Буря на Кавказе

Больше чем поражение

Результаты второй карабахской войны обернулись для армянского общества шоком. Военное поражение привело к чудовищным последствиям. Погибли тысячи людей, в основном призывники 18–20 лет. Десятки тысяч остались без крова. Сам Нагорный Карабах, то есть территории, которые контролировала непризнанная Нагорно-Карабахская Республика, уменьшился в четыре раза. Новые границы гораздо менее приспособлены к обороне, да и гарантом физического выживания населения Карабаха теперь реально являются российские миротворческие войска, а не собственные вооруженные силы. Сообщение с Арменией возможно только по узкому уязвимому коридору, а столица непризнанной республики Степанакерт находится в крайне уязвимом положении. Все это, конечно, в армянском обществе воспринимается как катастрофа, и ничего оригинального в этом нет — в любой стране мира крупное военное поражение ощущается именно так.

Более того, поражение в этой войне зачастую воспринимается в Армении и в самом Карабахе не просто как военное поражение, но как крушение идеологической основы, фундамента строительства новой армянской государственности. Дело в том, что карабахская проблема была краеугольным камнем строительства не только Нагорно-Карабахской Республики, но и Республики Армении. Формально являющийся для Армении внешним фактор Карабаха — армянонаселенного эксклава в составе советского Азербайджана — стал генератором армянской независимости. Кроме Армении из всех постсоветских стран, пожалуй, только у Азербайджана катализатором движения к независимости выступили не борьба с тоталитаризмом или стремление к освобождению от имперской зависимости, а территориальный конфликт. Другие постсоветские страны получили независимость либо в результате целенаправленной борьбы именно за независимость от московского центра и советского правления (как страны Балтии), либо вследствие распада СССР, бывшего для них (например, для стран Центральной Азии) внешним процессом, не имевшим отношения к их внутриполитическому развитию.

Этнополитические конфликты сотрясали все постсоветское пространство, но абхазский, приднестровский, югоосетинский конфликты были скорее реакцией этнических меньшинств бывших союзных республик на движение мини-метрополий к независимости. Во всяком случае, ни в Грузии, ни в Молдавии, ни в России эти конфликты не были побудительным стимулом к борьбе за собственную государственность. В случае же Армении и Азербайджана именно карабахский конфликт дал толчок к строительству идеологии национальной независимости.

Для Армении и, шире, для армян всего мира карабахская проблема стала не просто проблемой культурного и физического выживания части этноса или территориальной проблемой. Она стала центром формировавшейся после распада СССР армянской политической идентичности, идеей независимого армянского государства, и огромную роль в этом сыграла победа армян в карабахской войне 1991–1994 гг. Эта победа ощущалась как историческая, как разворот армянской истории от долгих веков колониальной зависимости, притеснений и преследований, кульминацией которых стал геноцид 1915 г., к независимости, самости, победам и приобретениям. Карабахская победа стала ключевым символом, легшим в основу государственного строительства. Соответственно, поражение во второй карабахской войне стало больше чем поражением: оно воспринимается как крах основ Республики Армении, как удар по фундаменту недавно обретенной политической идентичности. В Армении (и, возможно, еще в большей степени в обширной армянской диаспоре) это поражение ощущается как историческое, как очередной гибельный перелом армянской истории.

Странная война

Необъяснимым в ретроспективе образом и сама война, и поражение в ней оказались неожиданностью для армянских экспертов, политиков и широкой публики. И это при том, что Азербайджан готовился к этой войне как минимум полтора десятилетия, совершенно этого не скрывая, а, наоборот, постоянно угрожая реваншем. При этом серьезные финансовые ресурсы этой нефтяной страны ни для кого не являлись секретом. Почему же при такой степени важности для Армении война оказалась неожиданной? Почему к ней оказались настолько не готовы силовики? Почему при достаточной плюральности прессы эта угроза не обсуждалась широко в СМИ? Как случилось, что огромная разница ресурсных баз Армении и Азербайджана не приводила как минимум к осознанию вероятности широкомасштабной войны? Каким образом этой войне удалось стать настолько нежданной?

После окончания войны армянское общество, естественно, начало искать ответы на эти вопросы. Научных исследований на эту тему пока еще практически нет, но в прессе и в социальных сетях широко циркулируют различного рода толкования и объяснения случившегося. Эти попытки рационализировать происшедшее можно разделить на несколько групп.

Первая группа — это, естественно, всевозможные конспирологические теории. Поражение в войне и неподготовленность к войне описываются в терминах заговоров, предательств и злого умысла людей — обычно политиков, которым почему-либо было выгодно поражение Армении в войне и исчезновение Нагорно-Карабахской Республики как субъекта. То есть в конспирологической парадигме война была развязана и проиграна по причинам, имеющим отношение к личным обстоятельствам и целям отдельных людей и сил внутри Армении и за ее пределами. Конкретные виновники, причины и цели заговора варьируются в зависимости от политической ориентации говорящего, но схема в целом классическая, в особом анализе не нуждающаяся.

Вторая группа теорий — это политические обвинения. Сторонники политической оппозиции (часто представители прошлых элит, но не только они) объясняют происшедшее неопытностью и некомпетентностью новых властей, оказавшихся не способными реально управлять военной сферой, не сумевших правильно оценить вызовы в сфере безопасности и адекватно на них реагировать и проваливших командование боевыми действиями. Представители же новой элиты, наоборот, утверждают, что некомпетентность и неэффективность в сфере обороны накапливались три десятилетия и исправить их за два с небольшим года не было никакой возможности. Таким образом, виноватыми в поражении оказываются прежние власти. Подвариантом этой группы теорий является объяснение происшедшего коррупцией и дурным управлением как в армии, так и в элитах в целом, до «бархатной революции» 2018 г. или после, в зависимости от взглядов говорящего. Коррумпированные политики и генералы — старые, новые или и те и другие — были озабочены не обороной страны, но лишь собственным благосостоянием, потому и не подготовились к войне и не сумели ее предотвратить. И хотя политизированные обвинения популярны и за пределами собственно политических групп и партий, все они вписываются в парадигму острой политической поляризации армянского общества и, соответственно, как правило, являются проявлением политической позиции говорящего, а не результатом попытки непредвзятого осмысления.

Третья группа теорий объясняет происшедшее техническими факторами, в основном экономическим и военно-техническим. Экономическая концепция гласит, что Азербайджан богаче и имел возможность закупать дорогостоящие типы современных вооружений, а Армения этому не могла противостоять в принципе. Соответственно, разница технических уровней вооружения армий вследствие принципиально неравных финансовых возможностей в любом случае рано или поздно должна была привести к поражению Армении, а вовлечение Турции лишь приблизило этот момент. Что же до военно-технических объяснений, они многообразны, но в основном сводятся к отставанию Армении от прогресса в этой сфере. Это и недостаточное внимание к полевой фортификации и оборудованию позиций: система дотов, укрепрайонов, узлов обороны и инженерных заграждений в ключевых точках так и не была создана более чем за 25 лет, прошедших с предыдущей войны, или как минимум была недостаточной. Это и совершенно недостаточная для войны в новых условиях ставка на ствольные и реактивные артсистемы, преобладавшая в армянской военной стратегии. Ну и самое главное, ряд специалистов утверждают, что Карабаху просто не повезло оказаться одним из первых испытательных полигонов новой военной технологии, в которой главную роль играют беспилотники и управляемые ракеты. Фактически в технике за последнее десятилетие произошла революция, в очередной раз кардинально изменившая технологию войны, и как ей противостоять, пока никто не знает. В этой теории дело не в деньгах, а именно в технологии: беспилотные несущие платформы для высокоточных средств поражения и разведки сравнительно недороги и становятся трендом во многих армиях мира, но так наглядно их эффективность была показана именно в этой войне. Тут нужно оговориться, что автор не обладает компетенцией для обсуждения военно-технических проблем и лишь перечисляет существующие объяснения случившегося.

Все приведенные выше теории, кроме конспирологической, описывают различные аспекты реальности и на первый взгляд в сумме как раз и образуют убедительную картину, объясняющую поражение Армении сочетанием внутренних факторов — коррупции, некомпетентности, неэффективного управления — с внешними, в первую очередь богатством Азербайджана и прямой военной помощью со стороны Турции. Однако пристальный взгляд позволяет выдвинуть тезис о том, что получающаяся в результате картина неполна, а значит, неверна.

Коррупция и дурное управление действительно могут влиять на подготовку к войне и управление боевыми действиями. Однако сложно предполагать, что уровень коррупции в Армении и в Азербайджане принципиально различался, причем в пользу Азербайджана. Обвинения конкретных политиков в конкретных злоупотреблениях могут быть справедливыми, но почему армянские политики всего за одно поколение изменились настолько, что перестали обращать внимание именно на ту проблему, которую еще 20 лет назад считали ключевой для страны, и почему общество им это позволило? Несравнимость ресурсов Азербайджана и Армении тоже не новость, она существовала и во время первой войны. Технический уровень вооружения Азербайджана и новые формы ведения войны, конечно же, серьезный фактор, но все это было совершенно ясно после вспышки в апреле 2016 г. Уже тогда можно было понять, какую роль сыграют в войне беспилотные аппараты, и принять меры. Этого не было сделано. Почему?

Ну и наконец, соседство Турции, специфика ее политики при Эрдогане, сирийский и ливийский кейсы вполне могли навести на мысль, что этот тип турецкой политики вполне может прийти на Южный Кавказ. Но и это оказалось неожиданностью, хотя особые отношения Азербайджана с Турцией отнюдь не были секретом, а, наоборот, демонстрировались при всяком удобном случае.

Все это наводит на мысль, что причина катастрофы — не совокупность неблагоприятных обстоятельств, а нечто более глубинное.

Как так могло получиться?

Кроме перечисленных выше возможны и другие объяснения, не лежащие на поверхности и не столь обсуждаемые в прессе и соцсетях.

Так, причиной того, что экспертное сообщество не предсказало — попросту говоря, прохлопало — эту войну, можно счесть специфику построения науки и политической аналитики в Армении и, шире, в постсоветских странах. Дело в том, что исследователи, занимающиеся постсоветским пространством, и исследователи, занимающиеся Ближним Востоком, разделены. Дискурсы их различаются, они практически не пересекаются на одних и тех же площадках, не участвуют в общих проектах. Возможность же активного участия Турции в конфликте на Южном Кавказе и тип этого участия можно было понять только на пересечении этих двух нарративов — постсоветского и ближневосточного. Турецкое поведение в конфликтах в Сирии, Ираке, Ливии и т. д. было модельным, применялись примерно один и тот же инструментарий, одна и та же стратегия. Однако специалисты по постсоветскому пространству воспринимали это как внешнее знание, не очень применимое к реальности предмета их изучения. И наоборот, тюркологи и ближневосточники изучали Ближний Восток, а не Кавказ. В итоге ключевой фактор войны, который мог бы быть осмыслен на примере операций с турецким участием на севере Сирии, оказался недостаточно учтен специалистами по постсоветскому пространству. Были, конечно, отдельные исключения, но в целом карабахский конфликт скорее воспринимался в ряду постсоветских, а не ближневосточных горячих точек, географически часто гораздо более близких.

Кроме того, имеет право на существование и несколько отстраненное объяснение, трудно дающееся тем, кого война задела за живое. Оно состоит в том, что люди ошибаются и по множеству разных причин могут неверно оценивать и собственные силы, и силы противника. Много раз в истории в разных частях мира войны проигрывались и, более того, вообще становились возможными именно из-за этого. Такой была война Судного дня 1973 г., от возможности которой израильская элита отмахивалась, считая ее, видимо, совершенно невозможной после Шестидневной войны. Такой была и российско-грузинская война 2008 г.: в ретроспективе ясно, что она не могла бы закончиться иначе. Тем не менее она произошла. Да и реакцию России на события на Украине, закончившуюся присоединением Крыма и отторжением Донбасса от Украины, несложно было предвидеть, и тем не менее случилось так, как случилось. Наконец, есть особенно наглядный случай — участие Франции в двух мировых войнах. Героическая война, а затем победа Франции в четырехлетней Первой мировой войне — и всего 22 года спустя, меньше чем через поколение, так называемая Странная война, а затем сдача Парижа без боя, падение Франции за шесть недель, феномен коллаборационизма. Уже в июне 1940 г. глава нового вишистского правительства Франции маршал Филипп Петен в обращении к нации обвинил в поражении предыдущие правительства, а также атмосферу «распущенности и вседозволенности», приведшую к нежеланию французов воевать. К слову, Петен обладал большой личной популярностью, чего нельзя было сказать о де Голле.

Таким образом, случай Армении не единичен. Пример той же Франции показывает, что страна вполне может упокоиться на лаврах после убедительной победы и что резкая смена ориентиров общества, его готовности и умения сражаться может происходить за исторически короткий период.

Но и с учетом этого исход второй карабахской войны видится следствием чего-то гораздо более фундаментального, чем просто совокупность внутренних и внешних обстоятельств и человеческих ошибок.

Ментальная карта

Победа армян в карабахской войне 1991–1994 гг. была следствием многих обстоятельств, коренящихся в специфике эпохи распада СССР. Жители Армении и армяне Карабаха были достаточно мобилизованы и неплохо организованы. Азербайджан же испытывал трудности ввиду внутренней турбулентности и фактически дисфункционального государства. Не углубляясь в причины такой разницы, можно сказать только, что последнее обстоятельство, сыгравшее огромную роль в исходе войны, оказалось недооценено в общественном мнении в Армении и в самой Нагорно-Карабахской Республике. Героизм, способность к самоорганизации, профессионализм военных, патриотический подъем — все эти обстоятельства, естественно, стали частью как официальной, так и народной идеологии. Состояние же Азербайджана, который в годы той войны переживал затяжной политический кризис, либо не рефлексировалось, либо воспринималось в качестве перманентного, а не временного. При этом последний год той войны был полноценной современной войной, с достаточно современной по тем временам техникой и, кстати, огромным количеством жертв с обеих сторон. В итоге шапкозакидательские настроения стали свойственны как минимум широкой публике в Армении и Карабахе, а как показала практика, также политикам и специалистам. Кроме того, война 1991–1994 гг. была частью процесса борьбы за независимость. Парадигма борьбы за свободу, выхода из советской изоляции и зависимости, прорыва в модерн, построения развитого демократического общества пронизывала все первые постсоветские годы в Армении и Карабахе. Героическая борьба Карабаха за свободу и самоопределение была ее неотъемлемой частью.

Добившись победы в войне, армянское общество продолжило мечтать о строительстве цивилизованного демократического государства, похожего на страны развитых демократий. Собственно, эти ожидания и настроения, с той или иной степенью наивности, распространены во всех обществах бывшего советского пространства, в которых есть хотя бы элементы плюральности, свободы прессы и ротации элит. При этом почти сразу модерн стал ассоциироваться с Западом, а старое, постсоветское или даже советское — с бывшей метрополией, Россией. В то же время жесткая повестка обеспечения безопасности привела Армению к острой необходимости союза с Россией. В условиях членства Турции в НАТО и наличия энергоресурсов у Азербайджана такого рода политика виделась безальтернативной.

Общественные же настроения продолжали рассматривать развитие через вестернизацию, заимствование институтов и практик у развитых демократий. Общество расценивало потребность в интеграции с Западом как путь к строительству нужных институций внутри страны. Собственно говоря, это обычный постколониальный синдром, выросший и заполнивший своими парадигмами почти все дискурсивное пространство Армении, от социальных сетей до заявлений политиков. За два десятилетия после войны он разросся и восторжествовал до такой степени, что молодые армянские революционеры победили в «бархатной революции», исключительно пользуясь социальной риторикой. Проблема Карабаха лежала далеко на периферии их дискурсов. Молодежь вышла на улицы с требованием социальной справедливости, а затем общество проголосовало за молодых революционеров.

К тому времени почти за 30 лет независимости в Армении выросло поколение, в отличие от отцов и дедов воспитанное не в модернизированной — пусть и в советском смысле — стране, не в наукоемкой, индустриальной — пусть и нерыночной и неэффективной — экономике, а в архаизирующейся экономической и социальной реальности страны третьего мира, с соответствующей деградацией образования и общественных дискурсов.

Возможно, именно неизбежная демодернизация привела к 30-летней неспособности Армении выйти из ментальной изоляции в постсоветском пространстве. У нового поколения ментальная география построена уже не на советской вертикальной матрице «центр — периферия», а на векторной модели «запад — восток», где запад — это в первую очередь Европа, а восток — это все то же постсоветское пространство, только без стран Балтии, которые как раз являют собой образец правильного движения по вектору.

В результате картина мира нового поколения зиждется на простой дихотомии архаичного постсоветского и цивилизованного западного. В этой картине мира карабахская война 1991–1994 гг. воспринимается не как актуальное событие, а как история. Актуальные же стремления нации и государства видятся как борьба за модернизацию, которую тормозит лишь логика старого советского мира. Конечно, карабахский конфликт был актуален и часто напоминал о себе обострениями, но вплоть до второй карабахской войны в Армении среди молодежи популярными были дискурсы о том, что настоящим оружием является не железо, а демократия и права человека и что, добившись развития, можно добиться и урегулирования конфликта. Тем более что Азербайджан проиграл первую войну, а Восток и Запад не дадут ему развязать вторую (тут можно предположить, что модель «центр — периферия» подспудно тоже продолжает действовать, просто центров стало два).

При чтении армянских СМИ создается впечатление, что Армения находится где-то в Атлантическом океане между Брюсселем, Вашингтоном и Петербургом. О событиях в Мосуле, Африне или Тавризе прочитать в прессе практически невозможно. А если можно, то в переводах материалов западных или российских СМИ. Может показаться, что от Армении до Брюсселя или даже Владивостока гораздо ближе, чем до Африна или Идлиба. Психологически так оно и есть, а между тем расстояние по прямой от Армении до северных районов Сирии или Ирака меньше расстояния от Москвы до Петербурга. Армения ментально живет не в том регионе, в котором находится географически.

Партнерство между Азербайджаном и Турцией развивалось с 1990-х гг., а участие Турции в сирийском конфликте явно показывало специфику курса этой страны при Эрдогане и готовность ее на весьма самостоятельную и жесткую политику в сопредельном ей регионе. Пространство вокруг Армении все больше и больше превращалось в пространство соперничества и нестабильности.

Тем временем армянские дискурсы и поныне строятся вокруг необходимости выбора между прозападным и пророссийским путями развития. Опять же, в этих спорах нет ничего оригинального, они бушуют на всем постсоветском пространстве. Просто реальная география Армении несколько другая, чем у стран Балтии или даже у Белоруссии. Она и напомнила о себе 27 сентября 2020 г.