Царь Дмитрий Иоаннович - Im perator

Царь Дмитрий Иоаннович – Im perator.

Глава I. Сложный выбор царя государя.

Крепки и прочны были стены Вознесенского монастыря, что цепко держали в своих объятьях тех, кто был отдан в них по воле Великого Государя на заточение или пострижение. В числе тех, кто не по своей воле переступил порог монастыря, была царевна Ксения Годунова. В один день, превратившись из царевны в девицу, лишившись любимой матери и брата, претерпев над собой насилие, она была отправлена в монастырь царем Дмитрием, незадолго до приезда в Москву его невесты – Марины Мнишек.

Принимать на постриг для монастыря было делом обыденным, но из-за того, что Ксения была бывшая царевна, возникал довольно опасный нюанс. Настоятельница опасалась, что в самый последний момент, дочь Годунова вдруг откажется принимать монашеский сан. История великой княгине Соломонии Сабуровой совершивший подобный поступок была хорошо знакома матери игумене. Тогда, ради согласия на постриг к жене великого князя пришлось применять жесткие меры, включая и откровенное насилие. В конечном итоге Соломония покорилась воле великого князя, но нелицеприятный «осадочек остался».

Для того чтобы история не повторилась, к Ксении была представлена старица Антонида, которая должна была убедить царевну в необходимости ухода в монастырь и получить её согласие на добровольный постриг. Сморщенная как печеное яблоко, с добрым и ласковым голосом эта, милая на первый взгляд, старушка обладала стальной волей и всегда добивалась поставленной перед ней цели.

- Батюшка твой Борис Федорович страшный грех совершил. Возжелал трон царский и ради этого тайно приказал зарезать невинного младенца царевича. До него такое злодеяние только царь Ирод учинял и никто более. Вот за это господь его и покарал смертью, вместе с матерью твоей и братом Федором. А тебя горемычную женихов лишил и отдал в руки государю истинному как безродную полонянку – сочувственным елейным голосом пела Антонида, при этом нежно поглаживая Ксению по руке.

Умелое передергивание правды в сочетании с сочувствием было старым и безотказным приемом в арсенале старицы, не подвел он её и на этот раз. Вспомнив мученическую смерть матери и брата от рук звероподобного дьяка Шерефединова, и свое унижение на царском ложе, Ксения прерывисто вздохнула, отчаянно пытаясь унять волнение. В уголках её прекрасных черных глазах появились слезы и две из них скатились вниз по румяному белому лику.

- Да, патриарх Игнатий говорил о грехе батюшки и о необходимости его искупления, когда отводил к государю в палаты – чуть слышно произнесла царевна к огромной радости Антониды. Камешек с горки покатился и теперь, им нужно было только умело направлять.

- То, что гордыню смирила, что услышала слово патриарха и, желая искупить отцовский грех, покорилась воле государя - это хорошо. Но только великий грех малым грехом искупить никак нельзя. Несоизмеримы они по своим размерам, - старица для наглядности изобразила руками несоразмерность обсуждаемых ею грехов. - Только молитвами, смирением и покорностью можно попытаться уравнять их и добиться от людей и господа нашего прощения. Поэтому государь и патриарх и отрядили тебя к нам на постриг. И твоя доля полностью этому повиноваться, ибо таковая господня воля.

И снова елейные слова, и сострадание старицы сделали нужное дело. Не справившись с чувствами и прижав ладони к щекам, красавица зарыдала, тихо и обреченно. Плакала она искренне, но повидавшей на своем веку старице этого было мало. Очень могло быть, что слезы царевны были порождены не готовностью продолжить искупление чужих грехов, а невозвратимой утратой былой жизни и положения.

В практике Антониды были и такие случаи и потому, она подобно коту зорко следила за Ксенией. Присев рядом с царевной, она ласково, в утешение гладить её по голове, но при этом, в случае необходимости была готовая вцепиться в густые каштановые волосы несчастной девушки. Внезапное применение силы в сочетании с угрозами часто было более результативным, чем задушевные беседы, однако они не понадобились.

- Поплачь, девонька, поплачь, слезы они душу очищают как вода родниковая, - ворковала Антонида и уверенности в правоте её слов, хватило бы на десятерых человек. – Очистишь душу от греховных помыслов, помолишься господу и примешь постриг. Ничего страшного в нем нет. Ведь не в гроб же ложишься. Среди людей живых жить будешь, да с господом богом напрямую говорить будешь. Видно тебе господь на роду написал чужие грехи искупать да отмаливать. Прими его волю с радостью и честью, как приняли её все мы живущие в этих стенах, коим для многих они стали вторым домом.

В голосе Антониды хрустально зазвенели слезы, и это окончательно сломили царевну. Ещё горше зарыдала она оперевшись своими руками о стол, безропотно позволив старице гладить её прекрасные каштановые кудри. Но теперь, вместо былой ласки, в них появилась сочувственная властность палача к своей жертве, и она заговорила о постриге как о свершенном деле.

- Когда подведут тебя сестры к алтарю, там будет стоять матушка игуменья с ножницами в руках. Трижды она будет протягивать она их тебе, желая проверить твердость твоего желания уйти в монастырь. И трижды ты должна вернуть их ей в руки в знак того, что полностью отрываешь себя от мирского мира и передаешь себя во власть монастыря. И только тогда сказав «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» матушка обрежет твои косы и наречет новым именем. Сестры снимут с тебя одежду, облекут в рясу и станешь ты сестрою божью.

Старица перестала гладить Ксению по голове и, положив руку на плечо, требовательно спросила.

- Но перед тем принять постриг, ты должна покаяться и открыть душу будущим сестрам о своих мирских грехах. Если они у тебя такие есть, говори как на духу – потребовала старушка и царевна тотчас залилась ярким румянцем стыда.

Видя её состояние, Антонида не стал давить на Ксению, давая ей возможность созреть до покаяния, но при этом не отводя от неё требовательного взгляда. Она буквально сверлила им несчастную девушку и та сделав глубокий вдох призналась, что беременна.

- От кого!?

- От государя. У меня кроме него никого не было – честно призналась несчастная и вновь залилась слезами.

- Свят, свят. Как Соломония Сабурова, один в один. Ох, не к добру это. Вытравить ей плод от греха подальше и вся недуга - встревожено подумала про себя старица, но уже через мгновение появившийся на лице испуг прошел, и оно приняло свой прежний добродушный вид.

- То, что ты беременна - ничего страшного. Её ведь господь дает и дает не всякому. Надо только об этом тебе матушке игумене сказать и все будет хорошо. До Троицы все сладиться, а пока попей водички и умойся. Негоже на обедню в таком заплаканном виде идти – приказала Антонида и царевна покорно ей повиновалась. Тяжелые испытания обрушившиеся на её голову за последний год сломили её волю и она была готова исполнять волю любого человека. Тем более так ласково и доверительно с ней говорившей старицей.

Неслышно и неторопливо мелит божья мельница людские судьбы, опуская своими спицами одних к самому низу и поднимая других на самый верх. Вчерашняя царевна готовилась принять постриг, в то время как мало кому известная дочь польского воеводы намеривалась занять её место на троне и в постели великого государя.

Брак Марины Мнишек и Дмитрия был браком исключительно по расчету, в котором каждая из сторон имела собственную выгоду и интересы. Так Дмитрий в пору своих скитаний по землям Речи Посполитой, желая получить помощь от одного из польских магнатов, сандомирского воеводы Юрия Мнишека, решил приударять за его дочкой Мариной.

Этот древний как мир способ помогавший многим иным искателям счастья, помог и Дмитрию. Не сильно веря в то, что Дмитрий является сыном русского царя Ивана Грозного, чудом спасшегося от ножей подосланных к нему убийц Борисом Годуновым, Мнишек все же решил поддержать его. Видя в этом прекрасный способ личного обогащения в случае удачного завершения дела.

При этом сандомирский воевода строго обозначил как рамки своей помощи, так и положением своей дочери. Пользуясь личными связями он представил Дмитрия одному из богатейшим людей польского королевства князю Вишневецкому. На которого рассказ беглого царевича произвел нужный эффект и властитель Лубн, публично поклялся сделать все возможное для возвращения Дмитрию отцовского трона.

Не откладывая столь важного дела в долгий ящик, Вишневецкий привез Дмитрия в Варшаву, где представил его королю Сигизмунду и его духовному наставнику Игнатию Стеллецкому. Назначенного на столь важную должность по проекции самого Римского папы.

Король как и сам Вишневецкий пришел в полный восторг от открывающихся перспектив посадить на русский трон свою марионетку. Естественно, Дмитрий был незамедлительно признан законным претендентом на верховную власть в Московии. Король выделил беглецу две тысячи злотых на содержание свиты, а Мнишек и Вишневецкий приступили к вербовки польских дворян для похода на Москву.

Многие из поляков с радостью откликнулись на призыв первого магната королевства и не прошло и полгода как войско было собранно и Дмитрий двинулся в поход, который по своей сути был авантюрой.

Перед тем, как чудом спасенный царевич сел в седло и вставил ногу в стремя, благодетели, начиная от короля до Юрия Мнишека, заставили его подписать целую кипу документов. Согласно которым, он обещал вернуть долги в двойном размере и быть послушным воле короля Сигизмунда и Святого престола.

Вступив в борьбу за царский престол, Дмитрий одерживал победы, терпел поражения, бежал и вновь оказывался на гребне волны, которая могла в любой момент бросить его в небытие, как политическое, так и людское.

От этой несчастливой участи, его спасла внезапная смерть Бориса Годунова и измена воеводы Баскакова Федору Годунову, севшего в осиротевшее кресло государя московского. Именно благодаря этому, Дмитрий беспрепятственно занял Москву, где его всенародно признала вдовствующая царица Мария Нагая.

Ретивые сторонники чудом спасшегося царевича сделали за него всю «грязную работу» по устранению семейства узурпатора Бориса Годунова. Сын его Федор и вместе с матерью приняли мученическую смерть от рук убийц. Присутствующая при этом царевна Ксения от вида гибели своих близких потеряла сознание, что в какой-то мере спасло ей жизнь. Убийцы подумали, что она приняла яд и потому не стали её душить, как это было им приказано.

Когда же они заметили свою оплошность, царевна стала подавать признаки жизни, то разгоряченные своей вседозволенностью, убийцы захотели тела несчастной красавицы перед тем как забрать её жизнь. Они принялись торопливо раздевать Ксению, но стоявший рядом с ними князь Мосальский грозным окриком остановил их.

- Такая красота достойна только государя! – сказал боярин увидав прелести царевны и приказал отнести обессиленную Ксению к себе в дом.

Что было потом, когда красавица царевна оказалась в царских палатах, досужие языки первопрестольной обсуждали с придыханием и сладострастием. Одни говорили, что государь полностью покорен прелостями Борисовой дочки и не выпускает её из кровати. Другие утверждали, что Дмитрий отнесся к царевне как к простой полонянке и перед тем как овладеть Ксенией высек её ремнем, в виде наказания за грехи её отца. Третьи со знанием дела уверяли, что царь получает удовольствие от танцев царевны, которые она исполняет перед ним под музыку в неглиже.

Что в этом было правдой, а что вымысел порожденный буйной фантазией рассказчиков трудно определить, но когда эти слухи достигли ушей Юрия Мнишека, сандомирский воевода не на шутку встревожился. Отбросив в сторону всю сладострастную шелуху, он увидел опасную соперницу для своей дочери. Которая вместо погоста или монастыря оказалась в царской постели и имела хорошие шансы заменить Марину и на троне. Благо своим происхождением Ксения была выше и знатнее маленькой полячки.

Мнишек сразу завалил Дмитрия письма в которых напоминал о его клятвенном обещании жениться на Марине, а заодно стал требовать возмещение былого долга. Когда же деньги были получены, воевода стал требовать средства для приезда в Москву царской невесты. И тут перед Дмитрием стала вопрос, кого из женщин ему стоит предпочесть в качестве царицы.

С одной стороны, Ксения как нельзя лучше подходила на роль жены. Порфирородная православная красавица, была не только прекрасно воспитана и образована, но была полностью покорна воле государя. В отличие от неё, у католички Марины был взбалмошный характер светской паненки, считавшей, что муж должен был быть счастлив от обладания таким как она сокровищем и непременно выполнять все её капризы и прихоти. Кроме этого, Марина категорически отказывалась поменять веру и строила грандиозные планы по изменению царского быта в Кремле, Москве и на всей Руси. О чем она постоянно писала в своих письмах к Дмитрию.

Большим минусом в этом уравнении было принадлежность Ксении к Борису Годунову. Множество советчиков во главе с братьями Шуйскими настойчиво советовали царю как можно скорее избавиться от присутствия в Кремле представителя семейства душегуба и зятя палача Малюты. В пользу Мнишек говорили связи её отца в королевском дворе, а также тот факт, что отказ от брака с ней, являлось оскорблением польской шляхты и самого короля Сигизмунда.

В подобных случаях политика и интересы государства всегда одерживают вверх над личными симпатиями, и после трудных размышлений государь отдал предпочтение Марине. Дмитрий написал, что ждет её приезда в Москву, выслал деньги на дорогу и приказал готовиться к свадьбе. При этом, он до последнего момента не торопился отсылать Ксению в монастырь. Только когда до приезда свадебного поезда оставалась неделя, Дмитрий расстался со своей очаровательной пленницей.

По требованию Марины, в Кремле начали строить новый дворец, так как будущая государыня категорически не желала жить палатах «оскверненных» присутствием узурпаторов Годуновых. Одновременно с этим, она потребовала чтобы на свадьбе был оркестр, дабы сопровождавшие её на свадьбу дамы и кавалеры могли танцевать, как это происходит в Польше и прочих просвещенных европейских столицах.

Что касается отказа от католичества, то будущая царица до самого приезда так и не дала своего согласие на переход в православие. Но при этом настойчиво требовала присутствие на праздничных столах голубей и телятины, что полностью противоречило православным обычаям и традициям.

Одним словом, паненка доставляла много хлопот государю, который одновременно с этим решал важные политические дела. При всех благостных отношениях с польским панством и королем Сигизмундом, Дмитрий не хотел быть заложником отношений с Речи Посполитой и всячески искал себе других союзников.

По этому, он с радостью откликнулся на письмо австрийского государя, а по совместительству императора Священной Римской империи Рудольфа Габсбурга о совместных действиях против турецкого султана. Желая как можно дальше отодвинуть границы турецкой империи от Вены, своей столицы, Рудольф начал войну против осман, но не очень в этом преуспел. Поэтому австрийский император был рад любой помощи со стороны, способной оттянуть на себя часть войск султана.

Польщенный внимание «цесарца», Дмитрий легко дал себя уговорить на совместную борьбу против поганых басурман. Он пообещал Рудольфу на следующий год предпринять поход на Азов, один из главных форпостов восточной границы державы османов, вместе с донскими казаками.

Чтобы Дмитрий по прошествии времени, как это часто бывало среди европейских монархов не отказался от своих слов, ссылаясь на различные непреодолимые обстоятельства, Рудольф предпринял хитрый ход. Он стал именовать в письмах своего нового союзника императором, ставя его тем самым на одну ступень с собой.

Прекрасно понимая, что красивый бумажный титул его августейшему брату может быстро приесться, германский император решил наполнить слова делом. С этой целью, он за определенную сумму получил от Святого престола согласие на возможность титуловать русского царя титулом император.

Со времен появления индульгенции, все вопросы в папской канцелярии решались при помощи денег и потому, обращение австрийского императора было решено положительно. Тем более, что король Сигизмунд видел в московском царе свою послушную марионетку, что клятвенно обещал присоединиться к греко-католической унии. Святой престол, помня, что древне русский князь Даниил принял из рук папу королевскую корону в обмен на поддержку римской церкви, посчитал не разумным вставлять палки императору Рудольфу.

О согласии Папы, германский император немедленно обрадовал Дмитрия и тот с чистой совестью стал в своих письмах ставить титул «император русский». Правда свой новый титул, он писал по-латыни с безграмотной ошибкой: - Im perator.

Занятый большими политическими делами, по своей неопытности, Дмитрий проглядел внутренний заговор, которые составили против него, его вчерашние союзники князь Василий Шуйский, Мосальский и дьяки Шафиров и Битюгов. Видя, что вновь обретенный царь не намерен быть послушной марионеткой в чужих руках, и проводит самостоятельную политику, заговорщики решили его устранить. Благо ходил Дмитрий по Москве свободно и москвичи часто пользовались этим и бросались ему в ноги с челобитными.

По чистой случайности заговор был раскрыт в самый последний момент. Главный заговорщик Шуйский был схвачен, а его подельники дружно бросились в бега. Разбирательство было проведено быстро, Шуйский во всем сознался и суд, определил вчерашнему соратнику и делателю королей смертную казнь. Уже на Лобном месте установили плаху, привезли главного обвиняемого и тут государь совершил роковую ошибку. Вместо того, чтобы покарать злодея, он объявляет ему милость и сохраняет жизнь. Мало того, заговорщик не лишен не имущества, ни звания и оставлен в Москве в свите государя.

Возможно, что этим самым Дмитрий хотел показать боярам свою силу, что любимый народом он не боится их козней, но он плохо знал бояр и в особенности князя Василия Шуйского. Рюрикович, теоретически имевший права на московский трон, с удвоенной силой принялся строить новый заговор. Куда более сильный и опасный, чем прежний.

Если раньше свой основной упор он делал на дьяков и дворян лично ему обязанных, то теперь он стал искать поддержки среди бояр. Которые также как князь Василий были недовольны и излишней на их взгляд самостоятельностью царя и его откровенной дружбой с Польшей. Особенно грядущей свадьбой с Мариной Мнишек.

Именно ею и намеривались воспользоваться заговорщики, разумно предполагая, что появление в Москве многочисленных друзей невесты вызовет недовольство среди москвичей. Поэтому, специально отобранные люди за неделю до приезда царской невесты, стали распространять среди жителей столицы слухи о том, что поляки сопровождавшие Марину чванливы, спесивы и надменны, и видят в каждом русском человеке слугу или холопа.

С порученной работой они справились на отлично и вся Москва перед приездом свадебного поезда затаилась в ожидании чего-то нехорошего и гости не разочаровали. Шумные и величественные они въезжали в русскую столицу не как гости, а как победители. Едущие впереди свиты царской невесты бесцеремонно расталкивали толпу конями, безжалостно давя людей и зазевавшихся ротозеев.

Очень удивили и напугала москвичей сама Марина Мнишек. Хотя она и ехала в закрытой карете, но при этом постоянно смотрела в окно, позволяя простому люду лицезреть её лицо, что строжайше запрещалось русскими канонами. Голова её не была покрыта платком или хотя бы ради приличия кисеей. Марина категорически отказалась скрывать свою сложную прическу, которую с таким трудом сделали её куаферы.

- Я хочу поразить своего жениха своей красотой и мне совершенно безразлично мнение толпы – заявила Мнишек садясь в карету перед въездом в Москву. Желая показать свое милосердие к своим будущим подданным, она приготовили кошель с монетами для раздачи их бедным. Время от времени, Марина высовывалась из окна, окрикивала кучера и когда тот осаживал коней, бросала деньги в толпу.

К несчастью для царской невесты, на пути её кареты оказалась блаженная Варвара, которую многие москвичи почитали за местную святую. Встретившись взглядом с Мариной, когда та в очередной раз высунулась из кареты и стала разбрасывать монеты, блаженная охватила голову руками и замотала ею в разные стороны.

- Что случилось, матушка!? Кто тебя обидел?! – забросали вопросами блаженную обступившие её горожане.

- Не та! – горестно воскликнула Варвара. - Не сужденное ей царствовать на святой Руси!

- А кто будет царствовать, скажи, матушка? – набросились на неё любопытные москвичи, но юродивая только мотала головой, говоря, – не наша она государыня, не наша.

Подобное предсказание вызвало сильный ажиотаж, но сколько москвичи не пытали женщину расспросами, она упорно молчала, явно пугаясь незнакомых ей людей. И только когда к ней обратилась жена мясника, хорошо ей знакомая, Варвара произнесла: - Не родилась ещё наша государыня, - чем в конец озадачила обступивших стеной горожан.

Прибыв в Москву, Марина всеми своими действиями откровенно играла на руку заговорщикам. Несмотря на все уговоры, она так и не дала своего согласия на принятия православной веры. Единственное чего удалось добиться от спесивой полячки, это принять венчание по православному обряду, что было объявлено патриархом Игнатием, венчавших жениха и невесту, как согласие на смену веры.

Когда об этом узнал Шуйский, не получивший приглашение на венчание, князь Василий пришел в восторг.

- Сам господь благоволит нам в святом для нас деле! – говорил он своему брату Дмитрию Шуйскому и поддержавших его заговор князьям Голицыным, Василию и Ивану.

- Да, лучшего и придумать трудно – соглашался с Шуйским младший Голицын. – Не примет простой люд такую царевну, не примет!

- Я приказал полякам вина отправить на второй день свадьбы. Пусть паны повеселятся и покажут москвичам свой гонор. Они и так его не скрывают, а перепьются в драку обязательно полезут.

- А мы именем государя будем их защищать. Гости царские как никак – моментально откликнулся старший Голицын.

- Верно, князюшка, верно, - произнес Шуйский, - обозлиться люд на поляков страшно. Тогда его на них и звать не придется, сами кинутся по набату.

- А что Романовы? Согласны нас поддержать? – спросил брата Дмитрий Шуйский. С их поддержкой выступать веселей.

- Да трусы они, эти Романовы! – скривился от злости князь Василий. - Вы сами по себе, мы сами по себе. Победите, мы вас поддержим, нет, мы сторона.

- Ладно. Сами справимся, без всяких царских родственников! – уверенно заявил Василий Голицын. - Чувствую выгорит у нас дело. Уж сильно москвичи на поляков злы.

Зная любовь простого московского люда к сыну Ивана Грозного а, также, не имея сильного влияния на стрельцов, Шуйский сделал ставку на татей и убийц. По его тайному приказу они должны были быть выпущены из тюрьмы и вооружены. Вместе с оружием им раздали по чарке водки, дабы не было так страшно выступать против законного царя русского Дмитрия Иоанновича.

К осужденным, заговорщики добавили собственных слуг и поручили командованием всем этим воинством Михаилу Татищеву, крепко обиженному государем. Чтобы их действия были успешны, Шуйский обманом сократил немецкую охрану царя со ста человек до тридцати, а тем, кто остался стоять на часах у дворцовых дверей приказал вечером поднести вина.

Сигналом к началу выступления против Дмитрия, был назначен набат в церкви на Ильинке. Перед начало мятежа князья помолились, призывая бога поддержать их справедливое начинание.

Глава II. Испытание на твердость.

Об угрозе заговора бояр царю Дмитрию сообщали неоднократно, но каждый раз он подобно Цезарю отмахивался от доносчиков, неотвратимо идя навстречу притаившейся за углом смертельной опасности. Последними кто попытался предостеречь государя, были немецкие наемники, заявившие, что бояре замышляют против него недоброе, уменьшив число караула у дверей дворца, но все было напрасно. Охваченный куражом праздничного веселья царь недовольно воскликнул: - Это вздор! Я не хочу слышать это – и отправился ночевать в недостроенный дворец царицы Марины.

Даже когда зазвенел набатный колокол, Дмитрий все ещё не понимал опасность всего происходящего. Поверив находившемуся рядом с ним Дмитрию Шуйского, что это звонят по поводу возникшего в Замоскворечье пожара, он с минимальной охраной отправился к себе во дворец, чтобы заслушать доклад думского дьяка отвечающего за борьбу с пожарами в столице. И даже увидав огромную толпу с саблями, рогатинами и ножами обступившую царское крыльцо с криками: «Царя! Царя!» он посчитал, что к нему явились горожане с челобитными на бесчинства приехавших на свадьбу поляков.

Только трагическая судьба воеводы Петра Басманова, который решил выйти на крыльцо, чтобы поговорить с толпой и попытаться решить дело миром, полностью сняла пелену с царских глаз.

Когда Басманов грозно вышел на крыльцо, от одного вида воеводы толпа затрепетала, а когда он властным голосом спросил, что они хотят, и вовсе отступила от крыльца. Один только Татищев нашел в себе силы выкрикнуть, что люд московский хочет получить вора и беглого еретика Гришку Отрепьева и его слова вернули некоторую уверенность толпе. Однако стоило Басманову сказать, что Дмитрий законнорожденный царь, принародно признанный боярами и царицей Марфой, как бунтовщики вновь заколебались и отхлынули от крыльца.

Спасая положение, Татищев выхватил спрятанный за поясом пистолет и выстрелил в воеводу. Крепка была у Басманов броня панциря, который он надел перед выходом на крыльцо к мятежникам. Не одну вражескую пулю отразил он в битвах и сражениях, где принимал участие воевода. Однако коварный дьяк выстрелил в голову Петру Басманову и тот предательски сраженный рухнул с высокого крыльца прямо к ногам своего убийцы.

Смерть воеводы сразу придала силы бунтовщикам. Попирая ногами его бездыханное тело, они поднялись на крыльцо и принялись ломиться в двери, но были остановлены алебардами немецких охранников. Приступ был отбит, но самая главная опасность таилась за спиной Дмитрия.

Не до конца веря в успех действия арестантского сброда, князь Шуйский привлек к заговору дьяка Тимофея Осипова. Все это время он находился рядом с царем и, выбрав удобный момент, когда Дмитрий смотрел в окно, напал на него сзади с ножом в руках.

Дьяк целил точно в сердце, но его предательский удар отразила кольчуга, что была под одеждой у царя. Тогда Осипов попытался ударить Дмитрия в шею, но тот увернулся и нож только её оцарапал.

От острой боли у царя все поплыло перед глазами. Яркая светлая вспышка ослепила его и от страха он пошатнулся. За несколько секунд вся его недолгая жизнь стремительно пронеслась перед ним, а потом страшная непроглядная тьма заволокла его очи, поглотила его сознание, но не надолго.

Когда царь вновь стал способен видеть, он уже был иным человеком. Не обращая внимания на кровь, струящуюся по шее, охваченный яростью Дмитрий бросился на коварного дьяка, что в третий раз замахивался на него ножом.

Сильным стремительным ударом кулака царь опрокинул Осипова на спину и пока дьяк пытался подняться выхватил у растерявшего стражника алебарду и одним ударом заколол его. Затем схватив бездыханное тело за ногу, он подтащил Осипова к дворцовому окну и выбросил его вниз. После чего пригрозив толпе кулаком, Дмитрий грозно прокричал мятежникам: - Пошли прочь холопы! Я вам не Борис!

Столь решительные действия царя вызвали замешательства в рядах бунтовщиков, но вскоре они вновь пошли на приступ. Сабли и топоры громко застучали по массивным дверным створкам. Сделанные на совесть они сдерживали натиск взбунтовавшейся черни, но Дмитрий понимали, что это ненадолго и нужно было бежать за помощью. Приказав немцам защищать вход, он пробрался в заднюю часть дворца и, распахнув окно, попытался спуститься по строительным лесам, которые рабочие не успели убрать.

В этот момент никакого страха или отчаяния в голове у Дмитрия не было и в помине. Позабыв о смертельной опасности, что буквально дышала ему в спину, он принялся осторожно спускаться с высоты 15 саженей. В любой момент, от одного неверного движения он мог упасть вниз и разбиться, но этого не случилось. Проявив максимум осторожности, беглец спустился на житный двор и бросился прочь.

Ночь и множество временных построек вокруг царского дворца помогли Дмитрию скрыться от тех, кто пришел его убивать. Однако счастливо ускользнув от них, он не избавился угрозы смерти в виде погони, которая должна была начаться в самое скорое время, если уже не началась.

Для своего скорейшего спасения, беглецу нужно было как можно скорее добраться до казармы отряда немецких наемников полковника Ротенфельда. Только там, он мог найти защиту и помощь. Путь к казарме наемников был неблизкий. Немцы размещались в самом дальнем углу Кремля возле Боровицких ворот и беглец, в любой момент мог столкнуться с бунтовщиками, чей предводитель Шуйский уже въехал в Кремль, громогласно призывая «народ московский» убить вора и расстригу Гришку Отрепьева, отдавшего Москву на откуп полякам.

Положение было отчаянное и тут, Судьба милостиво даровала Дмитрию шанс. Неизвестно откуда на него выехал конный в красном стрелецком кафтане. В руке у всадника был факел, которым тот освещал себе путь по кремлевским закоулкам.

Где-то далеко в душе, инстинкт самосохранения уговаривал беглеца спрятаться, пропустить конного от греха подальше, но Дмитрий смело вышел вперед и, взметнув руку перед собой, громко выкрикнул:

- Стой! Стой, именем Государя!

Будь в его голосе хоть какой-то намек на неуверенность, конный наверняка бы сбил беглеца с ног, ударил его факелом или того хуже саблей, что висела на его бедре. Однако приказ был отдан голосом человека, привыкшего повелевать и потому, всадник послушно придержал коня и стал удивленно таращить глаза на заступившего ему дорогу человека.

Не давая возможность стрельцу опомниться, Дмитрий накинулся на него с гневным упреком:

- Как перед государем стоишь!? Слезь с коня!!

И вновь, подчиняясь магии голоса, стрелец покорно спрыгнул на землю и испуганно вытянулся перед Дмитрием во весь рост.

- Повод, сюда! – потребовал царь и как только стрелец исполнил его приказ, проворно вскочил в седло.

- Саблю! - стрелец безропотно выполнил и этот приказ царя, смущенно, добавив: - Возьми, государь, не побрезгуй.

Перекинув перевязь с саблей через плечо, Дмитрий развернул коня и в самый последним момент спросил стрельца:

- Как зовут?

- Мишка Самойлов! - с гордостью рапортовал ему тот.

- Не забуду, Мишка Самойлов! – бросил Дмитрий и поскакал прочь от опасного места.

Когда Дмитрий добрался до отряда немецкий наемников, там к его огромной радости никто не спал. Едва в Кремле начались беспорядки, полковник Ротенфельд объявил тревогу и приказал отряду занять круговую оборону на случай нападения «диких московитов». В том, что в царском дворце случилось что-то нехорошее, полковник ни минуты не сомневался. Со стороны кремлевского холма, где находился царский дворец, в ночной тиши до казармы долетали крики многочисленных людей, и было видно множество огней.

Примерно, то же самое творилось и у Знаменских ворот. Там был недостроенный дворец царицы Марины Мнишек, в котором вместе с ней остановилась вся её польская свита. Оттуда, отчетливо были слышны не только громкие крики о помощи, но и яростно звенело оружие.

Пытаясь выяснить, что случилось, Ротенфельд отправил на разведку двух человек, но они не вернулись, чем породили самые мрачные подозрения полковника и его солдат. Многие из наемников принялись хмуро бранить судьбу, что занесла их в эту дикую страну, но когда словно черт из табакерки появился на взмыленном коне Дмитрий, все разом обрадовались.

- Хох! Хох! Хох! Кайзер Дмитрий с нами! – неслось из рядов немцев, когда царь руссов, спрыгнув с коня, и подбежал к Ротенфельду.

- Князь Шуйский поднял против меня мятеж! Я чудом избежал смерти! Постройте солдат и атакуйте заговорщиков, что разоряют мой дворец!

- У меня меньше тысячи человек, государь. Не знаю, хвати ли этого для разгрома мятежников?

- Для разгона толпы – хватит! Стрельцы не примкнули к мятежу, но если будем медлить, Шуйский сможет перетянуть их на свою сторону и тогда они сомнут нас! – Дмитрий замолчал, а затем, видя сомнения наемника, добавил. - Скажите солдатам, что я утрою им жалование, а вам полковник я присваиваю чин генерала и отдаю во владение земли мятежника Шуйского! Действуйте!!

Уверенный тон царя, который не просил и не заискивал перед Ротенфельдом, а требовал от немца выполнения службы, в купе со щедрыми обещаниями сделали свое дело, и отряд полковника без задержки покинул казарму и стал продвигаться к Соборной площади.

Однако, не успели немцы начать движение, как столкнулись со стрельцами под командованием стрелецкого полуголовы Матвея Артамонова, вошедшими в Кремль через Боровицкие ворота. Поднятые посреди ночи звоном колоколов, они были отправлены полковником Кобзевым в Кремль для того, чтобы защитить царя и его гостей от огня на случай возникновения пожара. Москвичи хорошо знали, какую угрозу таила в себе подобная опасность, и были готовы к быстрому противодействию.

Завидев наемников, стрельцы глухо заворчали, и из чувства вредности заступили им дорогу. Не любил русский служивый народ личную гвардию Императора Московского. Так стал громко именовать себя Дмитрий Иоаннович в письмах к польскому и шведскому королю, римскому Папе и крымскому хану, сразу как занял царский престол.

По всему было видно, что шаг этот был не простая блажь, а давно и хорошо продуманный шаг. Правда, никто из соседей не признал нового титула царя московского, который он сам писал с ошибками, но наследник Грозного упрямо стоял на своем, видя в этом свое законное родовое право. Ведь именно так обращался император Священной Римской империи Максимилиан к великому князю московскому Василию III, когда искал помощи в борьбе с османами. Его наследник император Рудольф также нуждался в союзнике в борьбе с ними, и Дмитрий очень надеялся на его поддержку в этом вопросе.

Между стрельцами и немцами сразу возникла яростная перебранка готовая в любой момент перерасти в рукоприкладство, но, не желая дать конфликту, возможность вспыхнуть и разгореться, из рядов наемников не выехал царь Дмитрий. Смело, не боясь, он подскакал к стрельцам и властным голосом приказал им остановиться.

- Стрельцы! Собака князь Шуйский поднял против меня мятеж и, напав как тать, захватил Кремль. Подосланные им люди убили воеводу Басманова и хотели убить меня, но Господь снова спас меня! – говоря это, Дмитрий высоко поднял над собой факел, чтобы стоявшие рядом с ним люди увидели его одежду забрызганную кровью.

- Сейчас я иду наказать изменников князей братьев Шуйских, князя Василия Голицына и думного дворянина Мишку Татищева, и уверен, что вы поможете мне в этом деле. А за службу верную, я отдам вам имущество и поместья боярские, а их семейства станут вашими холопами. Ясно!?

От столь сказочной награды пообещанной царем, у стрельцов перехватило дыхание, и они не смогли ответить государю. Первым, у кого прорезался голос, был стрелецкий пятидесятник Фрол Желобов.

- Не изволь беспокоиться, великий царь! Защитим тебя и Русь Православную от собак боярских, изменников и супостатов! – выкрикнул Желобов и его тут же поддержали сотни глоток.

- Разобьем их головы, надежа царь! Ты только скажи, что нам делать, государь! Все сделаем! Все исполним! Лишь бы на то твоя воля была!

- Стрельцы с тобой, государь! Веди их на врагов твоих! – подскочил к Дмитрию Артамонов, полагая, что царь поведет стрельцов, но государь не торопился этого делать.

- Приказываю тебе ратный воевода идти вместе с отрядом моих гвардейцев и атаковать изменников. Убивайте всех тех, кто будет возводить на меня хулу и милуйте тех, кто будет кричать «Да здравствует царь Дмитрий Иоаннович!». Действуйте – не робейте! Я за вас в ответе перед Господом!! Вперед!! – в последних словах царя было столько решимости, что стрельцы во главе с Артамонова дружно бросились выполнять царский приказ.

Единственное, что несколько задело и обидело стрелков, так это то, что государь двинулся на врагов своих не с ними, а с немцами. Однако на данный момент у Дмитрия на это были свои причины. Как бы хороши не были стрельцы в ратном деле, немецкие солдаты превосходили их в выучке и мастерстве, а сейчас, государю московскому была нужна одна победа и он, не хотел рисковать.

После нападения толпы на дворец, Дмитрий опасался до конца доверять окружавшим его русским, будь то стрельцы или простые москвичи. Тогда как с немецкими наемниками в этот момент его связывали крепкие и прочные узы сюзерена и вассала. Ведь в случае его падения и смерти наемники лишались не только обещанных царем денег, но и собственных голов.

Тем временем, князь Шуйский, не сумев захватить или убить царя, отчаянно пытался сплотить вокруг себя заполонивший Ивановскую площадь народ. Кроме громких клятв на кресте о том, что Дмитрий не законный царь, а самозванцем и монахиня Марфа отказалась признавать его своим сыном, хитрый царедворец стал распалять в москвичах самые низменные страсти.

После того как опьяненная вином, кровью и собственной вседозволенностью толпа разграбила дворцы царя и царицы, Шуйский намеривался вывести её за пределы Кремля и бросить на погром дворов, где остановились приехавшая на царскую свадьбу польская делегация. Призывая громить инородцев, Шуйский не пытался полностью поставить под свой контроль москвичей, но заодно и лишить возможности Дмитрия укрыться среди поляков. Когда брат Дмитрий доложил Василию, что самозванец бежал, князь посчитал, что беглец будет непременно искать защиты у тех, кто помог ему захватить власть в Москве.

Возможно, Шуйский судил Дмитрия по себе. Возможно, так судить ему позволяла та ветреная мягкость, что была в поведении вновь обретенного сына Ивана Грозного, но князь жестоко просчитался. Не успел он закончить свои пламенные призывы, как со стороны Тайницкой башни появились под царским знаменем немецкие наемники, построенные в каре.

Внутри него находились две пушки и группа всадников, среди которых находился московский государь. Об этом москвичей известили барабанщики, что громким голосом требовали дорогу царю Дмитрию Иоанновичу.

Ошеломленные появлением стройных рядов одетой в латы пехоты с алебардами наперевес, бунтовщики стали пятиться, но затем остановились, увидев количество идущих на них наемников. Завязалась энергичная перебранка. Сторонники Шуйского стали кричать, что царь не настоящий. Что он продался полякам, сменил веру и ест телятину, а Марфа Нагая отреклась от него. В ответ барабанщики и русские сторонники Дмитрия кричали, что это все лживые наветы Шуйского, который сам хочет захватить власть и стать боярским царем.

Пытаясь решить дело миром, несмотря на энергичные протесты Ротенфельда, Дмитрий решил подъехать к задним рядам каре и напрямую обратился к толпе.

- Люди московские! Не верьте воровским наветам князя Шуйского, что постоянно строил с боярские козни и заговоры против отца моего царя Ивана, дяди моего царя Федора, Бориса Годунова и меня! Я истинный ваш государь, призванный вами на царство и признанный инокиней Марфой! Все слова о том, что она отреклась ложь, и я призываю в свидетели господа Бога! Если я лгу, пусть он меня покарает!! – царь взметнул руку к небу, как бы призывая верховного владыку к себе на помощь.

Слова и сам торжествующий вид Дмитрия сильно потряс бунтовщиков. Многие из них смиренно потупили головы и стали косо смотреть друг на друга, как бы ища поддержки своих действий. Видя это, вперед выступил боярский сын Григорий Валуев, ярый противник царя Дмитрия. Оказавшись в передних рядах, с криком: - Вот тебе, свистун польский! – он выстрелил в самодержца московского из пистолета.

От неминуемой смерти, царя спасла массивная железная пластина в виде солнца, что украшала его панцирь, а также плотная войлочная подкладка. Именно она ослабила убойную силу пули, которая, в конечном счете, лишь скользнула по ребрам.

Царь остался в живых, но от сильного удара и боли Дмитрий потерял равновесие и пошатнулся в седле. Пытаясь усидеть, он был вынужден припасть к конской гриве, чем вызвал большую радость у Валуева, но она оказалась недолгой.

Не утратив хладнокровия, находившийся рядом с царем Ротенфельд поднял свой пистолет и выстрелил в царского обидчика. Рука и глаз не подвели новоявленного генерала и Валуев, рухнул с простреленной грудью. После чего командир наемников привычно выкинул вперед руку и отрывисто выкрикнул: - Форвертс! – после чего немцы дружно бросились в атаку.

На стороне бунтовщиков был численный перевес и вера в то, что они творят правое дело на благо отчизны. Противостоявшие им немцы были лучше вооружены и лучше обучены, имея за своими плечами не одно выигранное сражение или стычки. Именно благодаря этим двум факторам они смогли с первых минут боя захватить инициативу в свои руки и начали медленно, но верно теснить противника.

Не малую помощь им в этом оказали две легкие пушки – фальконы. Выведенные по приказу Ротенфельда за периметр каре, они произвели по два выстрела по толпе бунтовщиков. Большего они сделать не смогли по причине отсутствия пороха. Хитрый Шуйский изъял его у наемников под предлогом запуска фейерверков, однако и двух залпов хватило, чтобы испугать и сломить боевой дух бунтовщиков.

Выпущенные немцами ядра пробивали глубокие бреши в рядах мятежников, отрывая головы и руки, пробивая тела и калеча ноги. Одновременно с этим вид искореженных и окровавленных тел пугал восставших, так как в основном они были мирными обывателями, не привыкших к подобным оборотам военного дела.

Видя, что толпа вот-вот обратиться в бегство под напором наемников, Шуйский бросился с призывом о помощи к стрельцам охранявших Кремль и все это время придерживавшихся нейтралитета.

- Что вы ребятушки стоите! – в гневе обрушился на них князь Василий. - Немцы русских бьют, а вы и ухом не ведете! Спасайте Русь святую и веру православную от врагов и поганых еретиков! Иначе предадут вас анафеме, и будите гореть в геенне огненной до скончания веков!

Услышав столь громкие проклятия в свой адрес, пристыженные стрельцы заколебались. К этому моменту раненый Дмитрий был вынужден сойти с коня, и это было расценено ими как плохой знак. Многие из стрельцов уже были готовы примкнуть к бунтовщикам и ударить по немцам, которых сильно недолюбливали, но тут, по приказу царя в схватку вступили стрельцы Матвея Артамонова. Все это время стоявшие отдельно от немцев в резерве и наблюдавшие за боем со стороны.

С развернутыми знаменами и барабанным боем, они обрушились на бунтовщиков с криками: - Да здравствует царь Дмитрий! Да здравствует Государь Московский! – яростно круша их бердышами налево и направо.

Не выдержавшие флангового удара стрельцов мятежники дрогнули и обратились в бегство. Бежали они столь стремительно и проворно, что смяли и опрокинули сидевших на лошадях князя Василия и Дмитрия Шуйских, а также пытавшегося их остановить боярина Ивана Голицына. Избитые и окровавленные, они были взяты в плен немцами, спасших заговорщиков от сабель и бердышей стрельцов победителей.

Глава III. Кровавая тризна.

Все шесть дней после подавления боярского мятежа, государь был полностью занят чередой неотложных дел. В первую очередь это касалось похорон, которые происходили первые два дня. По приказу царь хоронили всех вместе и тех, кто поверил воровским наветам князя Шуйского и выступил против своего государя и тех, кто остался, ему верен.

В результате вооруженного столкновения с бунтовщиками в Кремле, со стороны сторонников царя погибло тридцать пять стрельцов, сорок четыре гвардейца и свыше пятидесяти человек дворцовой челяди. Среди бунтовщиков погибло около ста семидесяти человек и свыше ста человек получили ранения. Вместе с взятыми плен бунтовщиками, они были отправлены в тюрьму, где многие и скончались.

Среди мирного населения столицы от рук бунтовщиков больше всех пострадали поляки, прибывшие в Москву на царскую свадьбу. Всего погибло шестьсот два подданных короля Сигизмунда, включая сандомирского воеводу Юрия Мнишека и его дочь, царицу Марина.

Когда заговорщики обнаружили, что Дмитрий бежал из своего дворца, они решили, что он наверняка попытается укрыться в царицыном дворце, где у его тестя была большая свита и крепкая охрана.

Направляя мятежников к царице, Василий Шуйский строго настрого запретил им трогать воеводу и его дочь, опасаясь дипломатических осложнений с польской стороной. Однако пан Ежи так стойко бился за свою честь и жизнь своей дочери, что только пуля, выпущенная «москалями» из пищали смогла заставить отважного польского рыцаря выпустить из рук свою славную саблю.

Что касается Марины Мнишек, то эта маленькая женщина была буквально затоптана озверевшей толпой мятежников, когда они ворвалась на её половину в поисках бежавшего Дмитрия. Вместе с ней погибло, и большинство её дам, отчаянно сопротивлявшихся домогательству.

Столь внезапно овдовевший царь хотел похоронить погибшую супругу согласно её статусу в Вознесенском монастыре в Кремле, где покоились русские царицы и великие княгини, но против этого восстали уцелевшие от резни поляки. Возглавляли чудом избегнувших смерти польских гостей ксендз Копелюшко и ротмистр Заремба, каштелян люблинский и староста рогатинский. Они в самой категоричной форме потребовали от Дмитрия, чтобы тела отца и дочери Мнишек были отправлены в Польшу.

Не желая портить отношения с королем Сигизмундом и польской шляхтой, московский государь был вынужден уступить этим требованиям. После отпевания по католическому обряду, тела обоих Мнишек и прочих знатных поляков были в тот же день отправлены в Варшаву, с богатыми денежными вкладами на поминовение души пана воеводы, его дочери и каждого погибшего в Москве подданного польской короны. Остальные убитые были погребены на немецком кладбище, с твердым обещанием царя воздвигнуть рядом часовню.

Вместе с гробами к королю Сигизмунду по требованию Копелюшко и Зарембы были отправлены братья Василий и Иван Голицыны, что руководили нападением мятежников на дворец царицы. Также в Варшаву был отправлен князь Дмитрий Шуйский, как один из организаторов боярского мятежа, приведшего к массовой гибели польской знати.

Поначалу, Дмитрий категорически не хотел отдавать бояр в руки польского короля, заверяя поляков, что сам накажет заговорщиков. Однако чем больше он говорил, тем шляхтичи становились злее и несговорчивее. Дело дошло до того, что пан Заремба обещал поднять рокош и потребовать от короля Сигизмунда объявить войну Московии.

Хорошо зная гонор польской шляхты, Дмитрий был вынужден согласиться с этими требованиями, хотя они в некоторой мере подрывали его авторитет как внутри государства, так и за его пределами. Единственное, что он мог сделать, так взять с поляков клятвенные грамоты, что бояре заговорщики не будут публично казнены в Варшаве, как простолюдины.

Пан Заремба и ксендз Копелюшко с большой неохотой дали русскому царю подобные гарантии, так как публичная казнь противников польского государства было любимым развлечением шляхтичей. Они находили в этом не только духовное успокоение, но и эстетическое наслаждение. Пролитая кровь была подобна наркотику, попробовав который один раз невозможно было противиться его пагубному дурману и поляки были готовы пойти на все, лишь бы попробовать его вновь и вновь.

Лишенные возможности казнить русских бояр, они решили отыграться на простых участниках мятежа. Желание пролить кровь здесь и немедленно было обусловлено еще и тем унижением, через которое прошли гордые паны. Так пан Заремба нашел спасение от клинков москалей в отхожем месте, где нырял всякий раз в нечистоты, когда дверь в нужник открывалась.

Что касается ксендза Копелюшко, то он спрятался в хлеву и просидел там всю ночь и половину дня. А когда в хлев зашел слуга, то он бросился к нему в ноги и стал целовать их моля о спасении.

Одним словом обида у поляков была вселенская и недолго думая, они потребовали от Дмитрия, чтобы он казнил в их присутствии семьсот человек из числа заговорщиков.

Видя налитые кровью глаза прекрасных панов, государь не стал с ними спорить, но проявил хитрость и настойчивость. Согласившись на предание публичной казни семьсот человек, он включил в их число всех погибших и умерших от ран заговорщиков, а также мирных жителей Москвы погибших в ночь на 17 мая 1606 года. И как поляки не наседали на него, чем не пугали, Дмитрий остался тверд в этом решении.

Одновременно с этим, он включил в список всех тех, кто был схвачен с оружием в руках и заключен в тюрьму. Затем туда добавились заговорщики, что либо бежали, либо не поспешили поддержать мятеж Шуйского.

Главным источником информации о них были арестованные бояре, во главе с Василием Шуйским и Михаилом Татищевым. Уже 17 мая умельцы из Тайного приказа принялись допрашивать заговорщиков и в тот же день пошли первые аресты. В этом дьякам приказа очень помогли земские ярыжки, хорошо знавшие свой околоточный контингент. Стремясь спасти свои жизни, арестованные бояре, в большинстве своем стали говорить без применения к ним пыток. Особенно усердствовал Шуйский, и дьяки Тайного приказа едва успевали записывать его показания.

Наученный горьким опытом как может быть лжив князь Василий, царь самым внимательным образом читал поданные дьяками листы допроса Шуйского и прочих заговорщиков. При этом он проявлял завидную выборность в отношении названных арестованными людей.

С тем, что касалось князей Голицыных, Трубецких, Мстиславских, Оболенских и Воротынских он соглашался и охотно давал согласие на их арест. Однако когда речь заходила о боярах Романовых и Шереметевых, он требовал веских доказательств их вины и соглашался на допрос, но не на их арест.

Чтобы полностью заполнить список в семьсот человек осужденных на казнь, государь приказал добавить в него дворовых бояр заговорщиков, а также их сторонников из числа служивого, тяглового и нетяглового московского люда. Требование царя было быстро выполнено, но тот не спешил его утверждать.

- Наверняка дьяки и ярыжки вписали сюда тех, на кого сами имеют зуб – говорил Дмитрий, просмотрев списки обреченных на смерть людей и вместо того, чтобы приложить к нему печать, отправился в Тайный приказ. Там он в течение двух дней занимался разбором дел, слушая доклады дьяков и ярыжек и часто, приказывал привести к себе арестованных. И когда человека приводили, расспросив его и глядя ему в лицо, государь решал, виновен ли он или его оговорили.

Кончено, всех арестованных Дмитрий допросить не мог, но семьдесят четыре человека были либо освобождены, либо их дело было отложено для дальнейшего рассмотрения.

Публичная казнь была назначена на седьмой день и должна была состояться на Лобном месте Красной площади. Специально приглашенные на казнь поляки были очень довольны, что смогли подчинить московского государя своей воле, но посол Священной Римской Империи был совсем иного мнения.

- Царь Дмитрий умело вышел из того сложного положения в котором оказался из-за мятежа своих бояр – писал он в своем донесении императору Рудольфу. - Делая вид, что во многом соглашается с требованиями поляков, он практически устранил их руками всех опасных и неугодных для себя лиц. Как среди бояр и дворян, так и среди торговых и ремесленных жителей столице. Так в числе погибших от рук заговорщиков лиц оказался человек, называвший себя сыном царя Федора Иоанновича. По приглашению «дяди» он приехал в Москву и был убит. При этом никто не знает, кто и когда его убил, и приказные дьяки не пытаются это выяснить.

Также в смуте погиб Михаил Молчанов, человек, дурно влиявший на государя. До самой смерти он был человеком из близкого окружения царя, но после неё, отношение царя к нему резко переменилось. Он только выказал соболезнование родным погибшего, но не стал требовать найти его убийц. Многие находят, что Дмитрий сильно изменился в своем поведении после последних событий.

Всех осужденных на смерть доставляли на площадь партиями по 50-60 человек, в зависимости от тяжести вины перед государем и вида казни, на которую их осудили.

К огромному недовольству поляков, занимавших первые ряды специально созданных зрительских трибун для высоких гостей, четвертовано было всего десять человек. Также все было сделано, по их мнению, очень быстро, что порушило столь привычные для них каноны казни.

- Дикари! – кипятился пан Заремба. - Преступник должен страдать! Страдать долго и мучительно, а не получать быструю смерть!

- Эти русские мужики ничего не понимают в искусстве казни! – вторил ему ротмистр Лисовский. - Для них главное отрубить человеку голову, лишить его жизни, а не доставить зрителю наслаждения от зрелища!

Раздосадованный пан покинул свое место и отправился к палачам, чтобы восстановить справедливость. Но когда он смог добраться до исполнителей, осужденные на четвертование преступники были уже казнены и остались лишь те, кому предписывалось простое отсечение головы.

Осужденных по этому разряду было около ста пятидесяти человек и потому, многих из осужденных казнили не на помосте, а прямо на установленной, на земле плахе. Обуреваемый жаждой мести пан Лисовский захотел лично принять участие в казни, но это оказалось серьезным трудом и требовало больших навыков. Топор совершенно не подходил высокородному пану, и он решил пустить в ход свой меч. Однако рубить врага в бою и орудовать им на плахе совершенно разные вещи. Отрубив головы, двоим осужденным, и изрядно забрызгав кровью свою одежду, пан Лисовский вернулся на трибуну.

Тех, кому не отрубили голову, были повешены на столбах, кои в большом количестве были размещены вдоль стен Кремля и к средине дня были полностью заполнены телами казненных.

Точно рассчитав, что увлеченные кровавыми зрелищами поляки не станут подсчитывать точное число казненных людей, царь приказал сократить число приговоренных на сорок пять человек. И этот фокус ему удался.

Полностью поглощенные видом льющейся крови, поляки не особенно внимательно смотрели, как вешают бунтовщиков. Тем более что их просто удавливали, а не насаживали за ребро на крюк или подвешивали на короткое время, не позволяя преступнику умереть быстрой смертью. Чтобы потом отдать его в руки палача и подвергнуть мучительному процессу четвертования.

Первыми на плахе сложили головы рядовые участники мятежа и только в конце, на обильно залитый кровью помост поднялись высокопоставленные персоны. Первым в руки палача отдали Василия Плещеева, думного дьяка, близкого к Шуйскому человека. Затем вывели Михаила Татищева, Афанасия Кошелева и Федора Розуванова, что непосредственно участвовали в нападении на царский дворец, руководя действиями черни.

Всем им были отрублены головы, а вот в отношении бояр Мстиславских, Трубецких, Оболенских и Воротынских, государь неожиданно объявил милость и прямо с помоста отправил их в ссылку по дальним монастырям.

Примерна такая же участь была уготовлена и главному вдохновителю мятежа князю Василию Шуйскому. Зловредного боярина вывели на помост, положили на плаху и только в самый последний момент, когда тот прощался с жизнью, дьяк объявил о царской милости. Князя Василия отправляли в далекий Соловецкий монастырь, подвергнув его перед этим постригу в монахи. Столь мягкий приговор был вынесен царем по просьбе молодого воеводы Скопина-Шуйского, на которого государь имел определенные виды.

Подобная милость Дмитрия вызвала бурное негодование со стороны поляков. Не скрывая своего неудовольствия, они демонстративно покинули Лобное место, не дожидаясь окончания остальных казней.

На другой день, поляки покинули Москву и вместе с ними, к королю Сигизмунду в путь отправилась специальная делегация во главе с ростовским митрополитом Филаретом. Ему поручалось выразить польскому монарху сожаление по поводу массовой гибели его подданных и заверить его, что царь Дмитрий по-прежнему считает его своим добрым братом и соседом, и надеется долго жить в дружбе и доверии.

Также Филарет должен был передать личное послание государя, в котором тот писал, что помнит все свои прежние обещания королю, но выполнить их сейчас он не может. Так как опасается нового бунта бояр.

- Я очень надеюсь, что пролитая мною на Красной площади кровь остудит горячие головы моих подданных, но чтобы это было надолго, мне нельзя давать им повода позабыть этот урок – писал Дмитрий в своем послании.

В том, что он перестал давать своим противникам повода к всевозможным упрекам – это была святая правда. В первый день после мятежа он приказал провести поминальную службу во всех церквях Москвы по всем погибшим. Сам царь присутствовал на богослужении в Архангельском соборе Кремля, которое провел патриарх Игнатий. Там он истово крестился и утирал нет-нет да выступавшие из глаз слезы.

Ещё одним признаком изменения царя стало то, что он запретил поварам подавать себе на стол телятину, за что прежде его сильно попрекали бояре и священники. Вместе с этим он отказался от увеселительной музыки и карнавальных масок, что были завезены из Польши по желанию покойной царицы. Также было приостановлено строительство возле Царского крыльца статуи бога вина - Бахуса. Днем на неё набросили прочное покрывало, а ночью и вовсе свезли за пределы Кремля.

Пройдя по самому краю пропасти и заглянув в лицо смерти, Дмитрий Иоаннович заметно переменился, но эти изменения нисколько не сказались на его планах. Они были громадными и одним из их пунктов, значилась женитьба.

Простившись с польской царевной, Дмитрий немедленно вспомнил о русской. На следующий день, после своего чудесного спасения, он отправили гонца в Вознесенский монастырь с требованием немедленно вернуть в Москву Ксению Годунову. Настрой государя был весьма решителен.

- Вернуть даже если её постригли и считать, что пострига не было - наказал он своему гонцу Мишке Самойлову. Государь не забыл спасшего его от погони стрельца. Он получил чин пятидесятника, сто рублей денег и стал доверенным у царя лицом.

- А если заупрямятся и не отдадут? – спросил стрелец, и было видно, что спрашивает он не из-за страха, а ради уточнения своих полномочий.

- Ослушается матерь игуменья воли государевой, монастырь закрою. Монашек по другим монастырям распишу, земли монастырские в казну возьму, а сам монастырь по кирпичу разнесу. Так и передай.

- Так и передам, государь, не тревожься. Слово в слово передам, а если кто не услышат, то тех к тебе на вразумление привезу. Хоть в рогожке, хоть в горшке - озорно заверил царя Самойлов.

- Иди - кивнул стрельцу Дмитрий довольный его понятливостью.

Глава IV. Обретение Азова.

Лето 1606 года от Рождества Христова было не особенно жарким. Дожди землю не заливали, но вот тепла, когда можно было, смело сбросить с себя рубаху и нежиться под лучами солнца, такого не было. Для хлебопашцев помнивших ужасы голода прошлых лет такая погода откровенно не радовала, а для царских войск, осадивших в низовьях Дона турецкую крепость Азов – это было подарком божьим, что смирил жару, которая в этих местах была неимоверной.

Впрочем, неимоверной она была для тех, кого царь Дмитрий привел с собой с севера. Главная ударная сила осадившей Азов армии составляли донские казаки, считала жару само собой разумеющимся фактом и не обращали на неё особого внимания.

Многие бояре отговаривали государя от похода на Азов, приводя множество разумных доводов, но тот не захотел их слушать и к тому были свои причины. Для укрепления своего положения на троне ему была необходима маленькая и победоносная война. Это поднимет его авторитет внутри царства, успокоит Крымского хана и заставит польского короля говорить с ним как с равным государем, а не как со своим вассалом.

К тому же нужно было отрабатывать титул императора, которым его милостиво именовал повелитель Священной Римской империи и упорно отказывал Римский папа и польский король. По этому, царь Дмитрий и отправил гонцов к донскому казачеству с предложением выступить в поход против турок.

В грамоте к донским атаманам и старшинам, он писал, что помнит о том, что казаки помогали его отцу царю Ивану Грозному взять Казань и то, что на протяжении многих лет не позволяют крымскому хану рушить южные рубежи московского царства. Также он подтверждал, ранее пожалование Грозным царем донскому казачеству земли вокруг Дона, со всеми прилегающими к нему реками и потеклинками и призывал казаков выступить походом на Азов. Дабы выгнать басурман с исконно русской земли и защитить веру православную и её приходы с церквями.

Вместе с грамотой, казакам было отправлено две тысячи рублей, 400 четвертей сухарей, 20 бочек вина, 40 поставов сукна, четыре с половиной тысяч пушечных ядер, порох, селитра, сера и большой запас свинца.

Задумывая поход на Азов, Дмитрий собирался взять с собой тяжелые осадные орудия, но в самый последний момент отказался. Уж слишком далек был путь до Азова, да и донские атаманы Василий Янов и Филат Межаков заверили государя, что помогут ему захватить крепость без осадной артиллерии. Царь поверил казацкому слову, и тяжелые пушки были отданы князю Дмитрию Пожарскому. По воле царя, с частью войска он отправился в Смоленск, на тот случай, если митрополит Филарет не сможет убедить короля и польский сенат не начинать войны с Московским царством. Чтобы полностью лишить поляков соблазна пойти на Москву в отсутствия в ней царя, специальные люди распускали слухи, что в случае войны, Пожарский намерен идти на Полоцк. Для взятия столь хорошо укрепленной крепости на Двине, он и затребовал у Дмитрия осадные орудия.

Другая часть царского войска была отдана воеводе Федору Ивановичу Шереметеву, что двинулся на юг, сначала в Чернигов, а затем в Белгород. Готовый в любой момент как отразить набег крымского хана Казы-Герея, так и выступить на Киев, в случае начала войны с Польшей.

Для того чтобы полностью связать руки крымским татарам, Шереметев обратился за помощью к запорожским казакам. Он также как и государь отправил им большой обоз с порохом, селитрой и свинцом, а также деньгами. Взамен, воевода попросил вольных рыцарей совершить набег на Ислам-Кермень и Очаков, чтобы ни о чем другом хан и калга, и думать не могли. Запорожцев не пришлось долго уговаривать и сев на свои быстроходные челны, они отправились в поход, вниз по Днепру.

Сам же государь, тем временем вместе с воеводой Скопиным-Шуйским, десятью тысячами стрельцов и полевой артиллерией через Тулу и Елец направился к молодой крепости Воронеж. Оттуда, держась берега Дона, он беспрепятственно дошел до Черкасска, главного городка донских казаков.

Весть о приходе царя Дмитрия моментально разнеслась по всему Дону. Сотни казаков приехали в Черкасск, чтобы вместе с московским государем принять участие в Азовском походе. Все казачье войско, под колокольный звон, вместе с атаманами Василием Яновым, Филатом Межаковым, Марко Козловым и Дружина Романовым присягнуло на верность молодому царю.

Донские атаманы целовали крест Дмитрию Иоанновичу на верность и поклялись взять Азов во, чтобы то ни стало. Царь в свою очередь обещал казакам продолжить их миловать своими подарками, не посягать на казацкие вольности и отдать крепость на разграбление.

Целуя крест, Дмитрий специально отметил, что разрешает грабить только живущих в Азове имущество турок и татар. Разорять дома греков христиан, он казакам категорически запретил. После произнесения клятв начался торжественный молебен о даровании христианскому воинству победы над врагом и на следующий день, объединенное войско вышло в поход, послав вперед отряд для поимки «языков».

Была средина июля, когда объединенное войско русских и казаков под командованием царя Дмитрия подступило к стенам Азова.

Предавая большое значение крепости, что запирала устье Дона, турки не жалели средств на её укрепление и содержание. Стены Азова были крепки. Они тройной цепью опоясывали город и на них стояли многочисленные пушки. Захваченные казаками «языки» рассказали, что гарнизон крепости составляет две тысячи человек.

По совету казаков, царь разделил войско на две части и полностью блокировал город с суши. Вместе с этим, часть казаков, на ладьях спустилось в устье Дона с тем, чтобы не допустить внезапного прихода турецких кораблей на помощь осажденному гарнизону.

Подойдя к крепости, под прикрытием огня пушек и пищалей, русские стали возводить земляные валы. Несмотря на то, что турки всячески пытались помешать их действиям, работа шла быстро и спорно, и к концу второй недели была полностью завершена. Между осажденными турками и осаждавшими их донцами и русскими завязалась энергичная пушечная перестрелка, в которой принимал участие сам государь.

Не обращая никакого внимания на ахи и охи охраны и свиты, он сам лично вбивал ядра в пушку, наводил её на стены Азова и палил по врагу. Каждый удачный выстрел своего орудия и соседских орудий, Дмитрий приветствовал громким криком. А когда ядро летело не туда куда следовало ему лететь, вызывало у царя недовольство и в первую очередь на себя самого.

- Заряда пожалел, вот оно и ушло черти куда! – восклицал Дмитрий энергично шлепая себя по походному кафтану, что мало чем отличался от остальных пушкарей.

- Давай Ерофеич, сыпь пороха больше, не жалей, - приказывал царь своему подручному по стрельбе. - Чтобы гостинец наш точно долетел до морды азовского паши!

- Так опасно, государь. Вдруг пушка с изъяном, разорвет на куски, господин помилуй и отнеси – Ерофеич суетно перекрестился.

- Не боись! – царь властно хлопнул пушкаря по плечу рукой - Я заговоренный. От меня пули и ядра отскакивают или мимо пролетают. Сыпь, давай!

Целый день, государь пробыл на валу вместе с пушкарями, демонстрируя казакам и свите свою храбрость и умение стрелять из пушки. При этом было отлично видно, что в его поведении не было какой-либо рисовки или напускного. Царь не приседал или втягивал голову в плечи от страха, когда неподалеку от него пролетало вражеское ядро. Увлеченно стреляя по врагу, он толкался, топтался с остальными пушкарями, ни сколько не обращая на это внимания.

Придя на вал, Дмитрий коротко и ясно сказал, враз оробевшим от его появления канонирам: - Надо задать туркам жару, ребята! – и взяв у ближайшего пушкаря банник, стал прочищать ствол пушки. Показывая тем самым всем остальным канонирам, что намерен общаться без церемоний и этикета.

Несколько дней грохотали царские пушки по стенам осажденного Азова, но главная угроза для турок, неслышно подкрадывалась к ним из-под земли. Следуя примеру своих славных предков участвовавших во взятии Казани, казаки уговорили Дмитрия начать подкоп под крепостную стену. И пока царские пушкари вели обстрел Азова, казаки уверенно прокапывали подземные траншеи.

Так прошел июль и наступил август. Узнав об осаде царем Дмитрием Азова, турецкий султан решил помочь осажденному гарнизону. Так как все его главные силы были задействованы против императора Рудольфа, он приказал крымским татарам и ногаям отогнать донцов и русских от Азова. Однако выполнить волю султана не удалось.

Все войско Казы-Герея было брошено на спасение собственного ханства от нашествия запорожцев. Взяв Ислам-Кермень, казаки спустились до устья Днепра и, выйдя в открытое море, принялись грабить побережье от Ак-Мечети и Гезлева. С большим трудом татарам удалось отогнать казаков, но не было никакой уверенности, что они не пожалуют к ним снова.

Запорожцы действительно отошли, но только для того, чтобы осадить Очаков. Действия их были столь стремительны и опасны, что ага Очакова Давлет-бей забросал султана просьбами о помощи и тот был вынужден откликнуться. Сняв столь нужные для борьбы с австрийцами войска, султан Ахмед отправил в Очаков для защиты устья Днепра от казаков.

Что касается ногаев и черкесов то они согласно повелению султана отправились к Азову со стороны Кубани, но оказать помощь осажденному гарнизону не смогли. Готовясь к нападению на Азов, казаки были готовы к подобным действиям со стороны таманских турок и отрядили против них свои лучшие силы. Они встретили ногаев и черкесов на берегу реки Кагальник и наголову разгромили их.

Весть, о разгроме противника пришедшая в лагерь царя Дмитрия совпала с известием о том, что казаки довели свои минные траншеи до стен Азова. Был конец августа и государь решил штурмовать крепость без промедления, так как его ждали важные дела в столице.

Чтобы отвлечь внимание турок, Дмитрий приказал начать обстрел крепостных ворот города обращенных в сторону русских войск. Увлеченный боем, он сам принимал участие в бомбардировке вражеских стен, лично стреляя из пушки.

Впервые столкнувшись со столь яростным обстрелом, комендант Азова решил перебросить часть войск со стен, обращенных к лагерю казаков. Он отчетливо видел в подзорную трубу штурмовые отряды противника с лестницами в руках, изготовившихся к атаке. Часть воинов покинула свои посты, и двигались в сторону обстреливаемых русскими ворот, когда мощный взрыв потряс стены крепости. Огненный вулкан в мгновения ока проделал в них огромный пролом, разметав в стороны людей, земли и остатки строений.

Ещё клубились столбы пыли, ещё не затихло могучее эхо взрыва, а сотни казаков храбро бросились на штурм города. Словно горох они скатывались вниз со своих осадных валов и неудержимым потоком устремились внутрь крепости ведомые атаманом Марко Козловым. Другие отряды под предводительством Дружины Романова и Филатом Межаковым двинулись на штурм уцелевших от взрыва стен, неся в руках штурмовые лестницы.

Несмотря на град пуль, и камней, которыми противник пытался остановить казаков, они донесли лестницы до стен и взошли на них. Яростно бились турки, понимая свою обреченность, если они не смогут отбить приступ и сбросить казаков со стен, но донцы были сильнее. Прорвав переднюю линию обороны врага, они ворвались на улицы города и на плечах бегущего врага смогли проникнуть и за вторую линию обороны турок.

Совсем иная картина была на стенах, обращенных в сторону царского лагеря. Видя, какой урон наносят его воинам огонь русских пушек и пищалей, комендант крепости отвел со стен своих воинов, чтобы вернуть их, когда противник пойдет на штурм.

Взрыв в другой части крепости отвлек внимание коменданта и его солдат и когда солдаты Скопина-Шуйского бросились на штурм, на стенах крепости почти никого не было. Они легко поднялись на них, выбили основательно покалеченные ядрами ворота, но когда попытались продвинуться дальше, то встретили отчаянное сопротивление со стороны турок. С большим трудом стрельцы смогли оттеснить противника ко вторым стенам, но взять с ходу их не могли. Плотный ружейный огонь заставил их отступить и послать к царю за помощью.

Неизвестно как долго бы стрельцы штурмовали бы стены Таш-калы, второй линии обороны турок, если бы не казаки. В яростной рукопашной схватке, орудуя саблями, кинжалами, ножами и пиками, они сломили сопротивление турок и обратили их в бегство. Часть солдат, во главе с комендантом укрылась в замке, другие устремились через стены в степь, ища там спасения. Около десяти верст, преследовали бегущего врага казаки на своих конях, нещадно рубя противника, мстя ему за прежние свои обиды, сводя старую кровную месть. Мало кто из беглецов уцелел. Обозленные сопротивлением врага и теми насмешками в отношении их веры, что градом летели со стен крепости за время осады, казаки в плен никого не брали. Царю Дмитрию пленные были не нужны, а полонянок, которых можно было привести с собой на Дон, среди беглецов не было.

Те, кто укрылся в главной крепостной цитадели, продержались чуть меньше суток. Ровно столько понадобилось молодому воеводе Скопину-Шуйскому, чтобы подавить последние очаги сопротивления в Таш-калы и, подтянув артиллерию разбить ворота третьей линии обороны.

Уже к обеду следующего дня стрельцы и казаки прорвались в замок и поголовно вырезали всех находившихся там турок, вместе с комендантом. Последний намеривался взорвать пороховой склад цитадели вместе с казаками, но его слуга христианин помешал ему это сделать. Увидев, что комендант взял факел и направился к бочкам с порохом, он схватил камень и ударом в затылок убил своего господина.

По договоренности с царем, весь Азов, за исключением пушек, пороха и казны, достался казакам. Собравшись в казачий круг, донцы поделили по своим станицам все дома и имущество принадлежавшее туркам, оставив в неприкосновенности дома греков и армян. Вслед за этим, по приказу Дмитрия в Азове началось срочное восстановление церквей Иоанна Предтечи и святителя Николая, что в свое время были превращены турками в мечеть и склад.

Перед началом строительства, сопровождавшие войско священники окропили святой водой стены строений и совершили богослужение. Символизируя этим окончательную победу креста над полумесяцем в устье Дона.

В честь одержанной победы, государь устроил пир, на котором он щедро награждал атаманов, старшин и простых казаков, что отличились в этом походе. Ради такой радости, Дмитрий не жалел наград и внимания, но всех объять он не мог и в этом был своеобразный перст судьбы.

Среди тех казаков на кого не хватило милости государя, был Иван Заруцкий. Он не участвовал в осаде Азова, но очень хотел получить награду за то, что сопровождал Дмитрия в его прошлом походе на Москву. Обозленный невниманием со стороны царя к своей персоне, он поклялся отомстить неблагодарному монарху и тайно покинул лагерь победителей под Азовом. Сначала он поехал в Киев, а оттуда отправился прямиком в Самбор, где собирались все недовольные и обиженные московским государем.

Глава V. Обретение врагов и жены.

Сказать, что миссия митрополита Филарета закончилась неудачей, значит, не сказать ничего. Какие бы слова извинения и соболезнования не были бы сказаны главой делегации в адрес польского короля в связи с гибелью в Москве его подданных, они не могли растопить холод его сердца. Сколько денег на помин души не было бы прислано русским царем своему венценосному собрату, вместе с главными зачинщиками мятежа отданных на его суд и теми реками русской крови, что были пролиты на Лобном месте для утехи шляхты – все это не могло развеять траурный мрак на лице Сигизмунда Вазы.

За всё время встречи с митрополитом Филаретом, польский король был хмур, мрачен и он не считал нужным скрывать свое скверное настроение от посланника московского царя. И вся его злость и негодование было вызвано совершенно не скорбью о гибели своих подданных, сколько тем, что Дмитрий откровенно тянул с выполнением своих прежних обещаний. Уступить Польше Чернигов, Гомель, Путивль, Новгород-Северский и официально разрешить действие на территории Московского царства греко-католической Унии.

- Проклятый холоп! Неблагодарный пес! Своим письмом он позволяет себе откровенно насмехается надо мной! – негодовал польский король, оставшись наедине со своим личным духовником паном Игнатием Стеллецким, доверенным лицом папского нунция в Речи Посполитой. – Он, что вздумал обмануть меня, и намерен играть свою игру? Ну, уж нет! Мы это ему не позволим! Мы не для того оказали ему свою Монаршую поддержку, дали денег и позволили набирать себе войско среди наших подданных, чтобы потом читать о возникших у него трудностях! Такому не бывать!

Глядя на пышущего гневом и возмущением короля, пан Стеллецкий невольно поймал себя на мысли, что поведение Сигизмунда один в один похоже на поведение женщины, больно обманувшейся в своих лучших чувствах.

- Несомненно, московитам должен быть преподнесен хороший урок. И чем скорее это будет сделано, тем лучше. Нельзя позволять им думать, что обещания данные святому престолу можно с легкостью нарушать и при этом не поплатиться за это! - умело подливал масло в пылающий огонь духовник.

- Ничего, ничего! У меня с самого начала этой авантюры имелся запасной вариант. Так сказать на всякий случай. Мы с легкостью породили одного истинного московского царя и с такой же легкостью породим и другого! А если будет надо, то произведен третьего, четвертого, пятого и возведен их на русский трон по своему желанию. Такого добра у нас хватает с избытком, как дерьма в конюшни! – воскликнул король и довольный столь удачным сравнением радостно захохотал, тонко и визгливо.

- Вдова Ежи Мнишека, пана Ядвига пишет, что у неё в Самборе собралось много русских недовольных правлением царя Дмитрия. Может, стоит среди них поискать нового претендента на русский трон? – осторожно предложил духовник, чем вызвал волну восторга у короля.

- Отличная мысль пан Игнатий! Выберем из этих крыс подходящего человека и объявим его истинным царем Дмитрием, теперь чудом спасшимся от убийц Шуйского и бежавшего в Польшу. А нынешнего царя объявим самозванцем, которого посадили на трон русские бояре. Пусть теперь он доказывает, что он настоящий сын Иван Грозного, а мы посмотрим, как он это у него получиться.

Столь удачно пришедшие в голову мысли полностью разогнали с лица короля мрачность и в предвкушении новой авантюры, Сигизмунд стал радостно потирать руки.

- Из-за войны со шведами и рокоша Зебжидовского я не могу открыто выступить против русских, но сделаю все, чтобы мои дворяне поддержали притязания на московский престол нового царевича Дмитрия. Надеюсь, святой престол поможет нам в этом благом деле?

- Несомненно, ваше величество – заверил короля Стеллецкий.

- И не только словом, но и делом - немедленно уточнил Сигизмунд, выразительно пошевелив пальцами, как будто перебирал ими деньги. - Из-за нехватки в казне денег, гетман Ходкевич не может выплатить своим солдатам жалования!

- Я передам ваши слова представителю святого престола нунцию Смородине и уверен, что они будут услышаны. Благое дело никак нельзя оставлять без должной подпитки. Иначе оно может захиреть.

- Я тоже на это надеюсь. Вы только подумайте, какого славного красного петуха мы запустим русским и заставим их умыться кровью за все их обиды когда-либо нам нанесенные – мечтательно произнес король.

- А, что ваше величество намерен сделать с бунтовщиками, которых передал вам русский царь? Ведь многие из них бояре и их родственники могут быть полезны нам в этом деле.

- С большой бы радостью казнил бы их, как наши предки казнили восставших холопов, но вы правы, - король изобразил на лице мысленный процесс. – Прикажу надеть на них железа и заточу в темницу, на хлеб и воду. Пусть сидят и трясутся от страха за свои никчемные жизни. Пусть знают, что никакому русскому не позволено лишать жизни поляка! Ни холоп, ни боярину, ни царю!

Так началось новое обострение многовекового противостояния между Варшавой и Москвой. Сначала монарху обменивались письмами, в которых один оправдывался, а другой поучал и требовал. С каждым новым письмом тон требований становился все жестче и жестче, но чем больше польский король давил на московского государе, тем упрямее он становился.

Окончательную точку в «дружеских» отношениях между Сигизмундом и Дмитрием Иоанновичем поставила женитьба царя на Ксении Годуновой. Столь смелый и неожиданный шаг государя вызвал у правителя Речи Посполитой настоящий шок. Побагровев от гнева он предал проклятью предков коварного московита, его самого и его потомство вплоть до седьмого колена.

Польские магнаты год назад помогавшие Дмитрию взойти на московский престол, также выразили свое негодование к поступку русского государя. Одни проявили это во всевозможных оскорблениях на своих пирах и собраниях. Другие пошли ещё дальше, приказав изготовить куклы из соломы и повесив им на грудь таблички «Изменник», «Лжец», «Схизматик», под улюлюканье дворни, предали их сожжению.

Самые же умные и хитрые из них, присоединив свои голоса к общему хору недовольных стали строить планы отмщения, неблагодарному царевичу. Это у них по жизни получалось лучше всего, правда не всегда удачно.

Новая женитьба московского царя вызвало много кривотолков и шумихи не только за пределами Московского царства, но и внутри него. Многим служивым и простым людям было непонятно, почему государь остановил свой выбор на дочери Бориса Годунова.

- Неужели на Руси других девок нет, способных стать парой государю? – с недоумением говорили московские родовитые бояре и служивые дворяне. - Только прикажи, табун их нагонят и все Рюриковой и Гедеминовой крови.

- Колдовство все это, - зло ворчали дьяки и священники патриарха Игнатия. – Околдовала она государя нашего. Вот поэтому он Борисово семя из монастыря, где ей самое место, Москву и вернул. Нам на горе, чертям на радость.

Нужные люди быстро донесли государю о этих разговорах и Дмитрий предпринял энергичные меры. Не прошло и двух дней как по Москве поползли упорные слухи о том, что государь может жениться только на порфирородной деве. В противном случае Русскому царству грозят неисчислимые беды в виде смут, мора, голода и нашествия поляков и татар.

Слухи эти упали на благодатную почву и дали нужный результат. Когда поезд с царской невестой подъезжал к Москве, большинство горожан уже были готовы принять Ксению.

- Порфирородная – горестно говорили вчерашние скептики, вздыхая и безнадежно разводя руками.

- Порфирородная – зло бормотали непримиримые враги рода Годунова и крепко сжимали кулаки.

- Порфирородная – с почтением шептали обыватели, зачарованные непонятным, но красивым звукосочетанием. Правды ради, следует отметить, что были и такие горожане, которые произносили «порфирородная» с большим почтением и придыхание. Всем своим видом показывая окружающим, что рады и горды своим государем, взявшего в жены дочь высоких кровей.

Что касается самого Дмитрия, то он откровенно торопился завершить процесс своей легитимации на царском троне, посадив рядом с собой жену. Конечно, следуя традициям, царю следовало назначить смотрины невест, но государь не стал этого делать, так как Ксения лучше всех отвечала всем требованиям на это место.

Как бы не злобствовали недруги её отца, но она действительно была порфирородной царевной, воспитанная в истинных православных традициях. К тому же царевна нравилась государю и вынужденное расставание, только усилило его чувства к ней.

Все время до свадьбы Ксения находилась в Новодевичьем монастыре под присмотром стрелецкого сотника Михаила Самойлова. Столь неожиданное возвышение бывшего стрелецкого десятника произошло благодаря его умению использовать подаренный капризной судьбой шанс.

В день прибытия за Ксенией Самойлова с сотоварищами в Вознесенский монастырь, бывшая царевна внезапно заболела. Посреди белого дня у неё появилась тошнота, сильные рези в животе, которые перешли в судороги и закончились выкидышем.

Три дня и три ночи возле неё, неотлучно сидел Мишка Самойлов вместе с монастырским аптекарем. С тревогой слушая каждый вздох и стон царевны, с трудом борясь со сном, боясь не выполнить царский наказ. Только на четвертый день, когда стало ясно, что жизни Ксении ничто не угрожает, Самойлов позволил себе уснуть, но не надолго.

Внезапно разыгравшаяся хворь Ксении, вызвала у царского посланника сильное подозрение и как монашки не пытались убедить десятника, что у царевны обычные женские дела, тот не желал их слушать. Подобно охотничьему псу он учуял недоброе в отношении дочери Годунова и незамедлительное начал расследование, несмотря на энергичные протесты матери игуменьи.

Самойлов сильно рисковал, бросая в лицо настоятельнице монастыря: - «Слово и дело, государево!», однако судьба оказалась милостива к нему. Во время осмотра кельи ухаживающей за Ксенией старицы Антониды были обнаружены связки пучков и корений, и как та не доказывала, что это простое лекарство, посланник царя был неумолим. По его приказу старицу заковали в железо и повезли в Москву вместе с царской невестой.

В Тайном приказе Антониду подвергли жестокому допросу, и обомлевшая от виды дыбы старица созналась, что случившийся у царевны выкидыш её рук дело. Узнав об этом по пути в Москву, государь без всякого раздумья приказал удавить покусившуюся на его дитя Антониду, а Самойлов получил царскую милость в сто рублей и чин сотника.

Оправившаяся после болезни Ксения несмотря свое заточение в монастырь ни словом, ни делом не выказала обиду на государя и покорно склонив перед Дмитрием голову, согласилась стать его женой. Однако, столь легко добившись своей цели, царь был вынужден дальше предпринять ряд шагов, вызвавших серьезное волнение среди его окружения, бывших недругами семейства Годуновых.

Решение царя, под покровом ночи вернуть тело Бориса Годунова в Архангельский собор, озадачило и даже напугало их. Ещё больше масла в огонь подлил тот факт, что вместе с телом Бориса, в Архангельский собор были доставлены останки царя Федора Борисовича, а в Вознесенском монастыре было совершено перезахоронение тела матери царевны Ксении, Марии Григорьевны.

Богослужение над вновь обретенными царственными останками произвел митрополит Коломенский Пафнутий, по личному указу государя. Идя навстречу пожеланию Ксении, государь разрешил царевне присутствовать на этих похоронных церемониях, однако сам, предвидя негативную реакцию бояр, присутствовать на них не стал.

Когда же озабоченные событиями минувшей ночи они обратились к Дмитрию с вопросами, государь любезно развеял их страхи.

- Беря в жены царевну Ксению, мы намерены положить конец смуты в сердцах и душах своих подданных возникших в годы моего малолетства. Греховные дела Бориса мною осуждены и пересмотру не подлежат, однако выказывая уважение к своей невесте, мы отдали распоряжение перезахоронить её близких.

Слова государя были встречены гробовым молчанием бояр. Никто из них не высказал царю своего одобрения, но никто не посмел открыто ему перечить. После массовых казней заговорщиков и взятия Азова, спорить с царем победителем желающих не оказалось.

Другим действием со стороны Дмитрия, вызвавший «скрип» среди московских бояр, было избрание нового патриарха Русской Православной церкви. Естественно, придворные доброхоты возложили всю ответственность на Ксению, заявив, что царевна не хочет чтобы её венчал человек благословивший на царствование католичку Марину Мнишек и причастный к отправке её в монастырь.

Трудно сказать сколько в этих словах было правды, а сколько удачного совпадения. Сразу после возвращения государя из похода, к царю обратилось много священников, не желавших видеть грека на русском патриаршем престоле. Дмитрий живо откликнулся на этот призыв священнослужителей. Был срочно собран церковный Собор, который низвел грека Игнатия с патриаршего престола и выбрал на его место Казанского митрополита Гермогена. Который с радостью обвенчал царственных супругов в Успенском соборе Кремля.

В числе царских гостей на этой свадьбе были воеводы Пожарский, Шереметев и Скопин-Шуйский. Первым двум воеводам за верную службу Дмитрий присвоил чин думных дворян, а молодому Скопину-Шуйскому пожаловал чин ясельничего за взятие Азова.

Несмотря на громкую победу над турками, взятие Азова не столько укрепило положение Дмитрия Иоанновича в большой политике, сколько его серьезно осложнило. Так как, честно выполнив взятые на себя обязательства перед австрийским императором в борьбе с турецким султаном, он неожиданно оказался в этой борьбе один на один с могучей и огромной османской империей.

Люди Посольского приказа доносили государю из Праги, что из-за внутренних неурядиц с братом Матиасом император Рудольф начал переговоры с турками о заключении мира. Слава богу, дело это было не скорое и не быстрое. Императору следовало сохранить лицо, но активных действий против турок со стороны «цесарского двора» ожидать не приходилось. Не нужно было обладать семи пядей во лбу, чтобы понять, развязав себе руки на западе, султан незамедлительно обрушиться на своих обидчиков. Блистательная Порта обид никогда и никому не прощала.

Единственной хорошей вестью в этом деле было то, что персидский шах нанес сокрушительное поражение турецким войскам и полностью захватил Армению. Это гарантировало, что в ближайшее время турки не смогут послать огромное войско к Азову и не попытаются вернуть его силой и государь мог сосредоточить все свое внимание на западной границе своего царства.

Там, по всем признакам, следовало ожидать новой войны с Речью Посполитой. Обозленный отказом Дмитрия пустить в страну иезуитов и отдать черниговские и могилевские уезды, король Сигизмунд усердно варил одно гадкое варево за другим против русского царя.

Не имея возможности из-за рокоша польской шляхты и войны со шведами, открыто выступить войной против Московского царства, он трудился не покладая рук на дипломатическом фронте. Призывая шведского короля Карла к миру с Польшей, он щедрой рукой в качестве бонуса разрешал ему присоединить к землям своей державы Ижорские земли с Орешеком и Копорьем. Благо московское царство сейчас не такое крепкое, каким было прежде, да и на троне там сидит неизвестно кто. Одним словом колосс на глиняных ногах, толкни и он упадет.

Но не только шведов был готов навести на русскую землю польский король. В Самборе появился новый претендент, на московский престол, именовавший себя царевичем Дмитрием счастливо спасшийся в московской смуте. Его активно поддержала польская шляхта во главе со старостой велижским Александром Гонсевским. Королевский двор в отношении новоявленного русского царевича хранил полное молчание, но никто не одернул дворян решивших поддержать его притязания. Польша свободная страна и каждый её шляхтич может делать все, что он хочет.

Кроме этого, Тайный приказ сообщал государю, что в южных областях Московского царства началось брожение среди крестьян, недовольных тем, что государь увеличил срок урочных лет на полгода. Теперь срок розыска беглых крестьян составил пять с половиной лет и снова следы вели в Самбор, к пани Ядвиге Мнишек и её окружению.

Но не только одной войной приходилось заниматься Дмитрию в эти дни. Так подобно царю Ивану он отдал приказ вербовать в Германии и Голландии пушкарей, литейных дел мастеров, аптекарей, рудознатцев для отправки их морем в Архангельск. Кроме этого, государь отобрать молодых юношей для учебы в Голландии и Германии. Пример Бориса Годунова отправившего перед своей кончиной первую партию учеников Дмитрий посчитал дельной и решительно поддержал подобное начинание.

Впереди его ждало нелегкое правление, но царь был готов идти этой дорогой до конца, на благо Московского царства, его целостности и сохранения жизней своих подданных.

Глава VI. Большая малая война.

И снова май, и снова над Москвой звенят колокола, но только на этот раз звон их не радостный, а тревожный. Ибо столица провожала государя своего Дмитрия Иоаннович в поход против подлого вора и христопродавца Матюшки Веревкина всклепавшего на себя его царское имя.

Укрывшись в землях польского королевства, он во всеуслышание заявил, что является подлинным царевичем Дмитрием, чудесным образом, спасшимся сначала от ножей убийц Бориса Годунова, а затем в майской замятне прошлого года. Что, спасая свою жизнь от подстрекаемой Василием Шуйским озверелой толпы, вместе с верным слугой бежал из объятой смутой Москвы, найдя приют в землях польской короны. Что вместо него на царском троне сидит самозванец – Петр Борковский. Очень похожий на него лицом и фигурой, покорный слуга бояр Романовых и Шереметевых, нанявших его для этого черного дела. И что с божьей помощью и верных друзей товарищей, он собирается свершить праведное дело и вернуть себе отеческий престол.

Тайные люди доносили государю, что на самом деле этот самозванец поповский сын Матвей Веревкин и родом из города Быхова. До поры до времени спокойно учительствовал в Могилеве, где его случайно увидел на базарной площади ксендз Копелюшко лично общавшийся с царевичем Дмитрием во время его пребывания в Кракове и по Москве. Возвратившись в Варшаву, он немедленно доложил о сделанном открытии королевскому священнику Игнатию Стеллецкому, после чего учителя арестовали и под конвоем отправили в столицу. Там он пробыл около трех месяцев, после чего появился в Киеве и назвался царем Дмитрием. Его сразу поддержал ротмистр Лисовский, объявивший, что готов оружием добыть престол подлинному сыну Ивана Грозного.

Кроме этого, люди доносили, что вор только фигурой, ростом и волосами похож на царя Дмитрия, а в остальном полная тому противоположность. Голову держит набок, нос крючком, брови густые и говорит с заметным южным говором.

Под знамена самозванца собралось около двенадцати тысяч человек, большинство из которых были польские шляхтичи, со своими слугами и подданными. Многие из них к превеликой радости короля Сигизмунда покинули ряды рокоша, продолжавшего прочно связывать руки польского правителя.

Чтобы помочь самозванцу, Сигизмунд выпустил специальный манифест, согласно которому каждый из дворян кто был ранее предан королем проклятию и лишен чина и земель, за участие в рокоше, теперь вставший под знамена самозванца, получал полное королевское прощение. Также по указу короля ротмистр Лисовский получил чин полковника и полную власть над войском самозванца.

- Теперь у меня есть возможность поквитаться с русскими за польскую кровь, подло пролитую ими в Москве. Они у меня сторицей заплатят за каждую каплю, за каждую жизнь! – гордо говорил ясновельможий пан, энергично готовя шляхетское войско к походу на своих обидчиков.

В первой половине апреля, войско самозванца через Могилев двинулось к русской границе и, перейдя её, устремилось к Новгород-Северскому. Двигались «лисовики», так местные жители прозвали подручных пана Лисовского так быстро, как того хотелось самозванцу и его воеводе. Причина этой медлительности заключалась отнюдь не в большом обозе, без которого шляхтичи не мыслили свое участие в войне. Едва ступив на землю Московского царства, они столь основательно принялись грабить и разорять оказавшиеся у них на пути деревни и малые городки, что их можно было назвать «мамайцами».

Беда не приходит одна – гласит народная мудрость и вслед за быховским «истинным царем Дмитрием», из Самбора, на русскую землю надуло ещё одну напасть. Что по своей сущности представляла ничуть не меньшую, а может быть даже большую опасность для Русской земли.

Объявившийся в Самборе в самом конце лета 1606 года «царевич Дмитрий», которого сразу под свою опеку взял пан Гонсевский, к большой радости Москвы умер после одного обильного застолья в доме пани Ядвиге Мнишек. Естественно, пошли слухи, что коварные «московиты» отравили столь опасного для себя претендента на царскую власть. Однако пившие и евшие с самозванцем паны в один голос говорили, что «московский пес» не знал удержу в вине и еде, за что и поплатился своей никчемной жизнью.

Однако свято место пусто не бываете. Не успели справить по претенденту поминки, как в Самборе появился новый соискатель престола московского. Правда, на этот раз, он назвался царевичем Андреем Нагим, родственником Ивана Грозного. На престол он не претендовал, так как вида был самого не царского, но на роль «доброго», защитника крестьян от произвола бояр и помещика подходил, что называется по всем статьям. А чтобы добрый «царский родственник» смотрелся солидней, поляки определили ему воеводой бывшего беглого холопа Ивана Болотникова.

Несмотря на свое низкое происхождение, этот человек имел за плечами солидный боевой опыт, благодаря которому исколесил почти половину Европы. Поначалу он объявил себя сторонником государя Дмитрия Иоанновича, но после его указов о продления розыска беглых холопов быстро от него отрекся и пополнил приют всевозможных искателей крестьянской правды в Самборе.

По мере сокращения съестных запасов в замке у пани Ядвиги, все это славное воинство было вынуждено перекочевать в Белую Церковь, где обитало до весны, вынашивая планы «освободительного» похода на Москву. Когда же снега сошли и дороги подсохли, Болотников и Нагой перебрались за Днепр в Переславль, а оттуда двинулось на Путивль под лозунгом «Воли и справедливости для крестьян».

По пути к русской границе отряд Болотникова вобрал в себя много «черкасс» - лихих людей живущих в польских владениях по обе стороны Днепра и прочих любителей легкой наживы приграничных набегов. Общая численность этого воинства увеличилось до шести тысяч человек, большая часть которых была вооружена только холодным оружием.

Однако едва оно вступило на территорию Московского царства, как к ним немедленно примкнули местные севрюки, недовольные притеснением Москвы их прав. Они не только почти вдвое увеличили численность армии Болотникова, но и значительно усилили её, так как многие из них имели ружья, пищали и даже пистолеты. Государь сразу озаботился этим вторжением, так как был лично знаком с севрюками и ведал, на что они способны.

По его приказу в Путивль был отправлен с войском воевода Федор Шереметев, однако по пути он серьезно заболел и был вынужден вернуться в Москву, сдав командование войском второму воеводе князю Шаховскому.

Когда государю доложили об этом, он остался недоволен подобной заменой, так как хорошо знал военные способности князя. И как сильно за него не заступались бояре и многочисленные друзья князя, он решил заменить его молодым Скопиным-Шуйским.

- Молодой, да ранний – говорили царю осторожные советчики, совершенно не узнавая в нем прежнего Дмитрия.

- Молодой, да сильный! – отвечал им государь, - таким некогда на печи сидеть, да о девках мечтать. Им дело делать надо, пока сила есть да удаль молодецкая.

Князь Скопин-Шуйский покинул столицу в средине мая и вслед за ним наступил черед покидать с главным войском столицу и саму царю Дмитрию.

Перед тем как двинуться в поход, царь устроил смотр своему войску. Это поднимало значимость идущим в поход воинам и придавало уверенность тем, кто оставался в Москве. В их числе была и государыня Ксения Борисовна, в чреве которой уже зрел новый плод любви.

Следуя старым традициям, по этому случаю царь отправил богатый вклад в Троицкий монастырь. Пожелал, чтобы монахи неустанно молили господа о благополучном разрешении царицы наследником.

При этом, Дмитрий четко придерживался правила «Богу - богово, а кесарю - кесарево». Уходя в поход, он оставил царицу Ксению под тщательным присмотром сотника Мишки Самойлова. Его великий царь пообещал щедро озолотить, если с царицей будет все в порядке и спустить шкуру «ежели, что плохое случиться с царицей и её плодом». По этой причине Самойлов собирался дневать и ночевать возле покоев царицы Ксении, при этом исполняя обязанность коменданта Кремля. Под его командование был выделен почти целый полк стрельцов, которых злые языки тут же окрестили «самойловскими выкормышами». Так как Самойлов набирал их по собственному усмотрению, ставя на первое место верность и преданность государю.

Командовать войском, остающимся на защите столицы, было поручено воеводе Ивану Воротынскому. Хотя многие доброхоты пытались отговорить царя от подобного назначения, тот был тверд, в своем решении. Уединившись вместе с князем Воротынским для обсуждения сложившегося положения в связи с вторжением неприятеля, государь пришел к твердому убеждению, что воевода полностью предан ему и душой и телом.

Стоя под хоругвями в парадной броне и наблюдая, как мимо него, проходят пешие сотни стрельцов и конные отряды дворян, государь не мог нарадоваться их виду и числу. Особенно выделялся полк немецких наемников во главе с генералом Ротенфельдом. Благодаря его стараниям общая численность немецких наемников московского государя достигла четырех тысяч солдат. Новоиспеченный генерал очень надеялся, что это не предел и усиленно хлопотал о превращении полка в корпус.

Когда мимо государя, важно чеканя строй и дружно выкрикивая: - Хох! Хох! Хох! Кайзер Дмитрий! – прошли немецкие наемники, тот обратился к стоявшему рядом с ним воеводе малой руки князю Дмитрию Пожарскому. Несмотря на свои тридцать лет, он успел проявить себя в ратном деле и был отмечен вниманием царя из общей плеяды русских полководцев того времени.

- Хорошо идут, черти! – с определенной долей зависти воскликнул царь. - Любо дорого смотреть!

- Дорого, государь, ох дорого – незамедлительно откликнулся князь Пожарский, намекая на содержание наемников казной.

- Дорого, но необходимо. Скупой всегда платить дважды! – насупился государь, недовольный камешком в огород спасших ему жизнь и престол людей.

- Все ничего, да только любят господа немцы цены за свою службу задирать, а то ещё хуже. Чуть что не так, начинают угрожать, что уйдут от тебя к шведам или полякам, а то и вовсе к татарам. Неверный народец!

- Эти – верные. Эти – не разбегутся, - уверенно заявил ему Дмитрий, - на них у меня казны хватит, но во многом ты прав, тезка. Нам самим надо полки иноземного строя делать. Чтобы не хуже поляков, шведов и этих же немцев были, а даже лучше!

Было видно, что эта мысль давно терзает его ум, но не только военными делами был занят государь в эти дни перед походом. Перед самым выходом в поход, Дмитрий получил письмо из Германии от Ганса Фохта, которого он отправил в Европу за иноземными мастерами. Немец писал, что навербовал около ста человек нужных государю людей, что они готовы немедленно выехать в Московию и просил денег на дорогу. Дмитрий без малейшего колебания приказал казначею Митрохину отправить Фохту просимую им сумму денег, но при этом строго настрого запретил плыть на Русь через Балтику.

- Зная большую нелюбовь к нам со стороны наших высокородных братьев короля Карла шведского и Сигизмунда польского и их сильную настороженность к любой нашей попытке пригласить к нам на службу европейских мастеров. А также помня, как шведы и поляки чинили всевозможные препятствия отплытию на Русь людям набранным в Германии, по приказу моего батюшки царя Иоанна Васильевича, приказываю господину Фохту и его людям плыть к нам не через Балтику, а на голландских кораблях отправиться в город Архангельск. Путь далекий, но надежный, к тому, же может число мастеров желающих ехать к нам пополниться за счет голландцев – писал царь своему вербовщику, щедро добавляя денег для новых рекрутов и к огромному огорчению главного казначея Московского царства.

Наступивший новый год приносил ему одни расстройства и страдания, ибо проделал огромную прореху в сундуках московской казны. Установление новых курантов в Кремле и завершение постройки нового царского дворца. Подготовка к войне с самозванцами и набор немецких наемников, приглашение европейских мастеров, их содержание и переезд, было лишь частью затрат и расходов, приводивших в ужас казначея Митрохина.

Большие деньги были отправлены на обустройство вновь обретенных земель в устье Дона и крепость Азов. Взяв их под свою царственную руку, государь стремился показать своим и чужим, что свершенное им деяние – это всерьез и надолго.

Отдельной строкой в перечне государевых трат и расходов шли подарки донским казакам и их атаманам.

- Казаки, верные защитники моих южных рубежей. Они помогли мне взять Азов и моя совесть, не позволяет мне проявлять скупость в отношении них – говорил государь казначею всякий раз, когда то пытался уменьшить объем «подарков» посылаемых на Дон.

- Так ведь они лихие люди, государь. Недолго они будут помнить твое расположение и царскую милость. Пройдет время, и эти лиходеи все твои блага и милости забудут! Как пить дать забудут! – казначей истово перекрестился, но его телодвижения не убедили Дмитрия.

- Вот, чтобы не забыли и помнили им и надо помогать. На землю сажать будем и помогать обживаться. Сиделец куда злее и тверже дерется, чем тот, у кого только один конь да котомка.

- Так ведь у них главный завет: - С Дона выдачи нет. Сколько людишек с наших земель к ним утекло и ещё утечет? Опасное это дело казацкого зверя кормить.

- Беглых ловить лучше надо, а не на Дон кивать и руками разводить! – недовольно рыкнул казначею Дмитрий. - Турки нам Азов никогда не простят и на будущий год обязательно попытаются его отбить. Тут и к бабке ходить не надо. А войско мне нужно на западной границе, чтобы разобраться с «гостинцами короля Сигизмунда». Поэтому нам донцы и нужны как никогда прежде. Только они, способны защитить наши новые рубежи от турецкой сабли.

- Ну, а запорожцы? Им, то за что наши «поминки»!? Одна сплошная теребень и голь перекатная! Они точно не наша защита и опора! Хоть и православные, а с радостью пойдут хоть под короля польского, хоть под хана крымского, если те денег больше заплатят.

- В самую точку зришь, Митрохин. Вот чтобы их сабли не по нам гуляли, а по нашим врагам мы им «поминки» и посылаем.

- Так ведь денег нет, батюшка царь! Сам знаешь какие за прошлый год недоимки у нас большие, - взмолился к Дмитрию казначей. – Мы ещё от Азова, что у нас денег прорву сожрал не отошли, а ты ещё новые войны вести намерен. Помилосердствуй государь, не разоряй тратами казну свою без меры.

Пользуясь тем, что Дмитрий позволял своим приближенным спорить с ним по тому или иному вопросу, Митрохин хотел «образумить» государя, но его попытки оказались напрасны. У царя были свои, веские аргументы.

- Купцы Строгановы обещали нам деньгами помочь в обмен на пермские солевые прииски. Сибирский воевода хороший пушной выход прислал. Голландские купцы готовы наш пеньку, деготь и древесину на мачты в три раза больше закупать, чем покупают у нас англичане. А про персидский шелк я не говорю. С руками готовы вырвать и передраться из-за него, а ты говоришь денег нет, - передразнил царь Митрохина. - На худой конец, к монастырям за помощью обратимся. Пусть попы мошну свою порастрясут как следует ради благого дела – защиты земли Русской.

- Слыханное ли дело, с православных монастырей деньги брать, государь!? Твой родитель, дед и прадед вклады в них делали, а ты их обобрать хочешь. Ох, не по божески все это.

- Ты не путай божий дар с хреном, Митрохин. Вон сколько у монахов земель и угодий, счесть не перечесть. Царским владениям не уступают и все это, каждый год им хороший доход приносит. Христос велел делиться, вот пусть они не со мной, а с нашим многострадальным Отечеством и поделятся. Поди не обеднеют. На прокорм души, а не чрева алчущего хватит. А чтобы не говорили, что я у них деньги ради личной корысти забираю, урежем содержание царского двора.

- Да как можно, содержание двора урезать! Это же государству бесчестье! – изумился казначей.

- Бесчестье будет если мы Азов не удержим и Самозванца с Болотниковым не разобьем. Какой я государь, если своих подданных от татей защитить не смогу. А то, что год другой в старом платье походить придется так это ничего. Посольств великих у нас в ближайшее время не предвидится, а ради соседей наших поляков, турок и шведов, я в парчу и бархат одеваться не намерен. Мне вполне одного камзола хватит и не спорь! – решительно отрезал Дмитрий. - Вон Василий Блаженный в одних веригах круглый год ходил и все его не за вид уважали, а за праведность и скромность.

Несчастный Митрохин не знал, что тайно принимая у себя во дворце приехавших в Москву посланцев от запорожцев, государь обсуждал с ними такие вещи, от которых у казначея наверняка волосы встали бы дыбом. Царь намеривался создать из запорожцев реестровое войско, которое бы боролось с крымскими татарами, защищая южные земли Руси.

Стоит ли говорить, что идея Дмитрия была горячо поддержана и одобрена запорожской старшиной. Одно дело добывать себе пропитание и средства к существованию саблей и лихой удалью и совсем иное дело, когда ты воюешь, находясь на государевой службе. Получаешь за это деньги и высокое покровительство. Услышав слова государя о реестре, атаманы разом упали перед царем на колени и стали наперебой заверять его, что преданнее и честнее слуг у него нет, и не будет.

Когда же Дмитрий заявил, что намерен позволить запорожцы самостоятельно выбирать реестрового гетмана, при условии, что он будет православной веры и полностью верен московскому царю, радости казаков не было предела. Ибо каждый из царских гостей, если не видел себя гетманом Запорожья, то наверняка знал достойную кандидатуру на это высокое место.

Глава VII. Разгром Самозванцев.

Если постоянно думать о плохом, то это плохое обязательно случиться. С тех пор как государь покинул Москву, не было дня, чтобы он не думал о воеводе князе Шаховском. Он очень надеялся, что посланный им Скопин-Шуйский успеет догнать войско и заменит князя на посту командующего до того как оно встретит неприятеля, но этого не случилось.