинные. Дома у него были книжки с картинками, тут книжек нет, да и темно. Зато в темноте можно представлять про себя всякие истории, это почти так же интересно, как читать книжки...

В берлоге было тихо, наверное, Бернольфо заснул. Джакомо-маленький тоже стал засыпать... Он увидел, как волки, много волков, поодиночке входят в меховой магазин, снимают с себя шкуры и вешают их на крючки... Понурая стая волков перед магазином терпеливо ожидала своей очереди.

— Да, плохо тебе, малыш! — громыхнуло над самым ухом. Джакомо-маленький вздрогнул... Волки в панике разбежались.— Плохо тебе, малышь,— участливо повторил Бернольфо. И своей огромной ладонью-лопатой ласково провел по его лицу. Участливые нотки в голосе, давно забытая ласка... В темноте раздались всхлипывания.

— Ну-ну, Джакомо, ты же мужчина. Утром подумаем, как жить дальше. На святого Джакомо какая надежда?

Только начало светать, как Бернольфо растолкал Джакомо-маленького.

— Вставай, пойдем.

— Куда?

— Попрошу-ка я тетушку Анджелину. Может быть, она тебя приютит. Начнешь работать, профессию получишь. Согласен? Пойдем, пойдем, не пожалеешь.

Знакомым путем вернулись на кладбище. Было пустынно и тихо. Под крылом мраморного ангела спокойно лежал бочонок. Бернольфо подхватил бочонок под правую руку, отвесил ангелу шутливый поклон, еще раз оглянулся вокруг.

— Теперь, малыш, как говаривал наш лейтенант, предстоит энергичный марш-бросок. Видишь ли, эту штуку я надеялся пристроить в одном местечке. Но раз тут бродят всякие подонки, мы отнесем эту штуку в другое местечко. А другое местечко далеко. Посмотрим, какой ты ходок.

Действительно, «марш-бросок» оказался предлинным. Джакомо-маленький с трудом поспевал за Бернольфо. Но это ясное и свежее утро навсегда осталось в его памяти, перед ним впервые раскрылся рабочий Турин, неукротимый город-боец. Бернольфо торопился и все же не забывал «просвещать» своего подопечного.

— Мы, малыш, на площади Сан-Карло... Это, между прочим, центральное полицейское управление, а это, сам понимаешь, памятник королю... Если подойти поближе, ты бы увидел на памятнике следы пуль. Еще в 1864 году, может быть, на год-другой я ошибусь, не в этом дело, тут была расстреляна демонстрация, которая протестовала против перенесения столицы во Флоренцию. На следующий день Виктор Эммануил, сам понимаешь, не нынешний, а Виктор Эммануил II, перед нынешним был еще Умберто I, его убил анархист Гаэтано Бреши, так вот король давал во дворце придворный бал. Народ обступил решетки дворца и силой помешал знатным господам попасть на бал... Ну вот, подожди немного, сейчас я покажу свой дворец. Не веришь, настоящий дворец, вот, гляди...

Бернольфо указал на пятиэтажное здание:

— Подойди поближе, прочти, что там написано: «Палата труда». Этот дворец принадлежит Всеобщей ассоциации рабочих, а следовательно, и мне. Мы его построили, туринские рабочие. Здесь у нас зал на две тысячи человек, библиотека и еще много чего. Улица называется Галилео Феррарис. В мае 1915 года тут собрались толпы людей. На улице Галилео Феррарис, в саду Пьетро Микка, на улице Чернайя. Мы шли к площади Кастелло. Нам преградили дорогу войска, кавалерия. Мы свернули сюда, на улицу Виотти, и переулками прошли на улицу Рома... Тут нас встретил взвод кавалеристов. Лейтенант, молоденький такой дурак, подал команду: «Залп!» Многих ранило, а одного рабочего убило, его звали Деццани. И еще одного убило, Карлуччо, хороший паренек был. Он жил в том доме, где Грамши. Антонио простить не мог, что мы не уберегли мальчишку... Вот на этом самом месте. Что ты смотришь на мостовую? Кровь?.. Ведь пять лет прошло. Тогда много крови было, целая лужа. И здесь, возле Палаты труда. Там рабочие разобрали мостовую, выломали железные прутья из решетки. Целое сражение. Из-за чего сражение, спрашиваешь? Разве я не сказал? Мы хотели помешать правительству вступить в войну. Не вышло. Через четыре дня Италия начала воевать против Германии и Австро-Венгрии, в тот же день меня и призвали... Еще раз посмотри на это место, малыш. Два года спустя здесь собралось более сорока тысяч человек. Из Петрограда — это, знаешь, главный город России — приехала делегация русского Временного правительства, состоящая из меньшевиков и эсеров. Что такое меньшевики, потом объясню. Они хотели уговорить Италию продолжать войну «до победного конца». Делегаты выступали вон с того балкона, видишь? Не успели выйти, как все сорок тысяч крикнули: «Да здравствует Ленин!» Кто такой Ленин, знаешь? Немного? Ничего, я тебе потом расскажу. Только делегаты раскроют рот, как вся толпа разом: «Да здравствует Ленин!» Вот как было...

Остальную часть пути Бернольфо молчал. Молчал и Джакомо-маленький, оглушенный непривычным обилием информации. Перешли через мост на другой берег реки По. Бернольфо еще прибавил шагу, Джакомо-маленький едва успел прочитать на дощечке, что проспект называется Монкальери. У маленького кафе Бернольфо остановился, сунул Джакомо-маленькому несколько монет.

— Скушай чего-нибудь, только не наедайся, а то тетушка Анджелина обидится. Я скоро вернусь.

Джакомо-маленький не мог представить, как можно наесться, чтобы больше не захотелось. И еще понял: ему не доверяют. Неприятно, конечно, но ведь доверие надо заслужить. Джакомо-маленький не обиделся. К тому же из полураскрытой двери кафе доносились дразнящие ароматы. Он почувствовал, что голоден, как вся компания волков, вешавших свои шкуры на крючки в меховом магазине, и вошел в кафе...

Бернольфо вернулся действительно скоро, без бочонка. Есть не стал, только выпил горячего кофе. Снова вышли на улицу.

В этом районе жили рабочие «Фиата». В нижних этажах некоторых домов ютились лавки, торгующие разной разностью. «Интересно, куда Бернольфо спрятал бочонок?»— подумал Джакомо-маленький, оглядываясь и не замечая ничего примечательного. Через полгода, выполняя «партийное поручение», как неукоснительно каждый раз предупреждал Бернольфо, он будет часто проходить проспектом Монкальери и узнает, что в ничем не примечательном доме номер 236 в магазине безделушек находится склад оружия, а напротив, в ничем не примечательном доме номер 253, живет семья Джибелли: кадровый рабочий Анджело Джибелли — сын гарибальдийца и внук гарибальдийца Примо Джибелли, за которым гонялась чуть ли не вся туринская полиция.

Совершив еще один «марш-бросок», два Джакомо очутились в рабочем районе Борго Сан-Паоло. У старого трехэтажного дома Бернольфо задержался. Штукатурка дома была в дырках, словно дом переболел оспой. Бернольфо ковырнул штукатурку пальцем и извлек кусочек металла.

— Память об августе 1917 года. Возьми. Здесь была баррикада. Строили баррикаду наспех, после того, как рота альпийских стрелков дала в упор залп по толпе. А стреляли полицейские, переодетые в солдатскую форму. За баррикадой засели самые отчаянные ребята и еще целый день оборонялись. Понимаешь, друг, оборонялись!

Бернольфо толкнул дверь. С жалобным скрипом, похожим на визг подбитой собачонки, дверь отворилась. Бернольфо пропустил вперед Джакомо-маленького и, перешагнув порог, остановился, оглядывая полупустую в это время дня тратторию. Все здесь знакомо, сто раз видено-перевидено. Длинные некрашеные столы, такие же лавки. За стойкой тетушка Анджелина, высокая полная женщина лет сорока пяти, наливает вино из бочонка, такого же, какой был у Бернольфо, в бутыли, оплетенные соломой. Не отрываясь от своего дела, она неодобрительно поглядывает на ближний к стойке стол, за которым друг против друга молча сидят двое мужчин. Бернольфо знал их. С черной повязкой на глазу — это Анастасио, бывший солдат, при Капоретто он потерял правый глаз. Другой — возле него стоят прислоненные к лавке костыли — Джузеппе, бывший рабочий «Фиата». Прессом ему раздавило ногу. Пришлось отнять. Веселая компания — косой да хромой. Они земляки, еще до войны приезжали в Турин из Фоссано; в траттории их так и зовут — земляки из Фоссано.

Обо всем уже переговорено, так и молчат часами.

За дальним столом сидели двое молодых людей. Одного мы уже встречали, это Примо Джибелли, другой — Эрнани Чиваллери, механик завода «Скатт», тихий, молчаливый человек. Друзья, однако, знали, что Чиваллери можно поручить самое опасное дело и он его выполнит. Оба были членами военной секции Союза социалистической молодежи.

Сперва нужно было устроить парнишку.

— Присаживайся, малыш, Тут тебя никто не обидит.

Бернольфо подошел к тетушке Анджелине и вполголоса коротко пересказал ей историю Джакомо-малень-кого. Анджелина оказалась человеком действия. Она наполнила миску густой кукурузной кашей — полентой — и поставила перед Джакомо-маленьким.

— Кушай на здоровье. Пойду нагрею котел воды,— добавила она, критически оглядывая лохмотья мальчишки.

Теперь Бернольфо подсел к Примо и Эрнани:

— Грамши уехал в Рим?

Примо кивнул.

— Проводили?

— Проводили,— ответил Примо.—Только издали.

— Почему издали?

— Ты не знаешь?

— Он с-сердится... к-когда его п-провожают,— заикаясь, объяснил Эрнани.

— Все в порядке, не сомневайся, Джакомо,— сказал Примо.

— Ладно. На кладбище я чуть не попался. Этот малыш выручил,— кивнул Бернольфо на Джакомо-маленького, с завидным аппетитом уплетающего поленту.— Бочонок пришлось отнести в магазин.

Примо понимающе кивнул.

— Так вот, задание Грамши. Помните, что было 15 апреля прошлого года?

Эрнани и Примо переглянулись.

— Много чего было,— уклончиво ответил Примо.

— 15 апреля прошлого года фашисты напали на редакцию «Аванти!». Вот что было... Надо укрепить помещение «Ордине нуово», редакцию и типографию. Получайте план,— вынул из кармана и передал Примо листок бумаги.—Тут все помечено, где натянуть колючую проволоку, где что. Берите своих ребят, припасы и действуйте, ясно?

— Ясно.

— Не совсем ясно. Вот что посоветовал Грамши. Машину вы достанете?.. Так вот, привезите все что надо и разгружайте открыто. «Хорошо бы те подумали, что помещение заминировано»,— сказал еще Грамши.

— Заминировать? — удивился Эрнани.

— Чтобы те подумали! Поняли? Вот и все.

2

Грамши срочно выехал в Рим для встречи с товарищем, прибывшим в Италию из Москвы по поручению Коминтерна. Приглашение приехать передал Грамши хорошо знакомый журналист Визнер, коллега по работе в «Гридо дель пополо».

— Зовут нашего гостя Владимир Александрович Деготь,— сказал Визнер.— Человек он весьма любопытный. Рабочий-переплетчик, большевик с начала девятисотых годов, часть своей жизни провел в эмиграции во Франции в ту пору, когда там находился и Ленин. В парижской группе большевиков Деготь выполнял разные практические задания. Вообще он человек практического склада. После Октябрьской революции пригодилось его знание языков. В 1919 году Деготь — один из организаторов знаменитой Иностранной коллегии при Одесском комитете партии. Интуиция, подкрепленная опытом, и здравый смысл помогли ему правильно оценивать людей и ориентироваться в сложных политических ситуациях. Думаю, что Ленин ценит его именно с этой стороны. Встреча с этим товарищем, полагаю, представляет для вас несомненный интерес.

Деготь жил в меблированных комнатах. Он старался не пользоваться гостиницами, которые обычно находились под наблюдением полиции. В заранее условленное время Грамши постучал в дверь комнаты, на которую ему указала служанка. «Войдите»,— по-французски отозвался мужской голос, Грамши вошел. Посреди комнаты стоял большой грузный человек.

— Деготь,— назвал он себя, внимательно рассматривая гостя.

— Грамши!

— Кто вам дал мой адрес?

Грамши пожал плечами:

— Визнер. Товарищ Визнер.

— Что еще сказал товарищ Визнер?

— Что вас интересует рабочее движение Турина,— нетерпеливо ответил Грамши.—Если оно вас действительно интересует...

— Действительно интересует. И не только меня. Не надо сердиться, товарищ 'Грамши. В царской России было такое милое учреждение — охранка. Нас, русских революционеров, оно кое-чему научило. Словом, рассказывайте. Обстоятельно и подробно.

— Что вы хотите узнать? — спросил Грамши.

— Все! — засмеялся Деготь.— Вот так — хочу знать все. Думаете, невозможно? Тогда ограничимся текущим моментом. Что за группа «Ордине нуово»? Но я сразу взял вас на абордаж. Хотите передохнуть с дороги?

— Нет, я не устал,— ответил Грамши, внимательно разглядывая собеседника. Высокий лоб, крупные черты лица, густые волосы, расчесанные на пробор, внимательные, умные глаза. И руки, сильные рабочие руки, но без следов недавней физической работы.

— Раньше вы были рабочим? — спросил Грамши.

— Да, переплетчиком. И высокой квалификации,— не без удовольствия заметил Деготь.—Что, по рукам заметно?

— Да. Так вот, группа «Ордине нуово» родилась в Турине. Она —детище рабочего Турина. В этом ее сила и, одновременно, известная территориальная ограниченность. Вы бывали в Турине?

— Нет.

— Придется коротко рассказать вам об этом необычном городе.

Деготь кивнул.

— До воссоединения Италии Турин был столицей маленького государства, в которое входили Пьемонт, Лигурия и Сардиния.

— Ваша родина?

— Да, я из Сардинии. После перенесения столицы в Рим Турину, казалось, грозила опасность потерять свое былое значение, но он быстро преодолел экономический кризис и стал одним из важнейших промышленных центров Италии. Говорят, в Италии три столицы: Рим — папский, Турин — рабочий, Милан — финансовый. Действительно, развитие крупной промышленности привлекло в Турин цвет всего итальянского рабочего класса.

— Не болеете ли вы местным патриотизмом, товарищ Грамши?

— Дело не в местном патриотизме, от которого, между прочим, не отрекаюсь, а в объективной реальности. Не преувеличивая, скажу, что каждый итальянский рабочий мечтает работать в Турине. Он видит в этом городе свой, пролетарский центр, Петроград итальянской революции. К слову сказать, туринцы внимательно следят за русским Петроградом. Весть о Февральской революции была встречена в Турине с неописуемым восторгом.

— С восторгом по-итальянски? — улыбнулся Деготь.

— Да, мы увлекающаяся нация. На улицах обнимались, целовались, плакали от радости, узнав, что в России царская власть низвергнута. Известия о последующих событиях в России докатились до нас через преграду цензуры. Но итальянский рабочий интуитивно почувствовал ясную и несгибаемую волю Ленина. Когда в июле 1917 года в Турин с официальной миссией приехали меньшевики Смирнов и Гольденберг, туринцы встретили их возгласами: «Да здравствует Ленин! Да здравствуют большевики!» Этот митинг положил начало новому периоду в развитии массового движения. 23 августа 1917 года в Турине вспыхнуло восстание. Было почти как на войне: траншеи, проволочные заграждения с пропущенным через них электрическим током, баррикады. Пять дней рабочие отражали все атаки войск и полиции. Надежды на поддержку войск не оправдались. Борьба закончилась поражением. Известны ли вам эти страницы нашей недавней истории?

— В то время я работал в Иностранной коллегии в Одессе. Мы рассказывали о туринских боях солдатам оккупационного корпуса. Это, знаете ли, была действенная пропаганда.

— Очень хорошо. Буду предельно краток. Поражение не сломило туринцев. События текущего года — одно из самых крупных революционных выступлений итальянского пролетариата после первой мировой войны: всеобщая апрельская забастовка, нечто вроде встречного боя. Классовая борьба в Италии резко обострилась, товарищ Деготь. Рабочие преисполнены непреклонной решимости бороться. Промышленники и землевладельцы стремятся любыми средствами поставить рабочих на колени.

Грамши на минуту задумался, чтобы поточнее сформулировать свою мысль. Деготь внимательно и заинтересованно слушал. «Он умеет слушать, этот человек»,— подумал Грамши. Грамши сам умел слушать и очень ценил это качество в других.

— Так вот, можно утверждать, что за настоящим этапом классовой борьбы в Италии последует либо завоевание революционным пролетариатом политической власти, либо бешеный разгул реакции имущих классов и правящей касты.

— Смелый прогноз,— проговорил Деготь.— Все это очень важно, товарищ Грамши.

— Прогноз мой опирается на трезвый анализ реальной обстановки. И я хочу подчеркнуть, что в этой до предела накаленной атмосфере Итальянская социалистическая партия выступает в роли простого наблюдателя событий, стояла и стоит в стороне от международного рабочего движения. С этим не может согласиться Туринская секция социалистической партии, от имени которой я говорю с вами.

— Если не ошибаюсь, вы один из руководителей этой секции?

— Да. Осенью 1917 года меня избрали секретарем ее Временного исполнительного комитета... То, что завоевано нами ценой многих жертв и тяжелых потерь, мы не отдадим. Но Туринская секция — всего лишь секция. Речь идет обо всей Итальянской социалистической партии. Так дальше продолжаться не может. Партия должна из мелкобуржуазной парламентской превратиться в партию революционного пролетариата.

«Этот туринец прекрасно разбирается в диалектике, умеет о сложном говорить просто и ясно»,— подумал Деготь и спросил: не предполагает ли товарищ Грамши написать статью на эту тему? Нет сомнения, что высказанные мысли являются результатом зрелых размышлений, они, так сказать, отстоялись и могут быть, должны быть изложены на бумаге. Грамши ответил, что обязательно напишет, как только позволит время. Ему кажется, что в Турине опять назревают события. Оцепить их перспективу весьма трудно. Многое зависит от позиции социалистической партии, позиция эта вызывает беспокойство.

— И не только у вас,— помолчав, сказал Деготь,— вернусь домой, постараюсь передать содержание нашей беседы товарищу Ленину... Вам не доводилось встречаться с Владимиром Ильичем?

— Нет. К великому сожалению.

— Мне посчастливилось часто видеть и слышать его в эмиграции, в Париже. Я был членом парижской группы большевиков... Не стану вдаваться в воспоминания, а то меня не остановишь. Между прочим, в десятом номере журнала «Коммунистический Интернационал» помещен прекрасный портрет Ленина. Хотите взглянуть?

Он вынул из ящика стола и протянул Грамши журнал — сброшюрованную тетрадь большого формата. На обложке рабочий тяжелым молотом разбивал цепи, опутывающие земной шар.

— Как раз французское издание. Журнал издается одновременно на четырех языках, вы знаете? Редакция дает последовательную нумерацию страниц, начиная с первого номера. Нашли?.. Последний портрет, и очень удачный.

Ленин стоял в спокойной, непринужденной позе, прислонившись к книжному шкафу. Казалось, он собирался снять с полки нужную книгу, но его отвлекли. Грамши долго рассматривал портрет. На фотографии Ленин продолжал думать. Он повернулся к собеседнику, в глазах его мелькнула заинтересованность. Но через несколько мгновений он вернется к книгам, к прерванной работе. Подпись под портретом, крупно: «Н. Ленин (В. И. Ульянов)». И ниже, помельче: «К пятидесятилетию со дня рождения (10 апреля 1870 г.— 10 апреля 1920 г.)».

Деготь внимательно наблюдал за реакцией собеседника. На его лице было довольное выражение. «Какой непосредственный, увлекающийся человек,— подумал Грамши,— его искренне радует то, что портрет Ленина мне понравился».

— Вот и будет вам маленький презент от меня,— сказал Деготь.— Возьмите журнал с собой. Когда еще этот номер будет в Турине... Да, так я говорил, что передам содержание нашей беседы товарищу Ленину. Но это будет не скоро. Подумаем, как сделать, чтобы до открытия II конгресса Коммунистического Интернационала товарищ Ленин располагал всей необходимой информацией об итальянских делах.

3

Над материалами к конгрессу Ленин работает в июне — июле 1920 года. Он предлагает на обсуждение товарищей «Первоначальный набросок тезисов по национальному и колониальному вопросам», просит «в самой краткой (не более 2—3 страничек) форме» дать конкретные дополнительные сведения по опыту отдельных стран. Связной Коминтерна, приехавший из Италии с делегацией социалистической партии, привозит Ленину номер «Ордине нуово» с текстом доклада Туринской секции. Автор доклада (публикация «Ордине нуово» без подписи) с предельной ясностью и точностью ответил на вопрос: что должна делать Итальянская социалистическая партия в переживаемый момент международного коммунистического движения?

Прочитав доклад, Ленин поручает немедленно сделать его перевод с итальянского и, не дожидаясь этого, вносит в текст «Тезисов об основных задачах Второго конгресса Коммунистического Интернационала», датируемых 4 июля, предпоследним, 17-м пунктом следующее:

«По отношению к Итальянской социалистической партии II конгресс III Интернационала находит в основе своей правильной ту критику этой партии и те практические предложения, которые изложены, как предложения Национальному совету Итальянской социалистической партии, от имени Туринской секции этой партии в журнале «Новый порядок» («L’Ordine Nuovo») от 8 мая 1920 г. и которые вполне соответствуют всем основным принципам III Интернационала.

Поэтому II конгресс III Интернационала просит Итальянскую социалистическую партию созвать экстренный съезд партии для обсуждения как этих предложений, так и всех решений обоих съездов Коммунистического Интернационала для исправления линии партии и для очищения ее, и особенно ее парламентской фракции, от некоммунистических элементов».

На другой день, 5 июля, Ленину приносят перевод. Владимир Ильич внимательно прочитывает его. Перевод недостаточно точно передает образный и ясный язык оригинала. Ленин делает некоторые поправки в переводе и пишет записку о необходимости напечатать доклад до конгресса в журнале «Коммунистический Интернационал» или особым листком. И делает приписку: «Плохой перевод, но все же надо печатать». И на полях: «Дать мне корректуру немедля».

Кроме доклада «За обновление социалистической партии» в том же прочитанном В. И. Лениным номере «Ордине нуово» были напечатаны без подписи еще две важные статьи: «Предрассудки и действительность» и «Сила революции». Первая статья подводит итоги неудачного апрельского выступления туринского пролетариата: «Туринские рабочие были насильно втянуты в борьбу; у них не было выбора; они не могли отложить столкновение ни на один день... Туринские рабочие уже доказали, что поражение в этом бою не сломило их воли к борьбе...»

Вторая статья, написанная по свежим следам празднования Первого мая в Турине, мощной рабочей демонстрации, которую королевские гвардейцы попытались разогнать оружием, заканчивается выводом: «Рабочий народ... стал организованной и дисциплинированной армией, сознающей стоящую перед ней реальную цель, сознающей, что она представляет собой историческую силу...»

Внимательный читатель без труда заметит, что эти две статьи и доклад «За обновление социалистической партии» написаны одной рукой. Автором всех трех материалов, опубликованных в «Ордине нуово» 8 мая 1920 года, был Антонио Грамши.

19 июля II конгресс Коминтерна начал свою работу, а уже на следующий день вышел двенадцатый номер журнала «Коммунистический Интернационал». В журнале напечатаны ленинские «Тезисы об основных задачах Второго конгресса Коммунистического Интернационала», включавшие упомянутый 17-й пункт, и полностью текст доклада Туринской секции Итальянской социалистической партии.

Итальянская делегация на конгрессе бурно обсуждала тезисы.

Конгресс счел возможным, идя навстречу итальянским делегатам, не упоминать в резолюции о неправильности политической линии ИСП, но подчеркнул основную мысль: предложения Туринской секции соответствуют всему направлению Коминтерна. Подробности дискуссии на конгрессе Коминтерна Грамши узнал от возвратившихся в Италию делегатов, узнал и о поддержке Ленина. Грамши был обрадован и не скрывал этого. «Нам приятно... узнать,— пишет он в «Ордине нуово»,— что оценка Исполкома III Интернационала значительно отличается от той, казалось бы, безапелляционной, которую давали крупнейшие деятели партии».

В Итальянской социалистической партии развернулись горячие споры. Но события в Турине на время заслонили для Грамши все остальное, потребовали максимального душевного и физического напряжения.

4

В начале сентября Центральный комитет Итальянской федерации рабочих-металлистов, после долгих и безуспешных мирных переговоров с предпринимателями

о повышении заработной платы, призвал рабочих по всей Италии к захвату заводов металлообрабатывающей промышленности. Это явилось ответной мерой на попытку промышленников, в первую очередь туринских, взять инициативу в свои руки. Еще в марте в Милане состоялась первая общенациональная конференция промышленников. Основной доклад на конференции делал крупный промышленник Оливетти. Доклад был посвящен... движению фабрично-заводских советов. «Советы,— сказал он,— должны рассматриваться как революционные организации...» Всеми силами противиться созданию фабрично-заводских советов требовал Оливетти. Требование было поддержано. Промышленники оказались проницательнее многих социалистических лидеров. Конференция провозгласила создание Конфедерации промышленников.

Итак, захват фабрик и заводов! Первый шаг был сделан. Металлообрабатывающие предприятия продолжали выпускать продукцию уже без хозяев.

Но для нормальной работы нужны многие материалы. Автомобильным заводам, например, требуются шины, кузова, кожа, стекло. Промышленники, изготовлявшие эти товары, отказались продавать их рабочим. По призыву коллективов головных заводов смежные предприятия тоже были заняты рабочими. Туринское движение фабрично-заводских советов — по определению Грамши, «форма организации коммунистического типа» — подготовило этот во всех отношениях сложный революционный акт. «Но туринский пролетариат был изолирован от остальной Италии, — с горечью писал Грамши. — Центральные органы социалистической партии не сделали ничего, чтобы ему помочь»...

Поздним вечером Грамши подошел к заводским воротам, у которых, картинно опираясь на карабин, стоял молодой рабочий-красногвардеец. Увидав незнакомого человека, красногвардеец взял карабин на изготовку и спросил:

— Куда? К кому?

Грамши улыбнулся. Тревога за ^будущее движение, не дававшая покоя всю последнюю неделю, казалось, отступила. В конце концов завтрашний день еще может сложиться по-разному, а реальный сегодняшний день — вооруженный молодой рабочий у ворот завода, карабин на изготовку. Реален дым из заводских труб, реален доносящийся сюда, за пределы завода, глухой шум работающих станков. Реальна продукция, которую выпускает этот завод и десятки других предприятий Турина, работающих без хозяев. Движение туринских рабочих подхвачено другими промышленными центрами Италии. Каждое предприятие, захваченное рабочими, стало своего рода пролетарской республикой, живущей тревожно и напряженно в ожидании событий. Силы врага еще не выявлены, истинные намерения его пока понять невозможно. Но «республики» живут, и это имеет безмерное историческое значение.

— Отвечай, когда спрашивают! — грозно сказал красногвардеец. Он заметил улыбку незнакомца, принял ее на свой счет и обозлился.

— Не сердись, товарищ,— миролюбиво ответил Грамши.— Позови кого-нибудь из заводского совета.

Красногвардеец еще раз сурово оглядел Грамши, порылся в кармане, вытащил свисток и поднес его к губам, не сводя глаз с Грамши. На сигнал отозвался голос из дежурки за воротами:

— Иду!

Показался пожилой красногвардеец. Он подошел к воротам, вглядываясь в фигуру посетителя.

— Это же сам товарищ Антонио Грамши! Кого ты не пускаешь, дурья голова! — напустился он на часового.

— Откуда я знал,—оправдывался красногвардеец, который, видимо, слышал имя Грамши, но не знал его лично.— Я же не туринец.

— Откуда ты, друг? — спросил Грамши.

— Из Асти. Нас двадцать человек приехало. На помощь.

— На помощь. Правильно поступили. Будь здоров, товарищ из Асти.

— Заводской совет вместо с цеховыми уполномоченными заседают уже часа два. И Джованни Пароди там,— сказал пожилой красногвардеец.

— Можешь меня проводить? — спросил Грамши.

Красногвардеец кивнул.

Они шли по длинному коридору. На серой стене висели большие листы с наклеенными на них полосками машинописного текста. Подойдя ближе, Грамши увидел, что это заводская стенная газета, несколько номеров. Газета называлась «Выстоять надо!». Под крупным заголовком стояло написанное помельче: «Ежедневная газета бывшего центрального завода «Фиат». Год издания—1». И номера — от первого до четвертого. В номере четвертом текст: «Ежедневная газета» был слегка изменен: «Почти ежедневная газета». Несмотря на озабоченность, Грамши невольно улыбнулся: «Почти ежедневная...»

В этом же номере была просьба к читателям подавать материал Джино Де-Марки. Опытный газетчик, Грамши уловил в этой просьбе знакомые интонации: «Пишите, дорогие мои лентяи, пишите, черти полосатые, пишите!.. Ведь не могу я один стряпать газету!..» Впрочем, вот статья Пароди, еще некоторых членов заводского совета, сводки выпуска готовой продукции... И все-таки под большинством заметок стояла подпись: «Джино Де-Марки». Или: «Дж. Д.-М.» Не требовалось особой догадливости для расшифровки этих знаков... Джино Де-Марки, рабочий-поэт, автор сборника, вышедшего с добрым напутствием Барбюса! После заседания Грамши решил внимательно ознакомиться с номерами «Выстоять надо!». Да, выстоять надо! Надо! Но как это сделать?

Заседание проходило в небольшом застекленном помещении на втором этаже. Окна смотрели в цех, откуда шел равномерный гул. В эту сентябрьскую ночь «Фиат-Чентро» работал на полную мощность, так же как «Фиат-Линготто» и другие заводы «Фиата». Только не было сегодня на троне монарха — Джованни Аньелли, хозяина этого гигантского предприятия. Работой «Фиата» руководил другой Джованни — Пароди, рабочий-металлист, секретарь заводского совета «Фиат-Чентро», крупнейшего промышленного предприятия Италии. С радостным возгласом он поднялся навстречу Грамши, высокий, мускулистый, чернобородый.

— Здравствуй, Антонио! Мы рады, что ты здесь.

Как бы хотел Грамши вдохнуть уверенность в этих людей. На днях он спросил у руководителя Федерации металлистов Буоцци: «Понимаете ли вы, что для захвата фабрик не было проведено никакой подготовки. Вы отдаете массы на расправу, вы не приняли во внимание возможность вооруженного вмешательства правительства. Что вы сделаете в таком случае? Что вы предусмотрели?»

В ответ Буоцци пробормотал: «Мы обратимся к народу, мы доведем дело до конца!»

...Было за полночь. Заседание шло к концу, оставались частные производственные вопросы. Грамши наклонился к Пароди.

— Хочу поговорить с Де-Марки. Отпустишь его?

Пароди кивнул. Грамши с Де-Марки вышли.

— Подойдем к газете,— сказал Грамши.— Если не возражаешь, Джино, дам тебе несколько профессиональных советов. Статья за твоей подписью называется «Бойня». Автор начинает с правильных, но общих слов, что пролетариат борется за свободу, за родину, за свои идеалы, а буржуазия на эту честную, открытую борьбу отвечает самыми коварными и бесчестными методами. Затем во многих абзацах развивает правильную, но снова общую мысль, что машины, заводы, поля, шахты должны принадлежать тем, кто на них работает. Далее автор требует «положить конец царству праздной буржуазии!». Тоже верно, но мысль выражена в открытой лозунговой форме. И только в последнем абзаце автор пишет, что «вчера два наших товарища по труду и борьбе были убиты промышленником». Ты не называешь их фамилий, не описываешь саму трагедию... Вместе с тем вся статья, названная тобой «Бойня», должна была быть именно об этом конкретном событии, со всеми вытекающими отсюда выводами.

Или вот эта статья. Названа она «Спецовка» и снабжена подзаголовком: «Почти научное изыскание на тему о дороговизне». Только во второй половине статьи выясняется, что речь идет о трех «синьорах», одетых в спецовки, гулявших по цехам и несколько часов работавших у печей. Кто были эти синьоры, с какой целью они пришли на завод и даже несколько часов работали у печей? Что это было — провокация или, наоборот, жест сочувствия?.. Статья не дает ответа на эти вопросы...

Видишь ли, Джино, ты редактируешь ежедневную, или «почти ежедневную»,— Грамши улыбнулся,— газету. Представь себе, что эту газету читают наши потомки, допустим, через пятьдесят лет. Читают с интересом, с уважением... Впрочем, не будем решать за наших потомков. Но в сиюминутном, преходящем они должны чувствовать время, эпоху... В общем, ты молодец, Джино. Я обязательно приду на завод еще не раз и почитаю свежие номера. И, если не возражаешь, один совет, даже просьба: сфотографируй эти номера.

— Зачем?

— А вдруг потомки все же окажутся любопытными.

(В архиве Джино Де-Марки сохранились фотографии нескольких номеров — всего их вышло семь — «ежедневной, почти ежедневной» газеты «Выстоять надо!» Центрального завода «Фиат» в дни захвата рабочими фабрик и заводов.)

Завыли сирены. По коридору засновали люди.

— Тревога!.. Мне надо на свое место! — воскликнул Де-Марки.

— Будь здоров, Джино.

Грамши подошел к наружной висячей лестнице и вслед за молодым красногвардейцем начал подниматься на крышу.

— Осторожно, Антонио. Может быть, не стоит,— сказал чей-то знакомый голос.— Это трудно.

— Ничего,— сказал Грамши.—У меня был некоторый навык в детстве. Влезу.

Поднялся без особого труда, подошел к парапету.

Он впервые видел Турин сверху и ночью. Огни, тревожные вспышки выстрелов...

— Наш город,— сказал знакомый голос.

Грамши оглянулся. Рядом стоял Пароди.

Наш город,— согласился Грамши.— И будет нашим всегда!.. Мы одни, Джованни, хочу тебе кое-что сказать.

Все эти дни я продолжаю задавать себе вопрос: надо ли было захватывать фабрики и заводы?.. Я очень хорошо знаю слабость итальянского пролетариата, его плохую организацию. И все-таки... Надо было, Джованни!

«Творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо-благоприятных шансов».

К. Маркс. Письмо Кугельману.

«Маркс умел оценить и то, что бывают моменты в истории, когда отчаянная борьба масс даже за безнадежное дело необходима во имя дальнейшего воспитания этих масс и подготовки их к следующей борьбе

В. И. Ленин.

Предисловие к русскому переводу писем К. Маркса.

Глава вторая

СПОР С ВЕЛИКИМ ИДЕАЛИСТОМ

1

За тонкой стенкой два голоса: низкий густой и высокий звонкий.

Звонкий голос:—Когда яичница подгорела, поздно дуть на сковородку.

Пауза. Низкий голос, нерешительно:—Когда...

Звонкий голос, скороговоркой: — Когда макароны падают в рот, все знают, как их съесть. Когда лестница упала, все начинают давать советы... Сдаешься, Джакомо?

Низкий голос: — Вот еще... Давай на другое слово... «Каждый»...

Звонкий голос: — Давай... Каждый чешется там, где у него зудит... Каждый может из своего теста сделать клецки...

— Пошли бы вы, друзья, со своими клецками в другую комнату,— взмолился женский голос.— Или подиктуйте. Меня завалили работой.

— Диктуй, Джакомо,— сказал низкий голос.— Пойду проверю охрану.

Протопали тяжелые шаги. Хлопнула дверь. Звонкий голос отчетливо выговаривал слова завтрашней передовицы «Ордине нуово». Стрекотала пишущая машинка.

«Удивительно подружились два Джакомо; огромный медлительный сержант артиллерии и маленький туринский Гаврош, с его мгновенной реакцией,— подумал Грамши.— Когда это мальчуган так поднаторел в игре «в пословицы»?» И, поймав себя на прилипчивом слове «когда», Грамши улыбнулся: веселая сценка отвлекла от невеселых мыслей. Но мысли вернулись, куда от них уйдешь! Кто-то из товарищей сказал о недавних сентябрьских событиях: «Несостоявшаяся революция». Представительница противоположного лагеря, влиятельная буржуазная газета «Коррьере делла Сера» призналась: «Революция не совершилась не потому, что мы сумели ей противостоять, а потому, что Конфедерация труда ее ие пожелала». Социалистическая партия и одряхлевшая рабочая организация показали свое бессилие — вот главный вывод из пережитого.

Но жизнь не стоит на месте. Сентябрьские события уже стали историей. На очереди ноябрьские выборы в муниципальные советы. Во всех городах Италии и в Турине, разумеется, развернулась предвыборная борьба, усилившая глубокие разногласия внутри социалистической партии. Для буржуазных газет выборы стали поводом еще раз изобразить рабочее движение страшным пугалом. Потрясая этим пугалом перед глазами читателя, газеты убеждали буржуа, что ему необходимо пойти голосовать, необходимо претерпеть небольшое беспокойство, чтобы не подвергнуться риску,— проснувшись на следующее утро после выборов, обнаружить в ногах постели... свою отрезанную голову. «Одни — трусы, другие — шантажисты» — так язвительно-броско назвал Грамши статью в «Аванти!» о приближающихся выборах. Джачинто Серрати, наверное, поморщился, но название оставил. Пиа Карена, перепечатывая его статью, смягчила одно-два выражения. Пиа — умница, настоящий друг, но он категорически потребовал восстановить текст рукописи. Пиа потом долго дулась, называла его «синьор редактор», наверное, в этом эпизоде «синьор редактор» оказался не очень тактичен, но что поделаешь: в политической полемике он всегда резок и беспощаден. Даже тогда, когда ему самому это нелегко. Последняя статья — сейчас Пиа будет ее печатать,— «Откровенное объяснение с одним буржуа», писалась с гневом, болью и, несомненно, вызовет боль у человека, которому он многим обязан.

В соседней комнате тихо переговаривались два голоса, затем снова застрекотала машинка, Джакомо-маленький начал диктовать следующую статью. Грамши прислушался.

«Профессор Умберто Космо, автор передовых статей газеты «Стампа», был...»

Был — добрый учитель, Глубоко озабоченный судьбой своих полуголодных питомцев!..

«Сейчас профессор Космо называет своих учеников «праздными гуляками»,— отчетливо выговаривал слова звонкий мальчишеский голос, и от этого слова становились еще горше,— (а он знает — он, который помогал некоторым из них в моменты наиболее тяжелых денежных затруднений,— он знает, что его ученики-социалисты жили на стипендию «Колледжа провинций» — на 70 лир в месяц; он знает, что, если его ученики-социалисты хотели купить книги, они должны были мчаться из одного конца города в другой, давая частные уроки, которые Космо сам помогал им доставать, потому что тогда «учитель» очень любил своих учеников), сейчас профессор Космо предлагает взять за образец «социализм обманщиков»».

Стрекотание машинки стихло. Наверное, Пиа Карена закладывает новую страницу.

Как же случилось, что профессор Космо сочиняет передовицы для беспринципной и лживой «Стампа», беспринципной даже на фоне других буржуазных газет? Из номера в номер «Стампа» возвещает о бедствиях, которые постигнут итальянский народ по вине «поджигателей». Как же случилось, что профессор Космо, до самозабвения влюбленный в науку, занялся сомнительной политикой и объединился с продажными писаками?

Чудовищно! Но если вдуматься, метаморфоза с Космо в какой-то мере типична.

Война потрясла Космо. Он выступил против людей, ввергших Италию в пучину бедствий, хотя, сочувствуя рабочим, оставался пацифистом, а не революционером.

Еще в 1917 году, после августовского восстания туринского пролетариата, профессору Космо оставались близки идеалы рабочего класса. «Буржуазия утратила всякое чувство гуманности, поэтому она должна исчезнуть со страниц истории»,— в ту пору говорил Космо. Затем через мир прошел рубеж Октябрьской революции. Итальянская интеллигенция раскололась в своем отношении к Советской России. Космо колебался, но в этом вопросе не было середины.

За стенкой Джакомо-маленький диктовал:

«Мы откровенно говорим ему, что все уважение и вся привязанность, которые к нему испытывали его ученики-социалисты, теперь исчезли и сменились большим сожалением и глубоким презрением».

В кабинет вошел Монтаньяна.

— Антонио, что случилось? У тебя такое лицо…

— Ничего, Марио. Есть новости?

— Одна новость. На этот раз — хорошая. В Турин приезжает Анри Барбюс... Черт возьми, думал ли я в тюрьме, слушая куски его книги, что увижу самого Барбюса, может быть, даже пожму руку, написавшую о войне так, как никто еще не писал!

2

Барбюс приехал. На 5 декабря было назначено его выступление в туринском Народном доме. Газеты поместили биографию писателя. В августе 1914 года Барбюс, к тому времени уже автор нескольких книг, ушел добровольцем на фронт. Пережитое на войне нашло свое отражение в романе «Огонь». Роман — гневный протест против войны и насилия — принес Барбюсу мировую известность.

В 1919 году Барбюс организовал группу «Кларте» — «Ясность» — международное объединение европейской интеллигенции. 19 мая «Кларте» опубликовала свой манифест.

Отделения «Кларте» создавались во многих странах,

...На сцену туринского Народного дома вышел очень высокий и очень худой человек. Из-за роста голова с широким выпуклым лбом казалась небольшой. Темно-русые волосы двумя продольными волнами падали на лоб. Он обвел взглядом переполненный зал, худой нервной рукой провел по волосам, смущенно, словно извиняясь, попросил аудиторию разрешения курить. Аудитория согласно загудела: Барбюс понравился. Он закурил, уронив спичку на пол. Чтобы поднять спичку, ему пришлось согнуть свое большое туловище, но даже в этой неудобной позе он сохранил свойственную ему непринужденную естественность. Служитель принес пепельницу. Барбюс положил поднятую с пола обгоревшую спичку в пепельницу и начал свою речь. Он сказал, что группа «Кларте» хочет создать организацию, охватывающую все страны, цель которой — поднять громкий, сильный голос правды. Наши великие принципы — равенство людей и наций, право на образование и на труд для всех, интернационализм, то есть замена национальной солидарности солидарностью общечеловеческой.

Источником всемирного зла является капитализм. Но нам никогда не придет на ум принимать в расчет классы, ибо мы стремимся избавить человечество от таких искусственных барьеров.

Чтобы поднять на должную высоту идеал разума и спасения, надо идти от соглашения в одном пункте к соглашению в другом, начинать двигаться надо не с конца, а с самого начала.

«Что же считать концом и что началом?» — подумал Грамши;

Мы говорим людям: все в вашей власти, испокон веков все творилось вашими руками.

Мир будет таким, каким вы его сделаете сами!

Барбюсу долго хлопали. Он поклонился, прижал худые руки к сердцу и ушел за кулисы, а за столиком в фойе проводилась запись в группу «Кларте». Записывались многие, в том числе и рабочие.

На другой день Грамши передали, что Барбюс хотел бы с ним встретиться. Грамши охотно согласился.

Они сидят друг против друга, такие внешне непохожие. И Грамши понял, что вчера он, по существу, не видел Барбюса, потому что из зрительного зала невозможно следить за выражением глаз человека на сцене. А глаза у Барбюса — все. И если действительно глаза — зеркало души, то душа этого высокого и худого французского писателя открыта для чужого страдания и боли. Симпатия к личности собеседника заставила Грамши как-то особенно осторожно подыскивать слова в начале беседы. Барбюс это понял и, улыбнувшись в коричневые усы, сказал:

— Позвольте предварительную сентенцию. Только ограниченные литераторы берут на себя смелость утверждать: если два человека говорят друг с другом, обязательно что-то должно произойти. Перемена отношений, поворот сюжета, ну и тому подобное. Приходится с этим мириться в плохих романах, где, по выражению Золя, «персонажи являются простейшими механизмами чувств и страстей», но в жизни подобная примитивная утилитарность невыносима. Полагаю, это наша общая точка зрения. И еще одно замечание: надеюсь, вы ко мне хорошо относитесь и будете говорить все, что думаете?

— Я к вам очень хорошо отношусь и буду говорить то, что думаю. Ваша речь, ваша программа произвела на нас всех сильнейшее впечатление. Большие мысли были облечены в точные и сильные слова. Но можно ли изменить существующий строй только с помощью мысли и слов?

— Простите, я перебью вас... Вы видели, как охотно записывались вчера в нашу группу люди разных общественных слоев. Всех этих людей социалистическая партия не смогла бы привлечь в свои ряды. Лобовая атака иногда нерасчетливо приводит к бесцельным жертвам, это я вам говорю по собственному опыту, как старый солдат. Битвы в области идей выигрываются при помощи больших движений. Но извините, продолжайте, пожалуйста.

— Постараюсь быть последовательным. «Начинать двигаться надо не с конца, а с самого начала»,— сказали вы. Что же считать концом и что началом?

— Вы желаете, чтобы я ответил? — спросил Барбюс,— Извольте. Все наше современное общество от одного полюса до другого основано на единственном принципе: притеснения всех несколькими. Начало начал — уничтожение этой нелепости. Как видите, между нашими принципами и теми, которые вытекают из программы коммунизма, имеется большое сходство.

— И большие различия, мэтр Барбюс. Всякое общество живет и развивается, поскольку существует производство, поскольку производится больше, чем потребляется, даже если распределение благ носит несправедливый характер. При этом условии общество живет и развивается, как бы оно ни было преступно. Но оно погибнет, если не будет производить, даже если бы оно при этом было воплощением царства справедливости.

— Это не противоречит программе «Кларте». Мы утверждаем: все средства производства должны быть социализированы; крупные землевладения, заводы и машины должны принадлежать обществу, распоряжаться всем должны рабочие, обладающие соответствующей технической компетенцией.

— Вот мы и приняли в расчет классы,—улыбнулся Грамши.— Примите же в расчет еще одну непреложную истину. «Мир будет таким, каким вы захотите его иметь!» — сказали вы вчера с глубокой верой в добрые силы, заложенные в человеке, с глубокой верой в торжество добра над злом. Но торжество не придет само. Его нужно долго и напряженно готовить. И этим занимаемся мы — коммунисты!

— «Мы — коммунисты», — повторил Барбюс.— Но ведь вы — член социалистической партии? Не так ли?

— Буквально на днях официально создана коммунистическая фракция Итальянской социалистической партии. Это произошло на конференции в Имоле. Впрочем, мы и раньше были коммунистами.

— Я прервал вас, извините,— сказал Барбюс.— Продолжайте, пожалуйста.

Он положил в пепельницу потухшую папиросу, закурил новую, глубоко затянулся и ждал. Грамши пожал плечами:

— Возможно, я не скажу ничего нового для вас, но в буржуазной прессе о коммунистах печатают столько небылиц, что возникает желание громко, так, чтобы все слышали, крикнуть: А знаете ли вы, кто такие коммунисты России, коммунисты Италии? Это люди, которые стараются разобраться в обстановке разрушений и нищеты, стараются среди этого хаоса разорения отыскать в реальной действительности такие устойчивые настроения и жизнеспособные силы, на которые можно было бы опереться при создании новых институтов, нового общественного здания, нового государства. Это рабочие, которые верят в свой класс, которые хотят сделать его творцом нового права, новых порядков. Это исследователи общественной жизни, различающие в этой картине контуры будущего человеческого общества, рождение которого предсказал Маркс. Вот кто такие коммунисты; они смелые и настойчивые люди, эти коммунисты; они не бьют себя в грудь, не оплакивают страдания и нищету, изображаемое на экране кинематографа, как это делают мелкие буржуа, которые боятся голода, холода и того, что у них отнимут их законную супругу.

— Все это, бесспорно, вызывает чувство глубокого уважения. Но вы не назвали путь к торжеству добра.

— Пока путь один. Итальянские коммунисты, как и коммунисты всех стран, считают, что коммунистическая революция является необходимым моментом в общем ходе развития мировой истории; они хотят вооружиться, чтобы быть сильными, создавать организации, чтобы быть стойкими, вести воспитательную работу, чтобы укреплять веру, воодушевлять,— чтобы вселить отвагу!..

Барбюс стремительно наклонился к собеседнику. Темно-русая прядь упала на его большой лоб.

— Мы подошли к главному. Значит, насилие?

— Насилие не является главным в диктатуре пролетариата. Отнюдь нет. Но революция должна суметь защитить себя. Иначе — кровь. Потоки крови. Рабочие Парижа помнят, как это было!

— Страшный век — век крови,— глухо сказал Барбюс.— Мы в сумерках мира и не знаем, проснемся ли завтра. Нам поможет лишь одно: мы знаем, из чего сделана ночь... Рабочие Парижа помнят, как это было!.. И последних защитников Коммуны у каменной стены на Пер-Лашез... Мечтаю о великой чести, когда придет мой час... Оставим это. Вы сказали: «Пока путь один». Пока. Я не ослышался?

— Весной прошлого года пролетариат Венгрии взял в свои руки власть без вооруженного восстания и кровопролития. Вы, конечно, знаете, как ликовал Ленин. Венгерская Советская республика существовала всего сто тридцать три дня, но она существовала. Пока путь один; кто знает, какие пути принесет рабочему классу будущее!.. Искренне признателен за беседу, мэтр Барбюс. Позвольте представить вам одного из тех, о которых я говорил так многословно, молодого туринского коммуниста и вашего читателя. Его зовут Марио Монтаньяна. «Огонь», который вы писали в окопах, он прочитал в тюрьме.

— Вы действительно читали мою книгу в тюрьме? — спросил заинтересованный Барбюс.

— Если быть точным, не читал, а слушал.

И Монтаньяна рассказал, как в начале 1918 года в туринскую «Карчере нуово» был доставлен главный редактор «Аванти!» — Джачинто Менотти Серрати. Ему разрешили писать, Серрати принялся за перевод книги Барбюса на итальянский язык. Как раз в ту пору заключенного Монтаньяна взяли в бухгалтерию писарем. По должности разрешалось передвигаться по тюрьме. К новому писарю быстро привыкли, Монтаньяна стал иногда похаживать один и разговаривать с товарищами через «дневные глазки», открывающиеся снаружи. Каждый день он подходил к камере Серрати, открывал глазок, Серрати, приблизив губы к глазку, прочитывал несколько страниц своего перевода. Монтаньяна стоял в коридоре и слушал. На другой день, улучив момент, снова оказывался под дверью камеры Серрати. Так Монтаньяна прослушал почти всю книгу. Рукопись перевода удалось переправить на волю, но, к великому сожалению, она погибла год спустя, когда фашисты в первый раз подожгли помещение «Аванти!». Книга Барбюса вышла в Италии в другом переводе, менее удачном, как кажется Монтаньяна.

История эта очень взволновала писателя. Он глубоко затянулся докуренной до конца папиросой, поморщился — табак весь сгорел, тлела бумага,— закурил новую папиросу и спросил, не знает ли Грамши итальянского юношу, совсем мальчика, который в прошлом году прислал ему во Францию тетрадку стихов. Стихи поразили Барбюса подлинным вдохновением. Фамилия поэта Де-Марки. Грамши, улыбаясь, ответил, что прекрасно знает Де-Марки. Нельзя ли его разыскать? — спросил Барбюс. Разумеется, можно... Он в соседней комнате. Позвали смущенного общим вниманием Джино.

Прощаясь, Барбюс сжал руку Грамши, сказал, что встреча произвела на него сильное впечатление, он обдумает услышанное. Если Грамши не возражает, то, возможно, ему удастся написать о новых туринских друзьях.

Писатель выполнил свое намерение, но в форме, которую в декабре 1920 года нельзя было предположить. Полтора десятилетия спустя на весь мир прозвучал призыв Барбюса: «Спасем жизнь Грамши!»

Глава третья

ОТ ЛИВОРНО ДО РИМА

1

Из-за плотно затворенных дверей зала в фойе ливорнского театра Гольдони прорывался неравномерный, то затихающий, то усиливающийся, гул. Грамши помедлил возвращаться в зал, пытаясь по гулу определить «температуру» аудитории. «Температура» явно приближалась к верхней отметке шкалы, как, впрочем, и во все предшествующие шесть дней работы XVII съезда Итальянской социалистической партии.

Седьмой день делегаты обсуждают положение в стране, пути борьбы за социализм, принятие или непринятие «21 условия» приема в Коминтерн, выдвинутых его II конгрессом. Седьмой день сражаются ораторы трех основных фракций: коммунистов, максималистов-центристов, реформистов. Седьмой день бурлит зал, аккомпанируя ораторам аплодисментами, свистом, ироническими возгласами. А иронии итальянцам не занимать стать: когда один из ораторов одобрительно отозвался о Народной партии («Пополари»)—политической партии итальянских католиков,— по всему театру пронеслось насмешливое «пи-пи, пи-пи, пи-пи».

Временами «температура» достигала высшей отметки, и тогда стихийно возникал мощный разноголосый хор, песней продолжая дискуссию: коммунисты пели «Интернационал», максималисты — «Бандьера Росса», реформисты — «Рабочий гимн», сочиненный Турати. Пение разряжало атмосферу, работа съезда продолжалась.

Нервозная обстановка в театре Гольдони утомила Грамши, изредка он покидал зал, чтобы поразмыслить. Грамши не любил шумные съездовские дискуссии, питал органическое отвращение к политическим сплетням (многие делегаты в пылу полемики не брезговали ими), но, главное, создавалось тягостное впечатление, что лидеры социалистической партии живут вне времени и пространства, словно не замечая захлестнувшей страну мутной волны насилия. Чуть не каждый день приходили известия о нападениях на Палаты труда и социалистические муниципалитеты и поджогах редакций рабочих газет в Риме, Милане, Пола, Триесте, об убийствах активистов рабочего класса. Все знали, что это дело рук фашистов. Но что такое фашизм? Только ли сборище деклассированных бандитов или определенное социальное явление, к которому нужно отнестись со всей серьезностью? В «Аванти!» Грамши писал, что фашизм — это усиление буржуазной реакции и легализация насилия в масштабах всей страны (существует исторический закон: обычай предшествует праву). Джачинто Серрати, главный редактор «Аванти! », статьи печатал, как один из наиболее влиятельных деятелей Итальянской социалистической партии, особой тревоги не проявлял. А надо тревожиться, надо! За последние месяцы итальянский фашизм, представляющий до этого мелкие группы, разбросанные по полуострову, стал создавать боевые отряды, открыто враждебные рабочему движению. Фактически на общественную арену Италии выступила вооруженная контрреволюция. В силу многих причин это произошло именно в Италии, возможно, только ранее, чем в других европейских странах. Явление, которое на первый взгляд казалось случайным, было далеко не случайным. Почему же свою глубокую тревогу Грамши не смог передать не только лидерам социалистической партии, но и товарищам, лидеру коммунистической фракции Амадео Бордиге? Не совершает ли он ошибку, во имя единства не выступая открыто против линии Бордиги? И какую огромную ответственность взяли на себя члены коммунистической фракции, принявшие резолюцию отделиться от реформистов. Серрати, за которым пойдет большинство, колеблется. Но иного выхода нет!..

Гул за дверью прекратился, съезд слушал оратора. Грамши приоткрыл тяжелые створки и вошел. На трибуне стоял Бордига.

В непривычной тишине отчетливо слышалось каждое слово:

— Делегаты, голосовавшие за резолюцию коммунистической фракции, должны покинуть зал. Они приглашаются в 11 часов в театр Сап Марко, чтобы принять решение об образовании коммунистической партии — секции III Интернационала.

Коммунисты вышли из зала с пением «Интернационала» и отправились на новый учредительный съезд. Колонну делегатов сопровождала королевская гвардия и карабинеры, группы рабочих, спустившихся с галереи театра Гольдони. При входе в театр Сан Марко у делегатов-коммунистов проверяли мандаты, на них ставили штампы с серпом и молотом.

В партере театра не было стульев и скамеек. На головы собравшихся через большие дыры в крыше лился дождь; делегаты раскрыли зонтики, что, по выражению одного из участников заседания, «выглядело странно, учитывая место и характер события». Не в лучшем состоянии был пол, весь в провалах и ямах, в которых накапливалась вода, наполняя воздух ледяной сыростью. Весь вид театра, от окон с выбитыми стеклами и лож, лишенных барьеров, до разорванного грязного занавеса, свисавшего по сторонам сцены, напоминал о том, что во время войны это помещение служило складом военных материалов. На сцену поставили стол, покрытый знаменем социалистической партии Ливорно. Лишь знамя придавало помещению некоторую праздничность. Так открылся I съезд Коммунистической партии Италии.

Доклады и выступления были очень краткими. Съезд избрал Центральный Комитет, Грамши вошел в него. Коммунистическая партия Италии начала свой боевой путь.

Грамши торопился домой. Нетерпение объяснял одним словом:

— Газета!

2

Ранним февральским утром Грамши подошел к воротам дома по улице XX сентября и постучал в запертую калитку. Простуженный голос спросил:

— Кто?

— Грамши.

— Сейчас открою, Антонио. Минуту... Понимаешь, замерзли руки.

— Не трудись, обойду кругом.

Он и не собирался воспользоваться калиткой — ход с улицы считался запасным на случай возможного нападения,— только проверил, на месте ли охрана. Главный вход в помещение редакции — с Архиепископской улицы. По узкой лестнице поднялся на второй этаж. Было непривычно пусто и тихо, рабочий день в редакции начнется позднее, ведь сотрудники разошлись под утро, после выпуска свежего номера. Каждую ночь он с волнением ждет появления газетного листа, терпко пахнущего типографской краской, и каждую ночь не перестает удивляться чуду: мысли, лишь сегодня облеченные в слова, завтра станут достоянием тысяч людей. С 1 января 1921 года «Ордине нуово» стала выходить ежедневно.

Где же, как не на страницах газеты туринских рабочих, поразмыслить о съезде в Ливорно!

Грамши вернулся в Турин со сложным ощущением победы и поражения. Раскол отвечал необходимости создания партии, способной возглавить рабочий класс в трудной обстановке. Но сам раскол, по его убеждению, прошел неудовлетворительно: революционное крыло социалистической партии не сумело увести с собой большинство. Как всегда у Грамши, отвлеченное понятие, в данном случае «большинство», оставшееся в рядах социалистов, персонифицировалось в живых людей, многих из них он знал лично, и было очень жаль терять хороших товарищей.

Куда поведет партию Бордига? Как руководитель Амадео обладает многими превосходными качествами и... многими недостатками. Впрочем, у кого нет недостатков! Главное, сумеет ли Бордига подготовить партию к жестоким боям? Что эти бои неизбежны, Грамши не сомневался.

Где же, как не на страницах «Ордине нуово», оценить противника, предупредить общество о «грозном призраке» государственного переворота, который готовятся осуществить фашисты — генеральный штаб латифундистов и банкиров!

«Поражает дальновидность этой оценки и содержащегося в ней предупреждения...— полвека спустя напишет итальянский историк-коммунист Сприано,— Этот анализ проводился не в спокойной обстановке, за письменным столом, а в условиях, когда в Италии разыгрывались события гражданской войны...»

В своем крохотном кабинете на втором этаже Грамши не думал о том, что о нем напишут через 50 лет. Он работал.

В комнату заглянула Пиа Карена. Укоризненно покачав кудрявой головой, вытряхнула в корзинку окурки из пепельницы, приоткрыла форточку.

— Это вчера товарищи,— виновата пробормотал Грамши, продолжая писать.

— Там Пьеро Гобетти. Принес статью. Ждет,

— Ждет! Пьеро!—громко позвал Грамши,

Вошел юноша, золотоволосый, с открытым, ясным лицом я остановился у двери, смущенно глядя на Грамши.

— Пиа оказала, что ты совсем не ложился.

— Ох уж эта Пиа! Ложился и спал крепким сном целых четыре часа. На будущее договоримся: человек, ведающий в «Ордине нуово» театральной и литературной критикой, может в любое время дня или ночи входить в кабинет главного редактора. А теперь главный редактор жаждет прочитать твою статью.

Гобетти молча положил на стол рукопись. Грамши сразу погрузился в чтение,

Несмотря на свою молодость, Пьеро Гобетти уже был выдающимся публицистом и издателем. Грамши высоко ценил его за поразительную одаренность, в не меньшей мере — за духовную честность и отсутствие всякого тщеславия. Левого либерала Гобетти Грамши пригласил сотрудничать в коммунистической газете, считая, что статьи Пьеро украсят «Ордине нуово», а «Ордине нуово» свяжет молодого литератора с внешним миром.

— Хорошо,— сказал Грамши, дочитав.— На небольшой площади газетной статьи ты сумел доказать важную мысль: искусство выражает определенный нравственный мир, но не меняет его по своему произволу. Если безобразный человек хочет увидеть в зеркале свое лицо красивым, ему не помогут поиски другого зеркала... Хорошая статья, Пьеро.

Он взял карандаш и написал: «В набор»,

Гобетти поднялся.

— Сегодня еду во Флоренцию.

Грамши нахмурился.

— Во Флоренции власти потеряли голову, войска обстреливают из артиллерии рабочие кварталы. Там сейчас Тольятти... У Пальмиро есть опыт.

— Не беспокойся за меня, Антонио,— усмехнулся Гобетти.— Гадалки предрекли мне долгую жизнь.

— Провожу тебя,— сказал Грамши.

Они прошли через комнату, где Пиа Карена разбирала утреннюю почту. Письма рабочих-читателей она складывала в отдельную папку,— Грамши их читал сам,— остальное сортировала по отделам. Гобетти спустился по лестнице.

— Не лезь на рожон, Пьеро, прошу тебя,— сказал ему вслед Грамши.

Пиа Карена вскинула глаза, но промолчала. Она развернула объемистую бандероль, бумажную обертку бросила в корзинку. Грамши, который направлялся к себе, нагнулся, извлек из корзинки обертку, разгладил ее.

— И не жалко тебе, дорогая Пиа, такие превосходные марки?

— Марки?.. Италии вполне хватает одного филателиста,— фыркнула Карена, намекая на ироническую кличку короля Виктора Эммануила.

— Да ты посмотри.

Марки были разного достоинства: от 5 чентезимо до 1 лиры, но на всех была надпись «Фиуме» и портрет поэта Габриэле Д’Аннунцио.

— Я не заметила. Впрочем, зачем тебе Д’Аннунцио?

— Всегда приятно взглянуть на красивого мужчину.

— Красивый? Фи... Кончики усов подкручены, бородка козлиная, нет одного глаза и уже лысеет.

— Глаз он потерял при посадке аэроплана, а вот лысеет — это, конечно, нехорошо,— засмеялся Грамши.— Подбери мне, милая Пиа, последние статьи Д’Аннунцио, выступления, приказы — словом, все, что встречалось в печати.

— Час от часу не легче,— пробормотала Пиа Карена.— Когда прикажете, синьор редактор?

— Синьор редактор человек терпеливый. Но не позднее чем через три дня.

К исходу третьего дня пунктуальная Карена положила перед Грамши ворох вырезок.

— Гм, наш герой весьма плодовит,— заметил Грамши, проглядывая вырезки.— Спасибо, Пиа.

— Может быть, в благодарность скажешь, зачем это тебе понадобилось?

— В благодарность скажу: хочу повидаться с Д’Аннунцио.

— Ох!.. Ты с ума сошел. Между прочим, я тебе подобрала еще кое-что.

— Что именно? Покажи.

— Нет, я прочитаю вслух. «Габриэле Д’Аннунцио — отставная марионетка англо-французского масонства...» «Буржуазия... способна выдвинуть из своей среды только посредственных людей — мастеров высокопарной риторики вроде Д’Аннунцио». Это 1919 год. Осень прошлого года: «Авантюра Д’Аннунцио, если рассматривать ее с точки зрения проверки дееспособности буржуазного государства, имеет поистине грозный смысл». И так далее. Кто это писал? Антонио Грамши.

— А ведь «команданте» действительно есть за что меня повесить, дорогая Пиа,— улыбнулся Грамши.— Оставь и это.

— Он смеется! Неужели ты всерьез решил?..

— Всерьез. Есть достаточные основания. Попрошу тебя, Пиа, пока об этом ни слова.

В результате войны перестала существовать лоскутная Австро-Венгерская империя. 10 сентября страны Антанты подписали с Австрией Сен-Жерменский договор, по которому порт Фиуме — старинный хорватский город Риека -- вопреки притязаниям Италии остался в юрисдикции союзников. Через два дня посла подписания Сен-Жерменского договора известный поэт и драматург Габриэле Д’Аннунцио во главе сформированных им легионов захватывает Фиуме и становится «команданте». «Мои ардиты!» («Мои смельчаки!»)—этим высокопарным обращением начинаются многословные приказы «команданте» (название, впрочем, имеет предысторию: во время войны ардитами назывались бойцы штурмовых отрядов итальянской армии).

Авантюра Д’Аннунцио — любопытнейший эпизод, характеризующий послевоенную Италию с ее подорванными основами парламентаризма и конституционного государства: без согласования с правительством частное лицо вмешивается в территориальный спор между Италией и Югославией, вводит в город сформированные им вооруженные силы, устанавливает самоуправление и даже выпускает почтовые марки («Почта Фиуме» — в наше время украшение коллекций филателистов!).

Для чего же весной 1921 года Грамши решил встретиться с Д’Аннунцио? Акция, на первый взгляд неожиданная, была связана с поисками возможностей противостоять наступлению фашизма.

Грамши надеялся — ив этом состоял его тактический план — в той или иной форме использовать напряженность, существовавшую тогда в отношениях между Д’Аннунцио и Муссолини, возможно, дать толчок созданию вооруженной коалиции против фашистов.

На первых порах фашисты были тесно связаны с Д’Аннупцио, к захвату Фиуме Муссолини отнесся одобрительно, назвав его методом «прямого действия», и даже писал в своей газете, что «революция, начатая в Фиуме, может закончиться в Риме». В газете Муссолини не договаривал: Рим он оставлял для себя! Не договаривал, разумеется, и самое существенное: Муссолини боялся конкуренции Д’Аннунцио, боялся его кричащей популярности.

Все это учитывал Грамши, Очевидно, встреча была оговорена заранее. Но она не состоялась. Почему? Не будем гадать. Во всяком случае» план Грамши достаточно примечателен.

В первой половине 1921 года бесчинства фашистских банд достигли невиданных размеров. По приблизительным подсчетам, только за эти шесть месяцев было разграблено и сожжено 59 партийных домов, 119 Палат труда, 114 секций социалистической и коммунистической партий. Мрачная и угрожающая статистика, отдаленная от нас полувеком. Не забудем этого в наши 70-е годы, когда в Италии участились провокации неофашистов: взрывы бомб, нападения на секции компартии, трусливые выстрелы из-за угла. Провокации сегодня — выражение злобы и ненависти людей вчерашнего дня. И все же — не забудем!

Правительство не пресекало фашистские акции, наоборот, полиция старательно сажала коммунистов в тюрьмы. В Турине были арестованы многие молодые рабочие, в том числе Примо Джибелли.

3

Бернольфо зашел в типографию газеты «Ордине нуово», где работал Джакомо-маленький. После съезда, когда «Ордине нуово» стала органом Коммунистической партии Италии, охрану редакции и типографии усилили, хотя сотрудник газеты Марио Монтаньяна, по старой профессии механик, шутил, что типография сама за себя постоит и в случае чего отобьется гайками. Он имел в виду то, что от древней ротационной машины время от времени отлетала какая-нибудь гайка или болт. По счастливой случайности, пока еще никого не зацепило, гайку или болт ставили на место, и старушка продолжала работать. К утру тираж газеты неизменно был готов к отправке.

В серьезных делах Бернольфо шуток не признавал, на реплики Монтаньяна хмурился и добавлял что-нибудь хитроумное к системе запоров и ограждений.

На этот раз ему нужен был только Джакомо.

— Получай ответственное задание, малыш. Примо схватили в третий раз. На этот раз крепко. Есть сведения, что его переводят в крепость Экзиль. Надо проследить за отправкой. Как это сделать? Очень просто. Арестантов, скованных цепью, привезут в тюремной машине к вокзалу Порта Нуова и посадят там в утренний поезд, который идет в долину реки Сузы. Когда? Может быть, завтра, может быть, послезавтра. Придется подежурить, малыш. Только но вздумай увязаться за ним. Увидел Нримо и все. Понял?

С какой охотой Джакомо-маленький взялся за это поручение! Примо для него был идеалом отваги и того лихого озорства, которое импонирует подросткам. В сентябре Джакомо с восторгом наблюдал, как Джибелли вместе с неизменным Чиваллери на бешеной скорости в гоночной машине прорывался сквозь заслоны и доставлял оружие рабочим-красногвардейцам. Сердце подростка замирало от волнения: он дал зарок — быть похожим на Примо!

Все произошло так, как предполагал Бернольфо. Только не на второй, а на четвертый день. К вокзалу Порта Нуова подошла тюремная машина. Из нее выгрузили группу арестантов в наручниках, прикованных к общей цепи, и повели их к поезду, мимо испуганно сторонящихся пассажиров. Среди арестантов, окруженных стражниками, Джакомо увидел Примо и помахал ему рукой, но Примо не заметил. Тогда Джакомо обогнал группу, сделал вид, что не успел перебежать на другую сторону, и заметался в проходе.

— Проваливай отсюда, живо! — заорал стражник, замахиваясь на Джакомо.

— Слушаюсь, синьор, проваливаю,— весело отозвался Джакомо. Теперь Примо его заметил и улыбнулся широкой добродушно-лукавой улыбкой.

Первая половина задания была выполнена. Хорошо бы прошмыгнуть в один из вагонов. Но Джакомо вздохнул, проводил Примо глазами и отправился докладывать Бернольфо.

Влезая в вагон, а для людей, скованных цепью, это операция непростая, Примо продолжал улыбаться.

— Весело тебе! — пробурчал один из арестантов, мрачный детина с многодневной черной щетиной на лице, по облику — уголовник.

— Угадал, приятель.

На какой-то станции, название ее Примо не разобрал, заключенных вывели. Дальше пошли пешком.

Дорога заняла около часа. Крепость Экзиль — угрюмое здание, окруженное высокими каменными стенами,— стояла на высокой горе. Заключенных ввели во двор. Вблизи крепостное здание оказалось еще более угрюмым. Вместо окон во двор смотрели узкие амбразуры, прорезая стены удивительной толщины.

— Хуже нету тюрьмы,— пробурчал мрачный уголовник.—Кормежка — только-только не подохнуть.

— Зато вид какой,— весело отозвался Примо.

Вид с горы открывался чудесный.

— Плевал я на твой вид! — зарычал уголовник.— И чего ты все веселишься, не пойму.

— Я от рождения веселый.

— Тут ты быстро соскучишься, весельчак,— зловеще пообещал уголовник.

— Соскучусь — найду местечко, где будет повеселее,— невозмутимо отозвался Примо.

Через несколько недель с помощью друзей Примо бежал из крепости.

Снова Бернольфо вызвал Джакомо из типографии и сообщил, что Грамши поручает ему еще одно важное задание. Примо намереваются срочно переправить за границу.

— Домой ему заходить нельзя, тут же схватят. Одним словом, делай то, что скажет Примо.

— Отлично,—обрадовался Примо, когда Джакомо сказал, что прибыл в его распоряжение.— Знаешь проспект Монкальери?

— Знаю.

— Номер 246. Запомнил? Это наша квартира. Спросишь мою маму. Ее зовут Роза. Запомнил?

— Запомнил.

— Зайдешь, смотри внимательно, чтобы не было «хвоста», передашь привет и попросишь, только не урони...

— Не уроню,— заверил Джакомо, взволнованный оказанным ему доверием.

— Она может не поверить, так я напишу записку.

Проспект Монкальери, помер 246. На улице ни души...

— Синьора Роза Джибелли? Вам записка от сына.

— От Примо? Где он? Что с ним? Ох, пропал мой сын, пропал. Вся полиция Турина ищет его.

— Примо в безопасности Он здоров и шлет вам привет. Прочитайте записку, синьора.

— Да-да, записка... Знаешь, что пишет мой сын: без нее он не может обойтись... Сейчас принесу.

Она вышла и через минуту вернулась, держа в руках... мандолину.

Вручая мандолину Примо, Джакомо-маленький еще робко надеялся, что он нажмет какую-нибудь хитроумную пружинку, дека инструмента раскроется и оттуда появится бомба. Ничего подобного, конечно, не произошло. Примо ласково погладил мандолину по лакированной поверхности, взял несколько аккордов и негромко запел высоким приятным тенором.

К оружью! К оружью! Разверзлись могилы,

Проснулись былые загробные силы!

Воскресли все тени страдальцев отчизны —

И нет укоризны

их праздным мечтам.

— Знаешь, что это? — спросил Примо.

Какой итальянский мальчишка не слыхал мотива гарибальдийского гимна. Но слов Джакомо не знал.

— Меня научил дедушка Джованни. Он был гарибальдийцем, много раз раненным в боях. Когда я родился — мы жили тогда в Милане, в рабочем предместье Ортика, — дедушка был уже очень старым и больным, его мучили старые раны. Отец и мать уходили и оставляли меня на попечении дедушки Джованни. Он качал колыбель и пел мне гарибальдийский гимн, детских песенок он не знал.

В феврале 1921 года Грамши встретился с группой молодых туринцев, нелегально покидающих Италию, чтобы учиться в Советской России. Грамши почувствовал, как к сердцу приливает теплая волна. Он любил Примо, Эрнани, Джино и других туринских рабочих, ринувшихся в революцию со всем пылом молодости, любил за душевную чистоту, за их горячие сердца, за ясность идеалов, любил даже за тот свойственный молодости элемент игры, который они вносили в самые серьезные и опасные дела.

— Что же, друзья, пришла пора прощаться. Нам будет очень не хватать вас, очень не хватать. Ничего не поделаешь. Об одном только прошу: учитесь, учитесь, учитесь!!!

4

Утром 10 июля 1921 года Ленин, как обычно, просматривал свежий номер «Правды». Его внимание привлекли три сообщения из-за границы: забастовка берлинских муниципальных рабочих, забастовка текстильных рабочих в Лилле (Франция) и антифашистский митинг в Риме. На другой день, И июля, выступая с речью на совещании членов немецкой, польской, чехословацкой, венгерской и итальянской делегаций — участников III конгресса Коминтерна, Ленин специально остановился на этих сообщениях.

Что же произошло в столице Италии? Обычным июльским днем в шум большого города неожиданно ворвались хриплые фабричные гудки. По этому сигналу на городских улицах остановились трамваи. Ворота заводов распахнулись, и рабочие массы хлынули к месту, где был назначен митинг. Пролетариат Рима объявил всеобщую забастовку в знак протеста против фашистских насилий.

Митинг намеревались провести в Народном доме. Собралось около 50 тысяч рабочих. Митинг перенесли в Ботанический сад.

Извещенные о демонстрации фашисты стягивали к Ботаническому саду свои отряды. Назревало кровавое столкновение. И вдруг — это было «вдруг» почти для всей многотысячной массы, заполнившей прилегающие к Ботаническому саду улицы,— показались отряды марширующих людей. Приветственные возгласы: «Виват, народные смельчаки!» перешли в сплошной ликующий гул.

По выражению Паоло Сприано, «народных смельчаков» можно уподобить метеору в раскаленном небе гражданской войны этих лет. Они неожиданно появились, в какой-то момент дали как бы новый свет, к которому устремились надежды масс, и почти так же быстро — за исключением небольшого местного ядра — исчезли.

Сравнение «народных смельчаков» с раскаленным метеором создает образную картину неожиданности, яркости и скоротечности этого явления. Но происхождение метеоров — внеземное, космическое. «Народные смельчаки»— явление вполне земное. В конце июня 1921 года в римской секции бывших участников войны — ардитов произошел раскол. Часть присутствующих на собрании секции выразила свою солидарность с фашистами. Большинство, возглавляемое председателем комитета секции лейтенантом Арго Секондари, решительно осудило фашистский террор. Тут же на собрании был создан батальон «ардити дель пополо» («народных смельчаков»), руководство новой организации обнародовало манифест с призывом к трудящимся вступать в их ряды. Через несколько дней последовало боевое крещение отрядов «народных смельчаков» на антифашистском митинге.

«Расскажи, как это было?» — с этой просьбой Грамши обращался к товарищам, приехавшим из Рима. Рассказы очевидцев дополнили картину, нарисованную в газете «Аванти!».

«Народные смельчаки» неожиданно вышли из переулка на площадь у Арко ди Тито и продемонстрировали заинтересованной и восхищенной толпе военные упражнения, повороты, перестроения. Затем последовала новая команда, и отряды промаршировали через площадь Колизея к Ботаническому саду. С улицы Полвериера навстречу им двинулся конный отряд королевской гвардии (так назывался недавно созданный правительством специальный полицейский корпус). Ряды «народных смельчаков» сомкнулись, лейтенант Секондари невозмутимо продолжал отсчитывать шаг. Королевский гвардейцы придержали лошадей и уступили дорогу. «Аванти!» утверждала, и с полным основанием, что «народные смельчаки» сорвали планы фашистов, не рискнувших напасть на рабочих. Митинг прошел с большим успехом.

В действиях «народных смельчаков» присутствовал несомненный налет театральности; Грамши ощутил его в рассказах, в газетном репортаже. И все-таки новое движение, родившееся на военной основе, представляло большой интерес. Хорошо бы съездить в Рим, лично увидеть этого Секондари. Обстоятельства, связанные с недавно завершившейся длительной, упорной и все-таки потерпевшей поражение стачкой рабочих заводов «Фиат», требовали присутствия Грамши в Турине. Взять интервью у Секондари он поручает корреспонденту «Ордине нуово».

Кафе, прилепившееся к величественным руинам Колизея,— популярное в Риме место свиданий и деловых встреч. Молодой человек нырнул под тент, защищавший клиентов кафе от палящего солнца, и в изнеможении плюхнулся в жалобно заскрипевшее плетеное кресло. Народу в кафе было мало; хотя до традиционных августовских каникул было еще далеко, каждый римлянин стремился в эту жару выбраться за город. Корреспондент (молодой человек недавно начал работать в газете и любил, чтобы его называли официально) забеспокоился: придет ли Секондари в кафе в такую жару? Но, уставший от двухдневной гонки по раскаленному Риму за неуловимым лейтенантом, твердо решил: будь что будет, а он не тронется с места. К тому же коллега, старый газетный волк, давший ему этот адрес, уверил, что Секондари регулярно посещает кафе у Колизея. «Интервью вам все равно не получить,— пожал плечами коллега,— он никому не дал интервью, уж какие газетчики, не вам чета, пытались. А увидеть, что ж, увидите. Сидите в кафе и ждите».

Корреспондент заказал кофе. Помешивая ложечкой черную ароматную жидкость, попытался представить возможную сцену. Входит Секондари (он его узнает по фотографиям в газетах), садится за один из столиков, подзывает официанта. Наступает решающий момент. Корреспондент встает, подходит к столику Секондари, представляется. То есть называет «Ордине нуово». «Скажи сразу, у нас рабочая газета,— напутствовал корреспондента Грамши.— Мне кажется, это должно его заинтересовать, И сдерживай свой темперамент, прошу тебя». Потом Грамши продиктовал вопросы для интервью, посоветовал прочитать их два-три раза и выкинуть бумажку... Где же она?.. Ах вот, в боковом кармане. Взглянем-ка еще раз...

— Разрешите сесть за вага столик?

— Пожалуйста,— ответил не поднимая головы и с некоторой неприязнью: «ведь видит, человек работает, мало ли пустых столиков!»

— Как обычно,—коротко бросил пришедший подоспевшему официанту.

Похоже, корреспондент уже слышал этот отрывистый резковатый голос. Прихлебывая кофе, взглянул на соседа. За столиком сидел Секондари.

Оторопело вскочил. Из чашки, которую продолжал держать в руке, кофе выплеснулось на столик, на лежащую на нем бумажку с вопросами. Секондари выхватил бумажку из темно-коричневой лужицы, встряхнул ее, невозмутимо сказал:

— Пожалуй, не промокла.

Пряча в карман злосчастную бумажку, корреспондент размышлял: заметил ли Секондари на листке свою фамилию, снабженную различными комментариями, или не заметил?

— Извините за вторжение,— спокойно продолжал Секондари,— но я привык к этому столику. Впрочем, если помешал...

— Нет, нет... Наоборот... Бумажка — пустяк, совершенно ненужная бумажка... Очень рад! — лепетал еще не пришедший в себя корреспондент.

— Выбор этого столика — свидетельство вашего вкуса,— любезно сказал Секондари.— Именно отсюда Колизей особенно хорошо виден при дневном свете. Неправда ли?

Корреспондент торопливо закивал головой, хотя только сейчас впервые взглянул на коричнево-желтые стены, с этой точки действительно красиво вырисовывающиеся на фоне голубого неба.

— И все же Колизей нужно смотреть ночью:

Громада мертвая, веков минувших память!

Молчаыье, запустение и ночь!..

Боже мой, какие строки!

Корреспондент лихорадочно подыскивал ответную реплику. Но Секондари не ждал ответа. Задумчиво глядя на Колизей, он читал своим резковатым голосом:

О символ Рима древнего! Гробница

Высоких дум, веками пышной мощи

Оставленная времени во власть!

«Странная смесь театральной декламации и подлинного чувства,— подумал корреспондент.— А стихи эти я, кажется, слыхал».

— Известно ли вам имя поэта? — спросил Секондари,

— Разумеется, известно.

— Да? Кто же он?

— Габриэле Д’Аннунцио,— храбро выпалил корреспондент.

Твердые черты Секондари тронула улыбка.

— Нет, молодой человек. Автор стихотворения Эдгар По. Можете записать это на бумажку, думаю, она уже высохла... Я с удовольствием отвечу на ваши вопросы... о поэзии.

Предупреждение Грамши было забыто!

— Кто дал вам право издеваться надо мной! — воскликнул корреспондент, вскакивая.— Если бы только надо мной! Над моей газетой! Над рабочими Турина!

— Садитесь, молодой человек. Садитесь, я сказал!., Кто вы такой и какую газету представляете?

— Я представляю «Ордине нуово». Если бы вы знали, какие люди делают эту газету! Какие люди ее читают! — воодушевляясь, говорил корреспондент.— Как любят газету в Турине!

— Достаточно!—прервал его монолог Секондари.— Отдельные номера «Ордине нуово» мне попадались. Верю, что вашу газету любят в Турине. Другие газеты также просили сведений о нашей организации. Однако я всегда воздерживался от исполнения их просьбы, не потому что в целях нашей организации имеется что-либо тайное, но единственно из боязни быть непонятым. Я готов дать сведения газете, которую, как я знаю, читают главным образом рабочие. Откройте блокнот, синьор корреспондент. Готовы?

...11 июля «Ордине нуово» уже располагала подробным материалом о «народных смельчаках». 12 июля газета напечатала беседу своего корреспондента с Секондари.

Эту беседу Грамши с большим интересом прочитал в рукописи, потом вторично — в газете. Расплывчатость позиции Секондари очевидна. Он сохранил веру в Д’Аннунцио, принципиально отрицал принадлежность «народных смельчаков» к какой-либо политической партии. Но само название «народные смельчаки» устанавливало рубеж между новой организацией и ардитами (смельчаками) Д’Аннунцио. А главное, в каждой фразе интервью сквозила неприкрытая ненависть к фашизму, который Секондари назвал «политическим разбоем», подчеркивалось сочувствие к трудящимся, к «работникам физического и умственного труда».

Поместив в «Ордине нуово» интервью с Секондари, Грамши несколько дней спустя опубликовал статью, в которой поставил прямой вопрос: являются ли коммунисты противниками движения «народных смельчаков»? — и дал такой же прямой ответ: ничего подобного. Они стремятся к вооружению пролетариата... К сожалению, это осталось личной точкой зрения Грамши. Исполком КИИ по настоянию Бордиги в специальном коммюнике декларировал свое недоверие к «народным смельчакам», угрожая «самыми суровыми мерами» тем членам партии, которые захотели бы вступить в их ряды.

За событиями в Италии внимательно следит Ленин. На III конгрессе Коминтерна, отвечая Серрати и его единомышленникам, Ленин сказал: «Революция в Италии будет протекать иначе, чем в России. Она начнется иным образом. Каким именно? Ни вы, ни мы не знаем этого».

Грамши поразила простота, с какой была выражена важная мысль. Иным образом. Но каким? Позднее в «Тюремных тетрадях» Грамши попытается дать ответ на этот вопрос.

После конгресса Ленин напишет в Рим находящемуся там В. Воровскому: надо помочь итальянским коммунистам, они «неопытны, глупят, «левят»». Но добровольная изоляция во имя стерильной чистоты своих рядов, на которой настоял Бордига, уже лишила коммунистов многих тысяч союзников.

Атмосфера либерального общества менялась на глазах. Войдя в эту атмосферу, раскаленный «метеор» исчез навсегда.

Год 1924. Пятый конгресс Коминтерна — первый конгресс без Ленина. Заседание 19-ое. На трибуне руководитель компартии Германии Эрнст Тельман. В его сознании еще гремят залпы карателей, крики раненых, мощные такты «Интернационала», который перед смертью пели бойцы красного Гамбурга — последнего оплота восстания немецкого пролетариата. Восстание, изолированное от широких масс, было обречено. Тельман, ушедший последним, выстрадал свою речь. И слушают его с напряженным вниманием. По поводу тактики единого фронта,— сказал Тельманя напомню об одном случае, который имел большое значение в Италии. Во время народного движения в 1921 году итальянская партия отказалась от использования этого народного движения, в то время как Ленин требовал использовать его в борьбе против фашизма. Уже тогда Ленин смотрел на дело правильно, а Бордига неправильно».

...На политическом горизонте Германии уже возникла зловещая фигура Адольфа Шикльгрубера — Гитлера.

Глава четвертая

ГЕНУЭЗСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

1

В апреле 1922 года в Генуе должна была собраться всеобщая мирная конференция. Ожидался приезд делегации Советской России. Задолго до начала конференция привлекла к себе внимание всей мировой прессы.

Намеченный на конец марта II съезд коммунистов Италии не имел, разумеется, всемирного резонанса, но для молодой партии был жизненно необходим: предстояло принять ряд важных тактических решений. Тезисы решений готовил Бордига.

Последние дни перед поездкой из Турина в Рим на съезд Грамши работал с особенным напряжением. Маленькая комнатка в редакции «Ордине нуово», служившая Грамши кабинетом, целые дни была набита посетителями, обычная гора книг, рукописей и разноязыких газет на столе стала еще выше. Грамши готовил материалы для «Ордине нуово», отвечал на многочисленные вопросы сотрудников редакции и посетителей.

В ночь перед выездом Грамши, как всегда, дождался первого отпечатанного номера газеты, внимательно просмотрел его.

— Все? — спросил он дежурного по номеру Марио Монтаньяна.

— С этим все... Продолжают поступать отклики на новогоднее обращение Коминтерна. Отложить до твоего возвращения?

— Нет. Сделайте подборку писем, поблагодарите всех, приславших отклики на призыв к единству, опубликованный газетой в канун нового года, вынесите в «шапку»... Дай текст призыва... Спасибо... Вот этот абзац: «Коммунистический Интернационал и все коммунистические партии хотят терпеливо идти вперед в братском союзе со всеми остальными пролетариями даже тогда, когда они борются в условиях капиталистической демократии». Договорились? До свидания, Марио.

— Я провожу тебя... Для спокойствия души.

— Ну если для души. Пошли.

Грамши любил прогулки с друзьями, любил оживленные ночные беседы, но на этот раз почти не разговаривал. Молчал и Монтаньяна, хотя на языке у него вертелись десятки вопросов.

У своего подъезда Грамши остановился.

— Спасибо, Марио, за почетный эскорт. Скажи, если не секрет, о чем ты думал, точнее — о чем молчал всю дорогу?

— О призыве Коминтерна и предстоящем съезде.

— Легко догадаться: и я... молчал о том же. «Идти вперед», но как и куда? В условиях Италии мы с Бордигой понимаем это движение по-разному.

— Мне кажется, Антонио... не вара ли на съезде противопоставить нашу точку зрения точке зрения Бордиги?

— Пора? Не знаю. Авторитет Бордиги высок, я не вижу ему замены. Беда в том, что убедить в чем-нибудь Амадео Бордигу почти невозможно.

Грамши прибыл в Рим за день до открытия съезда. Сразу же направился на улицу Скрофа, где в нескольких комнатах недавно обосновалась редакция ежедневной газеты «Коммунист» — центрального органа партии. Главный редактор «Коммуниста» Пальмиро Тольятти работал над передовой статьей.

— Сейчас кончаю,— сказал Тольятти.— Пока, Антонио, просмотри хронику парламентских заседаний.— Он подвинул к Грамши кипу листков.— Вот еще свежие материалы о конференции в Генуе. Обозреватели гадают: состоится или не состоится, а если состоится, то приедет Ленин или не приедет?

Отложив парламентскую хронику в сторону, только мельком взглянув на нее, Грамши с интересом погрузился в материалы о конференции. Обозреватели, комментируя созыв конференции, сходились в одном: Генуэзская конференция — центральное событие мировой политики.

Европа безуспешно пыталась восстановить разрушенную войной экономику. Государственные деятели некоторых капиталистических стран, в первую очередь Ллойд Джордж, пришли к мысли о желательности экономических контактов с Россией. Позиция Ллойд Джорджа была теснейшим образом связана с внутрианглийскими делами. В вину Ллойд Джорджу ставились трудные времена, переживаемые Британской империей, обострение экономического кризиса, растущая безработица. Предстояли парламентские выборы. Ллойд Джордж понимал: до выборов необходимо добиться реальных успехов в области внешней политики.

Противником конференции с участием Советской России оставалась Франция. В лице пришедшего к власти Пуанкаре правые элементы получили опытного лидера, который, по выражению одной из газет, сумел «их бестолковые требования переварить в политическую доктрину».

Германия — побежденная страна — искала выхода из чудовищной инфляции и послевоенного экономического кризиса, усугубляемого грузом репараций в пользу стран-победительниц.

Так раскладывались карты в политической игре, ставкой в которой была судьба Европы.

Грамши с интересом просматривал свежие сообщения мировой прессы. Тольятти прав, авторы этих сообщений скорее гадали, чем знали что-либо определенное. «Нью-Йорк тайме» выражала сомнение в приезде Ленина в Геную, «где его жизни может угрожать опасность», «Нью-Йорк геральд» критиковала государственного секретаря Юза за его отказ участвовать в конференции в Генуе. «Нойе винер тагеблатт» утверждала, что невозможно исключить Советскую Россию из общего баланса мирового потребления, и настаивала на заключении с Советским правительством торгового договора. Мнение французских газет было разноречивым.

— Все,— сказал Тольятти. Он откинулся на спинку стула, сильно, до хруста в суставах потянулся, затем аккуратно сложил написанные листки.

— Посмотришь?

Грамши кивнул. Откладывая в сторону газетные вырезки, он сказал:

— Никто из обозревателей не отважился на философское обобщение, а оно напрашивается. Впервые в истории человечества на международном кворуме будет поставлен вопрос о двух формах собственности: частно-капиталистической и социалистической.

— Это зависит от того, как пойдет конференция,— заметил Тольятти.

— Конечно. Но даже в тех скудных материалах, которые до нас доходят, можно уловить принципиальную позицию Ленина в этом вопросе, а Ленин умеет отстаивать сваю позицию.

Грамши быстро прочитал исписанные листки и вернул их Тольятти.

— По-моему, хорошо. Без громких слов «Коммунист» предупреждает о самом главном_у самом страшном: опасности фашистского наступления. По-моему, хорошо, Паль-ми,— повторил он. Тольятти засмеялся. Грамши с недоумением посмотрел на друга.

— Знаешь, когда я впервые услышал эту редкую в твоих устах фразу? Десять лет назад в аудитории Туринского университета на семинаре профессора Джованни Паккьони по римскому праву. Я отстаивал подлинность закона XII таблиц. Ты нагнулся ко мне и тихо сказал: «По-моему, хорошо, Пальми».

Сейчас засмеялся Грамши.

— У профессора Паккьони оказался превосходный слух, он хотел туг же выдворить студента-филолога из аудитории. Потом сменил гнев на милость, однажды даже пригласил на свои лекции.

— У меня добрая память об этом эпизоде,— помолчав, произнес Тольятти.— Именно после него началась наша нескончаемая дискуссия на вечную тему человеческой истории... Прости за лирическое отступление, ты ждешь дополнительной информации о съезде. Обстановка складывается сложная. Формируется, и довольно отчетливо, правая оппозиция, не исключаю возможности раскола.

— Раскол допустить нельзя,— твердо сказал Грамши.— Ты когда освободишься?

— Часа через два.

— Хорошо. Я пока поброжу по Риму.

Он шел, погруженный в свои мысли, и не сразу расслышал, как его окликнули:

— Здравствуйте, дорогой Антонио.

Мужчина выше среднего роста. Широкополая светлая шляпа чуть набекрень. Упрямый подбородок с ямкой, крупный, хорошо очерченный рот, умные карие глаза. Кто-то явно знакомый.

— Неужели не узнаете? — обиженно спросил мужчина.

Язык литературный, но... Чуткое ухо филолога уловило почти незаметный акцепт. И сразу вспомнил... Сотрудник торговой делегации РСФСР в Италии, Александр Николаевич Эрлих, инженер-строитель по профессии, живет и работает в Италии много лет. Женат на итальянке. Очень милая женщина. Как же ее зовут? Инесс? Да, Инесс.

— Здравствуйте, товарищ Эрлих. Рад случайной встрече. Как здоровье Инесс?

— Спасибо, хорошо. Но наша встреча не случайная. Услышал, что вы в Риме. Уделите мне четверть часа, хорошо? Где бы устроиться? Может быть, в кафе?

Они сели за свободный столик.

— Что будете есть? — спросил Эрлих.— Здесь хорошо готовят рагу из кролика. Хотите?

— Мне только стакан молока и две булочки.

— Мне, пожалуйста, рагу и кофе.

Официант отошел.

— Буду краток,— сказал Эрлих.— Вчера товарищ Боровский вызвал меня и поручил выехать в Геную для организации хозяйственной службы и внутренней охраны советской делегации... Я пытался объяснить, что не очень гожусь для такого дела, но Вацлав Вацлавович был непреклонен. «Кому же как не Вам, знающему итальянский язык, Италию, ее людей, нравы и обычаи, поручить эту работу». И добавил: «Помните, Александр Николаевич, до поры до времени советский дипломат — очень опасная профессия».

Год спустя Боровский падет на дипломатическом посту в Лозанне от пули убийцы-белогвардейца.

Старый большевик-подпольщик лучше других сознавал меру опасности. Он делал все, чтобы сохранить жизнь своих товарищей, и очень мало, чтобы сохранить свою собственную жизнь. И когда позднее Грамши и Эрлих встретятся в Москве, они с грустью вспомнят бесстрашного дипломата-большевика Вацлава Вацлавовича Воровского.

— Так определилась моя судьба на ближайшее время,— продолжал Эрлих.— Завтра выезжаю в Геную. Конечно, итальянскому правительству в данной ситуации скандал ни к чему. Но мало ли кто воспользуется случаем, чтобы свести счеты с Советской Россией, а заодно и сорвать конференцию.

— Почему именно Генуе, Генуе — великолепной, но тесной и неудобной выпала такая честь? — спросил Грамши.

Эрлих улыбнулся:

— В дипломатических кругах ходит такой анекдот. Когда в Каннах намечалось место для очередной конференции, итальянский делегат предложил с места по-французски «Генуя». Ллойд Джордж по-английски ответил: «Согласен», полагая, что речь идет о Женеве. Названия этих городов, как вы знаете, по-французски звучат почти одинаково, а Ллойд Джордж не очень хорошо знал французский и не захотел признаться в своей ошибке. Так и осталась Генуя,— рассказывал это Эрлих с мрачной серьезностью, но карие глаза его за стеклышками пенсне смеялись и подрагивала ямка на упрямом подбородке.

Официант принес заказ.

— Может быть, все-таки выпьете кофе? — спросил Эрлих.

Грамши отрицательно покачал головой.

— В первый раз вижу итальянца, отказывающегося от кофе.

Официант расставил посуду и отошел.

— Вам поручено действительно серьезное дело,— сказал Грамши.— Чего же вы от меня ждете? ,

— Совета, а если возможно, и помощи.

— Помощи? Но какой?.. Вот что. У делегации Советской России, несомненно, предусмотрен обслуживающий персонал?

— Да, и немалый. Мне предоставлено право найма. Кроме обычной обслуги предусмотрены курьеры для внутренней связи.

— Превосходно. На должность курьеров мы подберем рабочих из нескольких крупнейших предприятий. Допустим, из туринского «Фиата», миланского «Вреда», генуэзской «Ансальдо». Это будут надежные люди. Что же касается обслуживающего персонала гостиницы... Где вас поселят, уже известно?

— В одном из пригородов. Точно мне сообщит в Генуе верховный комиссар по организации конференции, с посещения которого я и начну свою деятельность.

— Очевидно, вам будет предоставлена гостиница со всем персоналом. Заменить полностью штат неудобно, да и нет в том необходимости. Но проверить, с кем имеем дело, следует. Вам поможет один товарищ.

Грамши вырвал из блокнота листок и написал несколько слов.

— Вы его легко разыщете по этому адресу и передадите записку. Захватите с собой списки служащих. Он коренной генуэзец и знает, кто чем дышит. Если он порекомендует кого-нибудь заменить, безоговорочно заменяйте под любым предлогом. Я постараюсь проследить за вашим делом.

— Уф, гора с плеч!

— Гора по-прежнему на ваших плечах, именно на ваших. Не забывайте об этом.

2

20 марта открылся второй съезд Коммунистической партии Италии. Предметом обсуждения стали так называемые «Римские тезисы», подготовленные Бордигой. В тезисах оспаривалась необходимость завоевания большинства пролетариата, как первоочередной задачи, отрицалась опасность фашистского переворота. Политические шоры, позволяющие Бордиге видеть только то, что подтверждает его взгляды, в данном случае привели его к серьезной ошибке. Грамши, Тольятти, Скоччимаро не могли согласиться с такой оценкой фашизма.

Но на съезде действительно возникала реальная опасность раскола. Нельзя нарушать политическое равновесие Исполнительного комитета партии полемикой с Бордигой. Лишь в оценке фашизма Грамши не уступил, с большим трудом добился новой редакции тезисов о тактике, потребовав изменить фразу: «Победа фашистской или военной диктатуры невозможна». Бордига нехотя согласился на другую формулировку, но не изменил свою оценку создавшейся ситуации.

24 марта съезд закончил работу. 25 марта на заседании ЦК было принято решение послать Грамши в Москву представителем КПИ в Коминтерне. Террачини, предложивший кандидатуру Грамши, и работник Коминтерна болгарский коммунист Коларов, горячо ее поддержавший, хотели видеть в Коминтерне человека высокого престижа, единомышленники же Бордиги были рады временно удалить Грамши из Италии, подальше от острых ситуаций в стране и ожесточенных политических споров. Не нужно было обладать проницательностью Грамши, чтобы видеть эти скрытые пружины. С тревогой думал он о необходимости покинуть Италию в напряженный и ответственный момент. Но Москва притягивала.

Перед отъездом в Москву Грамши отправился в Геную.

3

Если действительно у городов, как у людей, есть свой характер и этот характер возможно обозначить одним словом, то Геную можно назвать «неукротимая». Какие только взлеты и падения не пережил город за время своей тысячелетней истории, насыщенной войнами, острой социальной и политической борьбой! После объединения Италии Генуя становится «морскими воротами» промышленного северо-запада Италии, крупнейшим индустриальным и культурным центром. И вот этому городу выпала честь и нелегкая обязанность принять делегации 29 государств — участников мирной конференции. Делегации прибыли в Геную в сопровождении многочисленных секретарей, экспертов, переводчиков. За официальными лицами устремились журналисты, представляющие газеты чуть ли не всех стран мира. За журналистами двинулись бизнесмены, хлынули толпы туристов.

Грамши приехал в Геную солнечным апрельским днем. Город был переполнен. Казалось, людская масса не умещается в древних зданиях и выплескивается наружу, растекаясь по нешироким крутым улицам.

Сквозь шумную многоязычную толпу с трудом пробирались экипажи. На шляпах кучеров развевались пестрые лепты, повторяющие цвета национальных флагов государств — участников конференции. По фасадам зданий, прикрывая грязные потеки, облупившуюся штукатурку и следы торопливого ремонта, висели красные, зеленые, белые полотнища — цвета итальянского флага. Накрашенная и напудренная старая Генуя, казалось, помолодела.

Стоило, однако, Грамши свернуть в один из переулков по направлению к церкви Святой Бригиты, неподалеку от которой его должны были ждать, как парадная Генуя уступила место обычной каждодневное™. Переулок — узкая полоска серого асфальта внизу и голубого неба наверху между двумя рядами шестиэтажных домов — был весь перечерчен на разных уровнях, от этажа, к этажу, веревками. На веревках висели простыни, наволочки, пеленки, предметы мужского и дамского туалета. Белье полоскалось и хлопало на ветру, неизменно продувавшем такие переулки-ущелья.

В поезде Грамши ехал с группой рабочих верфи Ан-сальдо. Они, смеясь, рассказывали о недавнем маленьком инциденте. Муниципалитет издал постановление, запрещающее жителям Генуи на время работы конференции и пребывания в городе гостей развешивать белье на улицах. Делегация женщин явилась в муниципалитет для переговоров. Важный чиновник долго и внушительно объяснял им, какая честь выпала на долю Генуи и что они, женщины, должны оказаться достойными этой чести. Голос чиновника журчал, как ручеек, и вдруг журчанье перешло в визг, раздался вопль: «Помогите... спасите!..»

Помятого, исцарапанного чиновника с трудом вырвали из рук разъяренных женщин, а постановление отменили, то есть, может быть, и не отменили, но белье сушится по-прежнему.

Рассказ позабавил Грамши. В напряженной атмосфере подготовки конференции, атмосфере сложной политической игры, от исхода которой во многом зависела судьба всей послевоенной Европы, наивный демарш генуэзских женщин напомнил о том, что на свете, кроме всего прочего, существует простой здравый смысл.

— Товарищ Грамши!

Ломающийся, звонкий голос. Грамши обернулся. Из переулка — щели между домами — выбежал подросток лег пятнадцати-шестнадцати.

— Товарищ Грамши! — слово «товарищ» мальчуган не проглатывал, как это часто делают взрослые, а выговаривал отчетливо, с радостно-горделивой интонацией.

Грамши всегда остро «чувствовал» собеседника, друзья в шутку говорили, что Антонио изобрел специальный «душевный камертон». Он остановился и ответил: «Здравствуй, товарищ! Наверное, тебе поручили меня встретить»,

— Да-да. Мне сказали: «Гуальтиэро, ты встретишь товарища Грамши и приведешь его сюда»,— эту фразу мальчуган произнес хриплым басом, видимо, подражая давшему это указание.

Грамши рассмеялся:

— А ты, Гуальтиэро, артист. Очень похоже.

Через несколько минут Грамши уже сидел в небольшой, скромно обставленной комнате. А его собеседник, коренастый мужчина с густыми черными усами, хриплым басом (Гуальтиэро действительно передразнил его очень похоже), рассказывал, что делегацию Советской России поместили недалеко от Генуи — в местечке Санта-Маргерита, в пятиэтажной гостинице «Палаццо империале», Делегация сняла целиком четыре этажа, посторонние гости остались только на пятом этаже — семьи с детьми. Штат гостиницы проверен. Охраной советской делегации ведают полковник карабинеров и комиссар полиции. Пусть себе ставят караулы, они нам не помешают. У нас свои караулы, от нас никто не скроется, генуэзцы видят даже сквозь землю.

— Даже сквозь землю? Как вам это удается?

Генуэзский товарищ покосился на Грамши:

— Шутишь, Антонио. Вот что я тебе скажу: вы там, в Риме и в Турине, недооцениваете Геную. Мы — старые друзья Советской России. Кто в девятнадцатом году заявил, что не допустит отправки морем оружия и снаряжения для интервентов? Мы, генуэзцы. Кто сорвал царские флаги с двух русских кораблей, прибывших в порт, и заменил их красными знаменами с серпом и молотом? Мы, генуэзцы. Кто отказался грузить корабль, который собирались отправить в Черное море белогвардейцы? Мы, генуэзцы. Помнишь заявление нашей делегации, оно было напечатано в газетах: «Команды торгового флота скорой готовы поголовно сесть в тюрьму или дать себя потопить в портах вместе со своими кораблями, чем допустить, чтоб их работа могла содействовать поражению русского народа». Могу еще рассказать, как мы отправляли в Россию корабль солидарности. Вся Генуя пришла в порт проводить «Амилькаре Чиприани». На корабле было продовольствие, одежда, медикаменты — наш подарок революционному народу России. Корабль был здорово перегружен, я сам слышал, как капитан кричал, что с такой осадкой он сядет на первую же мель. Ему объяснили, как нужен этот груз русским рабочим и крестьянам. Капитан замолчал. «Амилькаре Чиприани» дал прощальный гудок, ему ответили находившиеся в гавани корабли и заводы Генуи. Десятки гудков, может быть, сотни. Это было прекрасно. Луиджи, младший брат, прислал письмо: корабль благополучно пришел в порт, русские устроили торжественную встречу. Луиджи работает в Берлине в Международной рабочей помощи. Так говорится: младший брат, мы — близнецы, только Луиджи появился на свет на пятнадцать минут позже. Хорошее дело — рабочая помощь. Думаю, посланные вещи пригодились русским.

— Пригодились, могу тебя заверить. Но Советская Россия — огромная страна и разорена войной. Ей много нужно.

— Если бы все делали, как генуэзцы! Или я не верно говорю?

— Верно,—улыбнулся Грамши,—мы высоко ценим вашу работу. Только нельзя горячиться. Особенно в политике. Громкими словами, дорогой Джулио, еще никто не убил ни одной птицы. Давай спокойно обсудим, что сделано и что еще можно сделать.

4

Открытие конференции было назначено на 10 апреля. Корреспонденты большинства европейских и американских газет прибыли заранее.

— Чтобы принюхаться,— сказал Грамши французский коммунист, директор «Юмаиите» Марсель Кашен.

Грамши был очень рад встрече с Кашеном. Французский коммунист, уже три десятилетия тесно связанный с рабочим движением, для поколения Грамши был почти легендой. В том самом году, когда Грамши родился, Кашен — студент предпоследнего курса Бордосского университета — уже принял участие в первомайской демонстрации города Фурми. Неожиданно налетевшая полиция зверски расстреляла мирную демонстрацию. Рядом с Кашеном падали люди. Этот эпизод произвел на молодого студента огромное впечатление, Кашен решил посвятить себя борьбе за социализм и никогда не сошел с этого пути.

Кашен и Грамши стояли на каменном молу, защищавшем берег от морских воли, и наблюдали за непрерывной и стремительной жизнью генуэзского порта. У многочисленных причалов теснились корабли под разными флагами, подъемные механизмы как гигантские щупальца погружались в пароходные трюмы и вновь появлялись, легко неся огромные ящики, тюки, бревна, Кашен с наслаждением вдыхал морской воздух:

— С детства люблю море. Не бывали в Бретани? Обязательно побывайте, какое там море!

Было что-то общее в жизненном пути французского и итальянского коммунистов, несмотря на разницу в возрасте. Оба провели детство в маленьких городках, в обстановке строгого и сурового быта. До конца дней своих с нежностью вспоминал Кашен Бретань, Грамши до боли любил нищую, по бесконечно родную Сардинию. Оба превосходно учились в начальной школе и лицее, затем по конкурсу получили право на стипендию в университете. Обоим профессора предрекали блестящую научную карьеру: Кашену в области философии и литературы, Грамши в области лингвистики. Оба решительно и безоговорочно связали свою судьбу с рабочим классом.

Сейчас пятидесятитрехлетний Кашей стоял рядом с Грамши. Коренастый, с растрепанными рыжими усами, в черепаховых очках, сползающих на кончик носа, когда Кашен увлекался спором, а увлекался он почти всегда, он ласково поглядывал на собеседника и звучным красивым голосом рассказывал своему итальянскому товарищу о борьбе молодых коммунистов Франции против старых руководителей социалистической партии, против «бородачей», как их тогда называли.

К разговаривающим подошел молодой человек — корреспондент одной из французских газет, поздоровался с Кашеном и сказал, что надо идти занимать места, потому что гостевых билетов выдано много, мест не хватит.

— Идем!.. Спасибо, старик,— поблагодарил Кашен молодого журналиста. Позднее Грамши не раз слышал из уст Кашена это ласковое, добродушное «старик», адресованное людям любого возраста.

Кашен последний раз окинул взглядом порт, путаницу железнодорожных путей и с явным сожалением повернул в сторону города.

...Они пересекли площадь, расцвеченную флагами стран — участниц конференции, и направились к внуши-тельному зданию в стиле старой венецианской готики, с овальными окнами и колоннами, образующими в первом этаже портики. Это и был дворец Сан-Джорджо — место работы конференции.

— Открытие конференции назначено на три часа,— оказал молодой французский журналист, ожидавший их у входа.

Они вошли в просторный зал, украшенный скульптурами знатных генуэзцев. В глубине была построена деревянная галерея для прессы и гостей. Галерея была уже почти заполнена журналистами, фотографами, кинооператорами — представителями сравнительно новой, но быстро развивающейся профессии. Не без труда нашли свободные места.

Грамши внимательно оглядел зал. Ниже галереи огромной буквой «И» стояли длинные столы, покрытые зеленым сукном. Дощечки с названием страны указывали места делегатам. Вершина «II» находилась напротив галереи. Этот стол предназначался для президиума членов стран Антанты. Два длинных боковых стола — для членов делегаций.

— Обратите внимание,— сказал молодой журналист.— Они изменили порядок размещения делегаций. Раньше рассаживались в соответствии с французским алфавитом. Наши делегаты категорически отказались сидеть позади немцев. Пришлось рассаживать делегации по итальянскому алфавиту[4]. Беспрецедентное новшество.

Кашен усмехнулся.

Зал быстро заполнялся. Грамши спросил у журналиста:

— Где же места советской делегации?

— Вон там, слева.

Места всех делегаций пока пустовали. Кашен взглянул на часы:

— Без десяти три. Не пора ли?

Из коридора донесся глухой шум голосов. В дверях показалась итальянская делегация во главе с премьер-министром Луиджи Факта и министром иностранных дел Карло Шанцером.

— Хозяев больше всего,— сообщил молодой французский журналист.

— Учтивый господин,— пробурчал Кашен, кивком показывая на Факта.

Грамши рассмеялся.

— Это его главная черта. Впрочем, обходительные манеры свойственны всем пьемонтским политическим деятелям. А Луиджи Факта из Пинероло, есть такой город в Пьемонте, кстати, воспетый самим Луиджи Факта, он был мэром этого города и написал его историю.

— Пока — сплошные достоинства.

— Безусловно. Затем — типичная карьера преуспевающего администратора, не имеющего, к сожалению, оригинальных мыслей, но непревзойденного мастера по части обещаний. Обстоятельства складываются так, что затяжной правительственный кризис оставляет Италию перед самой конференцией без правительства. Согласитесь, что Италия не могла явиться на конференцию, не имея правительства.

— Соглашаюсь.

— И вот Факта формирует кабинет министров, а мы имеем удовольствие наблюдать его в роли любезного и гостеприимного хозяина конференции.

Итальянская делегация рассаживалась. Улыбаясь направо и налево, прошел на свое место Луиджи Факта, небольшого роста господин с седыми волосами и длинными белыми усами, выделяющимися на его розовом лице. Итальянцы занимали свои места, в дверях уже показалась следующая делегация.

— Французы во главе с министром юстиции Луи Барту,— сообщил журналист.

— Глава, положим, остался дома. Это тоже политика,— отозвался Кашен.

Французский премьер Пуанкаре, только что сменивший на этом посту Бриана, был противником конференции и предпочел руководить своей делегацией из Парижа.

Вошли и заняли свои места делегаты Германии, возглавляемые рейхсканцлером Йозефом Виртом. Он находился в трудном и щекотливом положении, и это отражалось на его внешнем облике, походке, манерах. Нужно было напомнить собравшимся, что возглавляемая им делегация представляет великую державу, и вместе с тем не забывать, что Германия — побежденная страна.

— Он похож на трубача из провинциального немецкого оркестра,— сказал по-английски кто-то сидящий сзади. Грамши обернулся. Говорил молодой человек с крупной головой на широких плечах и смеющимися глазами,

— Корреспондент американской «Торонто стар». Ранен на войне. Его фамилия Хемингуэй,— шепнул всезнающий молодой журналист.

Без пяти три в зал вошла английская делегация во главе с премьер-министром Ллойд Джорджем.

Почти все места заполнились. Не было только советской делегации.

— Самые пустые кресла, какие я только видел в своей жизни,— негромко произнес корреспондент «Торонто стар».

Ровно в три часа в дверях показалась советская делегация.

Правительственные делегаты под перекрестными взглядами — доброжелательными, враждебными, удивленными — направились к столу президиума. Возглавлял маленькую группу Чичерин. Внешне он казался спокойным, чуть сутулился, держался естественно, даже буднично. За ним шел Красин, высокий, стройный, со смуглым красивым лицом. Изредка он касался рукой бородки клинышком, жест выдавал волнение. Следующим был Литвинов, с характерной лукавой улыбкой на круглом лице.

...Правительственные делегаты заняли свои места. Остальные члены делегации и эксперты разместились за длинным столом в его левом углу. Грамши с интересом наблюдал за реакцией избранной аудитории, заполнившей старинный генуэзский «зал сделок». Многие, если не большинство, впервые видели людей из страны, о которой вот уже более четырех лет трубят все газеты, то сообщая о ее гибели, то откладывая пресловутую гибель на неопределенный срок. Какое впечатление вынесет отсюда ну хотя бы эта старая дама в мехах, стоимости которых нормальному человеку хватило бы на 10 лет безбедной жизни? На лице старой дамы написано разочарование, она обманута в своих ожиданиях: вместо «страшных большевиков» — скромные интеллигентные мужчины, В газетах она прочла, что глава русской делегации в 1917 году был узником Брикстонской тюрьмы, затем выслан за пределы страны как представляющий опасность для Британской империи. Неужели этот человек с обликом кабинетного ученого представлял опасность для Британской империи?.. Или другой, полнеющий, с круглым добродушным лицом. Неужели он, как сообщали те же газеты, совершил однажды безумно смелый побег из какого-то русского тюремного замка, не менее страшного, чем замок Иф, откуда, как известно, бежал граф Монте-Кристо, в Лондоне этого русского тоже арестовали. Бог мой, как пристально смотрит на них Ллойд Джордж!..

Действительно, английский премьер не отводил взгляда от советской делегации.

— Ллойд Джордж изучает своих противников,— шепнул молодой журналист.

Когда все уселись, Ллойд Джордж вдруг поднялся и, слегка подавшись вперед, начал в лорнет рассматривать Чичерина. Немая сцена затянулась. В зале раздался легкий шум.

— Парламентские трюки,— сердито проворчал Кашен.

Через несколько лет в Москве Эрлих воспроизвел Грамши не лишенный остроумия короткий диалог. За спиной советских делегатов сидели привилегированные гости, среди них — генуэзский архиепископ. Соседка духовного лица, шокированная бесцеремонностью Ллойд Джорджа, произнесла: «Как нетактично». Архиепископ вежливо улыбнулся: «Мэтр Ллойд Джордж любопытен к редким вещам и людям, баронесса».

Не откажем английскому премьеру в элементарном любопытство: недавний узник Брикстонской тюрьмы, к аресту которого кабинет Ллойд Джорджа имел самое прямое отношение, оказался за столом конференции его политическим противником. Такое но часто бывает. Притом противником сильным; на всех членов русской правительственной делегации у Ллойд Джорджа имелись досье, он знал, с кем придется иметь дело.

Да, Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику на Генуэзской конференции в отсутствие В. И. Ленина, который подчинился решению ЦК РКП (б) и не поехал в Геную, представляли люди исключительной одаренности, прошедшие по жизни трудным путем революционной борьбы, специалисты в разных отраслях знаний, каждый из них к тому же свободно владел несколькими иностранными языками.

Размещение делегатов закончилось. Поднялся Луиджи Факта и произнес вступительную речь. Ллойд Джордж предложил избрать Луиджи Факта председателем конференции. Все согласились. Факта занял председательское место и прочитал декларацию итальянского правительства. Декларация изобиловала общими местами. Слушали ее невнимательно.

Сменивший Факта Ллойд Джордж сумел овладеть аудиторией. Он не читал речь, а говорил, изредка заглядывая в листки бумаги, адресуя свои доказательства то одной, то другой части аудитории, разворачиваясь при этом всем массивным туловищем. Эту манеру он приобрел еще во времена далекой молодости, адвокатствуя в Уэльсе, только разворачиваться тогда было куда легче. Свою речь Ллойд Джордж перемежал шутками, на которые дружно реагировала английская делегация и эксперты.

Грамши слушал Ллойд Джорджа с интересом скорее психологическим, чем деловым. Английский лидер — единственный из присутствовавших стоявший у власти в годы войны и пока сохранивший эту власть — обладал необыкновенной способностью убежденно утверждать сегодня обратное тому, что он говорил вчера. Беспринципность он возвел в принцип, но свои дипломатические пируэты проделывал с завидным мастерством. Наблюдать за ним, как за работой любого умелого мастера, было любопытно и, пожалуй, поучительно.

Элегантная речь Барту казалась лишенной всякого содержания. Общие фразы: «Мир утомлен праздными словами...», «Мы явились сюда, чтобы действовать...»

Нелегкая миссия выпала на долю делегата Германии Вирта. В течение 20 минут он монотонно жалуется на тяжесть репараций.

Председательствующий предоставляет слово главе российской делегации. Чичерин говорил по-французски. «В паузах не слышно было ни звука, кроме позвякивания орденов на груди какого-то итальянского генерала, когда тот переминался с ноги на ногу» — так писал в своей корреспонденции об открытии Генуэзской конференции Эрнст Хемингуэй.

10 апреля 1922 года с трибуны Генуэзской конференции представителем Советской России был провозглашен один из важнейших принципов современности — принцип мирного сосуществования двух систем.

5

Конференция вошла в рабочее русло, однако армия журналистов не уменьшалась. Ежедневно вспыхивали разные слухи, журналисты кидались на очередную приманку, чаще слухи тут же гасли, иногда сбывались, и тогда счастливцы бежали на телеграф, чтобы на следующее утро новость попала на страницы европейских и американских газет. Пересекая площадь Аннунциата, Грамши столкнулся с группой журналистов. Общительный французский журналист, с которым его познакомил Кашей, призывно помахал рукой.

— Пойдемте с нами.

— Куда?

— В «Каза делла Стампа», знаете, клуб журналистов. Обменяемся сплетнями, вдруг что-нибудь наклюнется.

— Спасибо, у меня еще много дел до отъезда. Завтра я покидаю Геную.

— Ваша знаменитость будет.

— Какая знаменитость?

— Муссолини. Знаменитость регулярно посещает «Каза делла Стампа» и втолковывает иностранным журналистам, что он — мессия, посланный богом для спасения общества от вырождения. Мессия обожает рекламу и не скрывает этого. Пойдемте. Уговорил?

— Уговорил.

Обмениваясь репликами, журналисты весело шагали по узкому переулку. Позади раздались автомобильные гудки.

— Мой бог, чего он гудит, этот нахал! — воскликнул француз.

— Этот нахал, как ты выражаешься, Ричард Уошберн Чайлд, чрезвычайный и полномочный посол Соединенных Штатов в Италии,—обернувшись, заметил один из журналистов, кажется, бельгиец. И миролюбиво добавил: — Уступим ему дорогу. Все-таки Чайлд — писатель.

— Если дипломатическая деятельность Чайлда на уровне его рассказов, не завидую президенту Гардингу,— проворчал француз, но вместе с другими прижался к облезлой стене старого дома.

Черная машина с флажком Соединенных Штатов, урча на малых оборотах, проплыла мимо. Через опущенное боковое стекло автомобиля приветливо помахал журналистам моложавый джентльмен в смокинге. Шофер прибавил скорость, машина, выпустив смрадное облако дыма, рванулась вперед и скрылась из виду.

Француз закашлялся.

— Пошли скорей!

— Они слетелись в Геную именно за этим,— заметил бельгиец.

— За дымом?

— Дым — это бензин, бензин — это нефть. За нефтью-

Уже в виду «Каза делла Стампа» молчавший всю

дорогу журналист-ирландец, представлявший какую-то английскую газету, произнес, коверкая французские слова:

— Это не есть глупый ход мистер Гардинг.

— Какой ход?

— Чайлд. Он есть противник красных и довольный Муссолини. Так довольный, что просил банк Морган дать Муссолини двести миллионов доллар.

— У вас точные сведения? — деловито спросил бельгиец, на ходу делая заметки в блокноте.

— Ты у Муссолини спроси,— посоветовал француз.

— Почему бы и нет.

При входе в клуб предъявляли корреспондентские карточки. Грамши показал удостоверение «Ордине нуово», его беспрепятственно пропустили. В «Каза делла Стампа» было многолюдно и шумно, воздух казался густым от табачного дыма. Почти все посетители знали друг друга: международные конференции стали непременной принадлежностью послевоенной Европы. Генуэзская была седьмой или восьмой, ни одна не обходилась без журналистов.

— Еще успеем выпить по коктейлю,— сказал француз,

— Нет, не успеем.

Открылась боковая дверь, и в комнату вошел дюжий детина в черной рубашке, заправленной в бриджи, и сверкающих черным глянцем сапогах. Он цепко оглядел зал, легко поднял массивное кресло и поставил его к задней стене. Вошел второй в черной рубашке и придвинул к креслу небольшой столик. Появился Муссолини, тоже в черной рубашке, быстро прошел к приготовленному креслу, коротким полупоклоном приветствовал собравшихся и уселся. Оба молодца стали по обеим сторонам кресла, на некотором отдалении.

— Шествие из «Аиды» Верди,— довольно громко сказал кто-то.

— Только у свиты вместо опахал тридцать восьмой калибр,— пробормотал француз.

Задние карманы брюк у чернорубашечников заметно оттопыривались.

Муссолини было лет сорок. Он принадлежал к другому поколению, чем Грамши, уже редактировал «Аванти!», когда молодой студент Туринского университета делал первые шаги в социалистическом движении. За деятельностью Муссолини Грамши следил внимательно. И в «Каза делла Стампа» рассматривал его с большим интересом.

Когда Муссолини торопился к креслу, было заметно, что он ниже среднего роста, однако старается казаться высоким (с учетом этого был разработан и ритуал его появления перед зрителями: он шел отдельно от своих рослых стражей, они заняли свои позиции, когда шеф уже уселся в кресло). У Муссолини было довольно ординарное лицо с тяжелой нижней челюстью, он ее старательно выпячивал, очевидно, полагая, что это придавало ему выражение силы. Впрочем, действительно придавало; когда он забывал про челюсть, лицо казалось слабым.

Около двух лет Грамши вел в туринской редакции «Аванти!» раздел театральной критики, видел многих гастролеров — блистательных артистов и обыкновенных лицедеев, людей, стремящихся к славе, и уже встречающих ее закат. Муссолини походил на плохого трагика, играющего роль, чуждую его подлинному амплуа. Он говорил на итальянском языке, переводил на французский ни-весть откуда взявшийся маленький (словно до того он прятался под креслом) подвижный человечек. Временами Муссолини движением руки приказывал переводчику замолчать и переходил на плохой французский, но, видимо, чужой язык ограничивал полет его красноречия, и он снова возвращался к итальянскому.

Выступая перед иностранными журналистами, дуче, а этот титул он получил осенью прошлого года на съездё фашистов, после которого движение стало называться Национальной фашистской партией, еще не осмелился открыто сказать: «Мы хотим управлять Италией» (это он провозгласит спустя четыре месяца), но смысл его речи был достаточно ясен.

Покидая зал, французский журналист сказал Грамши:

— Товарищ Кашен просил послушать и попытаться понять, насколько это серьезно. Я ему отвечу: и да, и нет. Мешанина из Ницше и Макиавелли — это несерьезно. Он мнит себя Наполеоном — это несерьезно. Но человек без принципов, обуянный жаждой власти,— это серьезно. На месте вашего Факта я бы посадил его за решетку.

— Жаль, что вы не на месте нашего Факта,— усмехнулся Грамши.— Убежден, что вы справились бы лучше. Поистине, трудно было на роль главы правительства найти менее авторитетную и более бесцветную фигуру.

— Не знаю, комплимент ли это в мой адрес? — отозвался собеседник.— Будем считать, что комплимент.

6

Со дня на день ожидался отъезд в Советскую Россию, Грамши тепло попрощался с товарищами по редакции «Ордине нуово», сфотографировался в большой группе на память. В 1919—1920 годах Грамши уже редактировал «Ордине нуово», но тогда это было двухнедельное издание. Ежедневная газета диктовала другой стиль работы, требовала оперативного отклика на события сегодняшнего дня, ненасытно поглощала весь материал, добываемый немногочисленными сотрудниками редакции.

С января 1921 по 23 мая 1922 года Грамши опубликовал в «Ордине нуово» 228 статей. Цифры поражают: 14—15 статей в месяц, это очень много даже для профессионального журналиста, отдающего все время газетной работе. Для Грамши в этот период «Ордине нуово» было делом главным, но далеко не единственным.

14—15 статей в месяц при высокой требовательности Грамши! Он ненавидел пустые слова, шаблонные, стертые фразы. Газетная заметка — отклик на события текущего момента, с точки зрения Грамши, должна иметь второй план — историческую перспективу. Поэтому сегодня собранные вместе они воспроизводят точную картину целого исторического периода, доносят до нас авторские раздумья, яростную страстность убеждения.

В один из последних дней, выкроив свободную минуту, Грамши навестил семью Джибелли. Дома была одна Роза. Роза обрадовалась гостю и, как Грамши ни отказывался, заставила его сесть за стол и отведать горячей пиццы и стаканчик вина «за здоровье мальчика». Грамши вспомнил, какие немыслимые виражи закладывал «мальчик» на автомашине, развозя оружие по отрядам красногвардейцев в сентябре 1920 года, вспомнил дерзкий побег «мальчика» из крепости-тюрьмы Экзиль и, улыбаясь одними глазами, потому что материнская здравица — вещь серьезная, съел кусочек очень вкусной пиццы и выпил немного молодого терпкого вина за здоровье и удачу Примо.

— Мы получили два письма,— рассказывала Роза.— Он учится на летчика. Это очень опасно. Лучше бы Примо ездил на автомобиле. Но разве он послушает! Если Примо вбил себе в голову... Он всегда был такой, вы ведь знаете?

— Где же он учится летать?

— В специальном училище. В каком-то маленьком городе. Примо не пишет, как оп называется. Секрет. Но родной маме можно было бы сказать. Городок старый, очень старый, на горе, а внизу река. Красивая. И весь город красивый, пишет Примо. Вы все знаете, Антонио, как называется этот город? Я бы нашла его на карте. Ведь там учится летать мой мальчик!

Роза смотрела на Грамши с наивной верой. И он ответил:

— Попробую узнать. Если узнаю, напишу вам. А пока передайте Примо мой привет. Просто: привет от Антонио. Пусть хорошо учится и хорошо летает. Скажите, что мы все верим в него.

26 мая 1922 года Грамши вместе с Бордигой и еще одним товарищем выехал в Москву.

В 1922 году путь этот считался длинным, и трудным. Курьерский поезд отходил с римского вокзала Термипи вечером. Ночью на пограничной станции Бреннеро (бывшая австро-венгерская «Бреннер», передача станции Италии прибавила ей одну букву) — первый таможенный досмотр. Нейтральная зона. Первая австрийская станция. Инсбрук. Перевалы. Туннели. Германия: Мюнхен, Нюрнберг, Галле, Берлин, куда прибыли к исходу третьих суток. Надо было решить, как двигаться дальше. Один путь через Данцигский коридор и Польшу. Но можно и морем из Штеттина до Пилау, затем до Кенигсберга и поездом до Риги. Латвийскую визу получить легче, чем польскую, но поезд из Риги на Москву ходил только два раза в неделю, торчать несколько дней в Риге не хотелось. Выбрали первый вариант. Грамши в обсуждение вопросов маршрута не входил, оба спутника — опытные путешественники. Чувствовал себя Грамши очень неважно, Бордига трогательно за ним ухаживал. Амадео оказался прекрасным спутником, вежливым и предупредительным. На специальной кофеварке, которую Бордига брал с собой в поездку, он готовил кофе какого-то особенного вкуса и аромата. Кофе пили с большим удовольствием, аплодировали «автору», Бордига шутливо раскланивался. В бытовой обстановке у Амадео проявился недюжинный юмор и интеллектуальная гибкость; Грамши подумал, как полезны были бы эти качества в его политической деятельности: в кардинальных вопросах тактики Бордига был жестко прямолинеен. Это особенно проявилось на недавнем съезде. «Не ошибаюсь ли я в анализе фашизма, как сложного и глубоко реакционного социально-психологического явления, способного, если ему не противостоять, утвердиться в итальянском обществе? — вновь и вновь спрашивал себя Грамши.— Ведь даже некоторые руководители Коминтерна утверждают, что в Италии через несколько месяцев обстановка изменится к выгоде рабочего класса», И вновь и вновь отвечал себе: «Нет, не ошибаюсь!»

По дороге из Рима в Москву партийные дела не обсуждались. Мешали посторонние уши.

В Берлине задержались. «Если выкрою время, повидаюсь с Космо»,— решил Грамши. Профессор Космо жил в Берлине: он был советником итальянского посольства в Германии. Случай свел их в чужой стране. О свидании с бывшим учителем Грамши думал не раз. Нет, он не сожалел о резкости своих статей против газеты «Стампа».

Обстоятельства требовали открытого боя, и он дал этот бой. Но слишком много хорошего связывало его с Космо...

В Берлине были кое-какие дела. Нужно побывать в Межрабпоме. Грамши разыскал «близнеца» Луиджи, передал ему привет из Генуи. У берлинца не оказалось усов, во всем другом он был точной копией брата. Хриплым басом Луиджи рассказал, что пароход с продуктами прибыл в Одессу, оттуда его направили в Новороссийск, и по железной дороге груз доставили в голодающее Поволжье. В Царицыне часть продуктов раздали пайками рабочим, другая часть пошла детям, для которых создали столовую, тысячи на две человек. Всем умело заправлял Франческо Мизиано — один из виднейших деятелей рабочего движения, ему помогали представитель кооперативов Италии и еще несколько товарищей.

До отъезда осталось несколько часов.

Грамши вошел в пышный вестибюль и сообщил величественному швейцару, что желает видеть советника Космо. Швейцар неодобрительно оглядел неказистого посетителя в дешевом помятом костюме, нехотя ответил: «Доложу». Затем так же нехотя позвонил по телефону и сказал в трубку, что его превосходительство синьора советника желает видеть некий Грамши. Видимо, ответили что-то невразумительное, он с удивлением посмотрел на телефонную трубку и медленно повесил ее на рычаг. А по роскошной мраморной лестнице уже сбегал его превосходительство господин советник. Обливаясь слезами, в то время как Грамши буквально утопал в его великолепной бороде, профессор Космо говорил:

— Ты понимаешь почему! Ты понимаешь почему!

Волнение Космо было таким искренним и сильным, что Грамши растерялся. Пожалуй, только в эту минуту он по-настоящему понял, какую боль причинил своему учителю два года тому назад, как дорога для Космо дружба с его учениками, с ним, Антонио Грамши, который, несмотря на глубокую привязанность к своему учителю, думал и жил по-своему.

Умберто Космо провел гостя к себе. Грамши поднялся по великолепной лестнице в не менее великолепный кабинет; итальянское правительство не скупилось на свое представительство в Германии. Времени было мало, а Космо хотел сказать Грамши все то, что не сумел сказать два года назад. Но два года жизни для общества в целом и для человека в отдельности — срок не малый, многое изменилось. Космо вскоре сам это понял и начал расспрашивать Грамши о планах на будущее, потом во что бы то ни стало решил его проводить. Поблизости от посольства находился большой книжный магазин. Пройти мимо было просто невозможно. Они вошли, но Грамши дал себе слово не поддаваться искушению. Ведь предстояло еще пересечь четыре или пять границ, а на каждой границе приходилось выгружать свой багаж для таможенного осмотра, наблюдать, как таможенники вежливо, но непреклонно переворачивают вверх дном содержимое твоих чемоданов, листают твои книги, тщательно прощупывая переплеты. Но попался томик Данте, хорошее лейпцигское издание 1921 года. Устоять было невозможно.

Они шли по Берлину, оживленно разговаривая, как когда-то по Турину. Больше говорил Космо. Слушая его, иногда вставляя ответные реплики, Грамши смотрел на угрюмые дома, на стены с осыпавшейся штукатуркой, на облупившиеся окна и двери. Да, война оставила заметные рубцы на лице города. Но на главных улицах следы войны были скрыты под слоем косметики: сверкали огни реклам, призывно светились витрины, у дверей ресторанов внушительные швейцары с поклоном открывали двери элегантным клиентам и их дамам. Это тоже был послевоенный Берлин.

Космо обязательно хотел накормить Грамши в каком-то особенном ресторане: иностранная валюта ценилась в Берлине на вес золота, за несколько лир можно было заказать все что угодно. Грамши отказывался, профессор Космо настаивал: «Зайдите, Антонио, хотя бы из интеллектуального любопытства». Грамши усмехнулся; это выражение он любил употреблять в студенческие годы, память Космо цепко хранила детали прошлого. Отказываться дальше было неудобно.

Швейцар в расшитой галунами ливрее, по виду родной брат посольского стража, но куда более приветливый, с поклоном распахнул перед ними дверь, одновременно отодвинув плечом бедно одетого мужчину со скрипкой в потрепанном футляре, который пытался проникнуть внутрь.

— Бедняга,— вздохнул Космо.— Кому он нужен в Германии со своей скрипкой? В сегодняшней Германии! Безработица, нищета, инфляция. Доллар стоит около тысячи марок. Правительство распускает слухи, что марка больше падать не будет, что намечается подъем. Но это только слухи. Не сомневаюсь, падение марки будет продолжаться, никто не знает, на какой цифре оно остановится!

В гардеробе у них с поклоном приняли шляпы, официант, излучая гостеприимство, засуетился около столика. Грамши терпеть не мог угодливость и подхалимство, в каких бы формах они ни проявлялись, назойливая обстановка берлинского ресторана его раздражала. Но для «интеллектуального любопытства» в переполненном зале ресторана действительно оказалась богатая пища. Это был своеобразный срез части немецкого общества после Версаля, той его части, для которой народные беды оборачивались фантастическими прибылями. За столиками ели и пили, шутили и веселились, но веселились, как показалось Грамши, торопливо, судорожно, словно боясь не успеть получить сполна свою долю. Космо заказывал подряд чуть ли не все меню. Грамши тронул профессора за локоть:

— Вы ведь помните, я никудышный едок. Пожалуйста, на меня не рассчитывайте.

Космо нехотя отменил одно-два блюда. Когда официант отошел, он с укором произнес:

— Я помню, помню все.

— И нашу первую встречу?

— Разумеется. В университете, после лекции. Вы по-» дошли, назвали себя и спросили...

— Нет. Встреча произошла раньше, на самой лекции. Во всяком случае, для меня. Позвольте доказать, что и я ничего не забыл. Это была первая лекция, вступительная по вашему курсу. Мы знали только, что этот курс на предшествовавших семестрах читал недавно умерший литератор и поэт Артуро Граф, что его заменил профессор Умберто Космо. Вы поднялись на кафедру и окинули аудиторию внимательным взглядом. Смотрели долго, слишком долго, на нас, безусых юнцов, вчерашних лицеистов. Кое-кто начал хихикать. Затем вы провели рукой по бороде, вот так, словно расчесывая ее гребешком. Смешки усилились, и тут вы начали лекцию. Говорили негромко, размеренно, но была какая-то странность... Мы не сразу разобрали, какая именно. Слова искрились и переливались, как цветные стеклянные шарики, заполняя своей причудливой игрой скучную аудиторию. Все замерли. Это были стихи! Прекрасные стихи. Вы читали первый сонет книги Данте «Новая жизнь» «Чей дух пленен».

Грамши наклонился к собеседнику и вполголоса прочитал:

Чей дух пленен, чье сердце полно светом,

Всем тем, пред кем сонет предстанет мой,

Кто мне раскроет смысл его глухой,

Во имя Госпожи Любви,— привет им!

Космо (продолжая):

Уж треть часов, когда дано планетам

Сиять сильнее, путь свершили свой,

Когда Любовь предстала предо мной

Такой, что страшно вспомнить мне об этом:

Грамши (продолжая):

В веселье шла Любовь; и на ладони

Мое держала сердце; а в руках

Несла мадонну, спящую смиренно;

Подошел официант, с удивлением прислушиваясь к незнакомой музыкальной речи. Начали оглядываться за ближайшими столиками. Но Космо дочитал последнюю строфу:

И, пробудив, дала вкусить мадонне

От сердца,— и вкушала та смятенно,

Потом Любовь исчезла, вся в слезах.

...Сердечно попрощавшись с профессором, Грамши поехал на вокзал, где его уже ждали товарищи.

...Наконец Грамши увидел страну, о которой он столько думал.

В Москве у вокзала ожидала машина, довольно дряхлая на вид, которая доставила гостей к гостинице «Люкс». Как объяснил Бордига, это была одна из лучших дореволюционных гостиниц, сохранившая еще некоторый прежний лоск. В «Люксе» жили представители коммунистических партий; Грамши показали его комнату, которая стала его обиталищем на многие месяцы.

У одного из товарищей, живших уже давно в Москве, Грамши спросил о здоровье Ленина. Товарищ сказал, что около месяца тому назад Ленину в больнице удалили одну из тех двух пуль, которыми он был ранен эсеркой Каплан в августе 1918 года. Операция прошла благополучно. Ленин пролежал в больнице всего два дня и вернулся домой. По общее состояние здоровья Владимира Ильича потребовало отдыха, и он уехал в Горки. Через несколько дней, уже на отдыхе, он почувствовал себя худо, но сейчас, как говорят, дело идет на поправку.

Открылся Второй расширенный Пленум Исполкома Коминтерна: 60 делегатов от 27 секций Интернационала, Один из вопросов повестки был посвящен Коммунистической партии Италии, ее проблемам. Пленум ввел Грамши — представителя братской компартии — в состав Президиума ИККИ.

Необозримое поло для работы. По физические силы, подорванные напряжением последних двух лет в Италии, окончательно иссякли. Он свалился. Товарищи настаивали на лечении в больнице или санатории. Отказался: надеялся отлежаться дома. Через два-три дня понял: не отлежаться. Злился на самого себя (на кого же еще можно злиться в таких случаях!), нервничал, от этого легче не становилось. Вдруг явился Примо Джибелли. В ладной военной форме, с сияющей улыбкой, переполненный энергией и ожиданием будущего. Ему передали весточку от Грамши, поспешил приехать. Сегодня же назад, в Зарайск: он — курсант школы военных летчиков. В письмах родителям город не называл, военная тайна, но члену Президиума ИККИ ведь можно знать, где находится его школа?

— Можно,— заверил Грамши,— боюсь только, что эту военную тайну знают все зарайские девушки.

— Знают,— согласился Примо.

О школе он говорил с восторгом. В 1918 году из Гатчины в Зарайск перевели Первую советскую школу военных летчиков, учиться в ней —большая честь. А ребята там какие! Например, испанец Рамон Нерия или русский Боря Туржанский...

На прощание Примо подарил фотографию. Улыбающиеся молодые люди в суконных шлемах со звездой, в длинных до пят шинелях с красными застежками на груди: Примо Джибелли, Рамон Нерия, Борис Туржапский...

Если вы будете гостем Зарайска, а это легко осуществить, выехав из Москвы до станции Луховицы, или автомашиной, свернув в Коломне направо, или водным путем: по Оке и вверх по реке Осетру, то на центральной улице города — Ленинской увидите монумент в память Героев Советского Союза итальянца Примо Анджеловича Джибелли и его русского друга комбрига Бориса Александровича Туротнского, участников революционной борьбы испанского народа.

Из современного путеводителя.